*Лос-Анджелес, Калифорния. Шерман-Оукс, Магнолия-бульвар, 12428. 3–5 сентября 2010 года.*

Калифорнийское солнце не имеет ничего общего с робким утренним светом в России. Оно не ласкает, а врывается в комнату сквозь жалюзи с бесцеремонностью вышибалы, пришедшего за просроченным платежом. Разлепив веки, я уставился в безупречно белый, если не считать паутины трещин от люстры к окну, потолок. В ушах стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь стрекотом далеких цикад и низким гудением газонокосилки за пару кварталов отсюда.

Тело ощущалось молодым, мощным, чужим и почти уже родным одновременно. Я потянулся — мышцы откликнулись приятной, тягучей истомой, без малейшего намека на утреннюю скованность. Спасибо регенерации, эта опция работала безупречно. А затем мой взгляд скользнул ниже линии пояса. Одеяло топорщилось, подобно цирковому шатру на сквозняке.

— Доброе утро, боец, — хмыкнул я, обращаясь к внушительному рельефу под тканью. — Вижу, ты уже заступил на вахту. Похвальное рвение. В армии за такую стойку вне очереди на кухню отправляли, а здесь — всего лишь издержки биологии. Сосед из дома напротив, кстати, уже нервно задернул портьеры. Решил, должно быть, что я творю утреннюю молитву своему стояку. Не стану его переубеждать.

Я поднялся и совершил инспекционный обход жилища. Гостиная — продавленный диван-трансформер, стол и пара стульев. Всё родом из «Икеи»: бюджетно и агрессивно-уныло. Кухня радовала холодильником «Вихрь», гудящим, словно тяговая подстанция, плитой с застарелым черным нагаром на конфорках и микроволновкой, хранившей запахи сотен чужих разогретых ужинов. В холодильнике осиротело скучали пластиковая бутылка с водой и коробка яиц. Сунув нос внутрь упаковки, я уловил душок, какой бывает в помещении, где кто-то тихо скончался и не слишком торопится на собственные похороны.

— Завтрак чемпиона, — философски заметил я и отправил яйца в мусорное ведро. — Видимо, чемпиона по голодовке.

Я приблизился к окну. Бульвар предстал передо мной во всей своей стерильной красе: широкая проезжая часть, пальмы, подстриженные с точностью нейрохирурга газоны. Дом по левую руку — двухэтажный особняк в псевдоиспанском стиле, с терракотовой черепицей и манящей голубизной бассейна за кованой оградой. На крыльце возник женский силуэт в коротком халате цвета слоновой кости. Она наклонилась за утренней газетой, и ткань предательски задралась, демонстрируя мне и, вероятно, всей улице черные кружевные трусики с кокетливым алым бантиком и верхнюю часть того, что без преувеличения можно было назвать двумя совершенными, будто живущими своей жизнью, полушариями.

«Актриса погорелого театра, — подумал я, не отводя взгляда. — Наклоняется с таким надрывом, точно это последний экземпляр Камасутры на Земле. И задирает подол так, словно завтра метеорит уничтожит человечество и надо успеть блеснуть бельем».

Женщина распрямилась и невзначай поправила халат таким движением, что он распахнулся еще шире. Теперь я сумел разглядеть лицо: миловидное, с пухлым ртом, яркими зелеными глазами и тонкой сеточкой морщин вокруг них — свидетельством возраста и эмоций. Лет тридцать восемь, возможно, сорок. Волосы каштановые, до плеч, чуть влажные после душа. Заметив меня за стеклом, она улыбнулась — лениво и чуть хищно, как сытая кошка, заметившая мышь, но решившая пока просто поиграть.

Я проводил ее взглядом, привычно включая внутренний режим анализа. «Белая самка, возрастная группа 38–42. Дом дорогой, ухожен, но никаких признаков присутствия самца: вторая машина в гараже отсутствует, ботинок на веранде нет. Безымянный палец девственно чист. Через стекло видны детские фото, но ни одного мужского портрета в интерьере. Либо вдова, либо свежеиспеченная разведенка с алиментами и глубочайшим экзистенциальным вакуумом. И, судя по тому, как грациозно она складывалась пополам, этот вакуум требует срочного и плотного заполнения».

Перевел взгляд на дом напротив. В обрамлении гардин, как портрет в раме, застыл пожилой мужчина с армейской выправкой. Смотрел он на меня с таким отвращением, будто я лично и прямо сейчас осквернил его розарий. Обнаружив, что я его заметил, он резко дернул за шнурок, и шторы сомкнулись с тихим шорохом.

— И вам не хворать, сэр, — негромко сказал я пустоте. — Я ваш новый фактор раздражения на этой улице. Советую привыкнуть. А если процесс адаптации затянется — могу продемонстрировать фокус с внезапным исчезновением ваших гардин.

Я влез в боксерские шорты, напялил вытянутую майку и выскользнул на утреннюю пробежку.

Парк Ван-Найс приветствовал меня стерильными дорожками, пальмами и эвкалиптовым ароматом. Ранние бегуны — сплошь белые, упакованные в высокотехнологичную экипировку, которую в своей прошлой жизни я лицезрел исключительно в рекламных буклетах. Дамы в утягивающих лосинах, джентльмены в поло. На баскетбольном корте разминались подростки. Завидев мою тушу, они замерли. Один из них, с прической, отсылающей к клипам MTV, громко объявил:

— Смотрите, Шак вернулся в игру!

Компания неуверенно загоготала. Я не замедлил бега. Проносясь мимо, бросил через плечо: «Шак теперь читает рэп, постарел для беготни. А я бегаю по утрам, пока ваши мамки ставят вам Моцарта, чтобы выветрить из ваших голов тот шлак, что вы слушаете.» Вряд ли они уловили суть.

Они замолчали, явно не врубаясь, при чём тут Моцарт и их мамы. Один даже нахмурился и что-то зашептал другу на ухо — видимо, переспрашивал, кто такой этот Моцарт. Я ускорился и оставил их переваривать.

На турниках я выполнил выход силой с такой легкостью, будто весил не сто десять кило, а втрое меньше. Хохот на площадке стих. «Пусть думают, что я сейчас достану ствол и начну толкать наркоту. А мне просто хочется пить. И, желательно, найти кого-нибудь, кто объяснит, почему эти дети одеваются, как статисты из забытого клипа девяностых».

В этот момент я и заметил ее.

Женщина, лет сорока пяти, платиновая стрижка «под мальчика» и яркий, даже для похода в супермаркет, макияж. Спортивный топ героически сдерживал напор ее груди, которая колыхалась в такт бегу, подобно двум наливным пудингам. Лосины обтягивали ягодицы такого объема, что ткань, казалось, молила о пощаде и вот-вот лопнет по шву. Бежала она медленно, явно не ради кардио, и, встретившись со мной взглядом, запнулась почти демонстративно. Она поправила топ, вильнула бедром и протрусила мимо, окатив меня волной мускусно-ванильного парфюма.

Я провожал ее взглядом. «Блондинка за сорок пять. След загара на пальце светлее — кольцо снято относительно недавно. Бегает одна, в статусной форме, но без компаньонки. Классический типаж "ищущий самца помоложе и погорячее". Что ею движет? Жажда мести экс-супругу? Гормональный шторм? Или просто попытка доказать себе и подругам из книжного клуба, что она еще "ого-го"?»

Она пробежала мимо снова. И еще раз. На четвертом круге я решил прекратить этот цирк.

— Доброе утро, мэм. Отличная погода для марафона. Хотя, глядя на ваше усердие, я бы предположил, что вы готовитесь к соревнованиям по спортивному соблазнению соседей.

Она замерла, имитируя одышку и поправляя волосы, и улыбнулась белозубой, но какой-то слишком старательной улыбкой.

— О, вы у нас новенький? Я Шерил. Шерил Вандербильт. Обычно я знаю в округе каждого, кто способен передвигать ногами в такт, но вас вижу впервые. Видимо, совсем недавно переехали?

— Допустим, мэм. Джей. Рад встрече.

— Пожалуйста, просто Шерил. «Миссис Вандербильт» — это так чопорно, а я, знаете ли, терпеть не могу официоз. — Она сделала шаг навстречу, и запах ванили стал гуще. Взгляд ее ощупывал мои бицепсы, скользнул по торсу и задержался на уровне пояса, после чего она почти машинально прикусила нижнюю губу, будто совершая запретный ритуал. — Вы, верно, спортсмен? Такая конституция... внушает уважение. Прямо как с обложки журнала, только живая, а не фотошоп.

— Боксирую, — коротко обронил я.

— О, это объясняет... многое. — Она обмахнулась ладонью, хотя воздух был еще прохладен. — Знаете, в нашем районе такая тоска. Иногда хочется просто... поговорить с кем-то, у кого в голове не только гольф и портфель акций. Вы позволите записать ваш номер? Вдруг понадобится дельный совет по фитнесу. Или просто... компания для кофе.

В ее словах сквозила смесь откровенного вызова и какой-то щемящей, почти детской надежды. Я выдрал клочок из потрепанного блокнота (армейская привычка таскать его в кармане шорт), накорябал цифры и протянул листок. «Еще одна жертва фитнес-образования, — усмехнулся я про себя. — Ладно, номер у нее есть. Пусть теперь мучается неизвестностью. А я пока понаблюдаю за развитием драмы под названием "Отчаянная домохозяйка на пробежке"».

— Если решитесь — звоните, — сказал я вслух. — Только сразу дисклеймер: я не мастер великосветских бесед. Могу либо анекдот про Вовочку, либо краткий курс теории относительности. Второе, скорее всего, вы не осилите.

Она приняла бумажку, нарочито долго коснувшись моих пальцев своими, с легким, многозначительным поглаживанием.

— О, непременно наберу, — проворковала она. — Возможно, даже сегодня.

И удалилась, покачивая своими выдающимися объемами. Сзади ее лосины натянулись так, что я видел каждую деталь — два огромных полушария, перекатывающихся подобно спелым арбузам в авоське.

«Задница — огонь, — резюмировал я. — Интересно, чего ей на самом деле надо: совет, как подтянуть ягодицы, или чтобы их немедленно "подтянули" самым непосредственным образом? Ладно, пусть пока побегает, подумает о своем поведении. Может, за это время пробеж ит пару лишних марафонов вокруг квартала».

На обратном пути мне попалась еще одна бегунья — лет тридцати, короткие темные волосы, ноль косметики на лице и полное отсутствие интереса к пейзажу. Бежала сосредоточенно, сканируя пространство жестким взглядом, не свойственным обычной домохозяйке. «Коп или военная. Интересно, какого черта она делает в этом кукольном домике? Выгуливает служебную паранойю или ищет потерянный взвод?» Она даже не удостоила меня взглядом. Я это оценил.

После душа я загрузился в машину. Навигатора не было — только помятая карта, распечатанная в библиотеке, и обрывочная память тела, услужливо подсказывающая повороты.

Кампус Вестбрук Элит Колледж Преп — белоснежные корпуса, красная черепица крыш, пальмы, газоны, по которым хочется пройтись босиком. Испанский колониальный стиль в его самой приторной ипостаси — не учебное заведение, а декорация для сериала про богатых и бессмертных. Студенты: белые в наглаженных рубашках с воротничками, азиаты в лаконичном и очень дорогом повседневном прикиде, немногочисленные латиносы и черные в одежде попроще. Я в своей бесформенной толстовке с чужого плеча смотрелся здесь как бегемот в сувенирной лавке.

Кабинет академического куратора. Табличка: «Mrs. Harris — Academic Advising». Стук, шаг внутрь. За столом восседала сухопарая белая женщина лет пятидесяти с прической, достойной члена британского кабинета министров, и очками на цепочке, готовыми в любой момент сорваться в полет. Увидев меня, она поджала тонкие губы, словно я принес на подошвах не только пыль, но и все грехи Южного Централа.

— Мистер Уильямс. Присаживайтесь.

Я опустился на жесткий стул.

— Ваше зачисление — результат действия программы «Надежда и Возможность». Вы отдаете себе отчет в том, что это означает?

— Означает, что мне дали шанс, мэм. Примерно как в лотерее, только без крутящихся шаров и с кучей пунктов мелким шрифтом.

— Именно. И шанс этот крайне хрупок. Средний балл ниже «тройки» — грант аннулируется. Пропуск тренировок без документального подтверждения смерти родственника — то же самое. Мы вкладываемся в вас и ждем адекватной отдачи.

— Я вас не подведу, мэм. Обещаю не взрывать лабораторию и не устраивать джазовые импровизации в читальном зале.

— Поживем — увидим. — Она швырнула по столу лист с расписанием. — Английский у доктора Стерлинг. Особа строгая. Психология у профессора Хендерсона. Основы бизнеса — мистер Кларк. Анатомия — доктор Рид. Физическая культура — тренер Джонсон. И электив... «Судебное право». Необычный выбор для молодого человека с боксерскими амбициями.

— Хочу понимать, как устроена юриспруденция изнутри. Или хотя бы научиться грамотно заполнять полицейские протоколы на случай, если меня снова повяжут за то, что я слишком большой и черный в неподобающем районе.

Она посмотрела на меня долгим, нечитаемым взглядом поверх очков.

— Будьте аккуратнее с этим знанием, мистер Уильямс. Понимание законов не освобождает от ответственности за их нарушение.

Я кивнул, подхватил расписание и вышел. «В России меня бы просто отправили в свободное плавание и дали шанс выплыть самому. А тут целая государственная программа спасения утопающих. Силами самих же утопающих, но за казенный счет. Прямо как в старом анекдоте про пессимиста и оптимиста в дерьме».

Я выбрался во внутренний дворик с журчащим фонтаном и коваными скамейками. Студенты щебетали, пили латте из бумажных стаканов, смеялись над чем-то своим. Я шел, разглядывая архитектурные излишества, когда путь мне преградила троица.

В центре — здоровенный белый детина, почти с меня ростом, весом явно за центнер, с бычьим загривком и лицом, просящим кирпича. Брок Хардинг — действующий чемпион колледжа по боксу в тяжелом весе, местная прима и главный поставщик унижений для новичков. В памяти прежнего хозяина тела он отпечатался как объект страха и ненависти в равных пропорциях.

— О, гляньте-ка, кто выполз! — взревел Брок на весь двор. — Стипендиат из гетто. Ты дверью не ошибся, парень? Тут тебе не баскетбольная площадка, тут извилинами шевелить надо. Хотя... сильно сомневаюсь, что у тебя есть чем шевелить.

Свита заржала. Я замер и посмотрел на него с тем невозмутимым спокойствием, с каким смотрят на тявкающую шавку — знаешь, что укусит, но у тебя припасен хороший пинок.

— Шевелить извилинами я умею, — сказал я негромко. — Бить, кстати, тоже. Но тебе, кабанчик, лучше не проверять. Вдруг у тебя сотрясение случится, а у меня из-за этого проблемы с грантом? Неравноценный обмен. Давай-ка лучше обсудим, отчего при такой внушительной туше у тебя такая непропорционально маленькая голова. Это генетический сбой или банальная экономия на размере шапок? Только условие: если проспоришь — оформишь мне черный пояс по лицемерию. Судя по твоим взглядам исподлобья, у тебя уже второй дан.

Брок побагровел так, что я испугался за целостность его сосудов.

— Ты... ты у меня на ринге захлебнешься собственной кровью, щенок! Я тебя в порошок сотру!

— Всенепременно. Занесу это событие в свой ежедневник. Где-то между ланчем и разминкой. А пока — освободи проход, мне на занятия пора. И дыши носом, умоляю, а то у тебя лицо, как переспелый томат на курсе гормональной терапии.

Я обогнул его, даже не задев плечом, и зашагал дальше. За спиной Брок орал что-то нечленораздельное, но друзья уже успокаивали разбушевавшегося чемпиона.

У фонтана стоял коренастый латинос в футбольной форме и широко улыбался.

— Чувак, ты легенда. Только что прилюдно отправил Брока в глубокий нокаут. Я Хуанито, лайнбекер. Будем знакомы.

— Джей. — Я сжал его крепкую ладонь.

— Если что, я на твоей стороне. Этот увалень достал уже всех своим снобизмом. А ты мне нравишься. Шутишь, как апперкотом бьешь — неожиданно и в точку.

— Спасибо, взаимно. Как-нибудь расскажу анекдот про футболистов и лошадь.

В кафетерии стоял гомон и витал запах пережаренного масла. Я набрал еды по талонам — благо, грант покрывал базовое питание — и огляделся в поисках свободного места. Хуанито уже махал мне из дальнего угла. Я приземлился рядом.

— Ну, каково оно, первое утро в раю для белых? — спросил он, вгрызаясь в бургер.

— Ощущение, будто я новый экспонат в зоопарке. Только таблички «Руками не трогать» не хватает.

— Привыкай. Тут все на тебя пялятся. Особенно если ты выбиваешься из их пастельной гаммы. Я сам из Восточного Лос-Анджелеса, так что эту кухню знаю от и до.

— И как справляешься?

— Забиваю тачдауны и делаю вид, что мне плевать. А на деле — пашу как проклятый. Доказываю действием.

— Грамотный подход. Я, видимо, буду делать вид, что я агент под глубоким прикрытием. Или потерявшийся турист из Африки.

— Сойдет. Кстати, если нужен будет гид по злачным местам — я тот самый парень. Только матери моей не проговорись, она свято верит, что по ночам я штудирую учебники.

Я усмехнулся. И в этот самый момент мимо нашего стола прошествовала девушка. Смуглая кожа, тяжелая грива черных как смоль волос до пояса, огромные карие глаза в обрамлении пушистых ресниц. Простая футболка обтягивала высокую грудь, а джинсы подчеркивали округлые, крепкие бедра. Она несла поднос с салатом и водой и, проходя мимо, на кратчайшее мгновение поймала мой взгляд. Наши глаза встретились, и она тут же нырнула взглядом в свой поднос, а на смуглых скулах проступил едва заметный румянец.

— Кармен Родригес, — негромко прокомментировал Хуанито, заметив вектор моего интереса. — Учится на медсестру. Тут же подрабатывает в медпункте. Девчонка что надо. И, по-моему, ты произвел впечатление.

— С чего такие выводы?

— Она на тебя посмотрела. Кармен вообще редко удостаивает кого-то взглядом. Обычно все вокруг для нее — предметы интерьера.

Я сохранил эту информацию в отдельную ячейку памяти. «Медсестры — самый опасный тип женщин, — размышлял я. — Улыбаются ласково, шепчут "не бойтесь", а потом втыкают иглу по самую гарду. Кармен почти не улыбается. Это означает либо то, что она плохая медсестра, либо то, что уколы в ее планы пока не входят. И это тревожит сильнее».

После обеда я направился в спорткомплекс — монументальное сооружение с бассейном, тренажерным залом и профессиональным боксерским рингом. Отыскал кабинет тренера Марвина Джонсона.

Марвин — чернокожий мужчина около пятидесяти пяти, с благородной сединой на висках и руками, познавшими не один десяток тяжелых боев. Бывший профессионал. Он сидел за столом и просматривал записи спаррингов на ноутбуке, даже не подняв головы на звук открывшейся двери.

— Мистер Уильямс, — произнес он скрипуче. — Наслышан. Тренировался у покойного Джо, царствие ему небесное. Выступал за школу, засветился в уличных боях в Уоттсе, пять досрочных побед. Но уличная драка — это не бокс, сынок. Покажи, что ты умеешь.

Я переоделся и поднялся на ринг. Марвин надел рабочие лапы.

— Давай, покажи мне свой джеб.

Я начал работать. Не вкладываясь на полную мощность, но с той техникой, что была вбита в меня годами советской школы бокса. Джеб, кросс, хук, апперкот. Ноги пружинили, корпус доворачивался, защита оставалась плотной и непробиваемой.

Марвин резко остановил меня.

— Где ты этому научился? Это не уличный размахай. Это... либо кубинцы, либо русская школа.

Я пожал плечами, импровизируя на ходу:

— В Уоттсе жил один старик. Эмигрант из Союза. Говорил, в молодости подавал надежды. Он меня и натаскал. Бесплатно. Сказал, что если я не научусь боксировать по науке, то его земляки из Челябинска меня при встрече засмеют.

— Тебе повезло, парень. Старик знал свое дело. Ладно, Джей. Потенциал имеется. Будешь впахивать — может, и до чемпионства дотянешь. Но учти: в этой команде верховодит Брок Хардинг. Он сын спонсора программы. С ним лучше не конфликтовать открыто.

— Я не конфликтую, тренер. Я просто боксирую. И изредка травлю анекдоты.

Марвин крякнул, не то одобрительно, не то скептически.

— Ну-ну. Поглядим.

В углу зала, опершись бедром о шведскую стенку, стояла женщина — латиноамериканка лет тридцати восьми, подтянутая, мускулистая, но с очень аппетитными, пышными формами. Она внимательно наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц. Поймав мой ответный взгляд, она едва заметно улыбнулась уголками губ и отвернулась к своим бумагам, делая вид, что поглощена отчетами.

«Спортивный куратор? — предположил я. — Или просто любопытная кошка, пришедшая посмотреть на новую игрушку? В любом случае, интересно. Латиноамериканки — огонь, но с ними всегда куча родственников и католической вины в комплекте».

После колледжа я отправился в «Гелсонс» — супермаркет для тех, кто не привык экономить на качестве продуктов и безопасности. В Уоттсе я бы закупился в местной лавке за полцены, но там к покупкам мог прилагаться бесплатный нож в бок. Здесь было спокойно, но ценники вызывали нервный тик. Буханка хлеба — четыре бакса. «У них тут мука из золотой пыльцы, что ли? Или аренда помещения включает в себя зарплату личного психолога каждому покупателю?»

В очереди к кассе я нос к носу столкнулся с тем самым пожилым соседом-полковником. Он стоял с корзинкой, в которой сиротливо позвякивали консервы и бутылка бурбона, и смотрел на меня, как энтомолог на новый, неприятный вид насекомого в своей коллекции.

— Молодой человек, — процедил он ледяным тоном. — Надеюсь, вы в курсе, что в нашем сообществе существуют неписаные стандарты поведения. Никакого шума после десяти вечера, никаких подозрительных визитеров, никаких... эксцессов.

— Я тише воды, сэр. Прямо как мышка. Только крупная и темнокожая.

— Мышки не разъезжают на раздолбанных «Хондах» и не включают на полную громкость эту вашу... музыку.

— Я не слушаю «эту» музыку, сэр. Я предпочитаю классику. Моцарта, Баха. Иногда саундтреки из «Звездных войн». Это не считается нарушением конвенции?

Он лишь презрительно фыркнул и отвернулся всем корпусом.

С другой стороны ко мне неслышно подошла миниатюрная кореянка с мягкой, располагающей улыбкой. Она протянула пластиковый контейнер, от которого исходил резкий, пряный запах кимчи.

— Новый сосед, да? Я миссис Ким. Живу справа. Угощайся, домашнее кимчи, сама делала.

— Премного благодарен, мэм.

— Ты хороший мальчик, я вижу. Не обращай внимания на мистера Харрисона. Он старый ворчун, но не кусается. Мой муж держит химчистку на Вентура-бульвар. Заходи, если что, почистим твои вещи с хорошей скидкой.

Я поблагодарил и направился к кассе. Хоть одна живая душа здесь была мне искренне рада. И кимчи, судя по запаху, обещало быть термоядерным.

Вернувшись домой и разгрузив покупки, я вышел проверить почтовый ящик. И, разумеется, «совершенно случайно» столкнулся с соседкой слева. Она стояла на своем крыльце с лейкой в руках и с упоением поливала и без того залитые водой петуньи. Халат на ней был еще короче утреннего и при каждом движении норовил распахнуться, являя миру все новые участки кружевного белья.

— О, вы, должно быть, Джей! — Ее улыбка была соткана из меда и солнечного света, но глаза при этом оставались цепкими и оценивающими. — Я Мелисса. Мелисса Хейз. Добро пожаловать в наш тихий уголок. Как вам район?

— Взаимно, мэм. Район... оглушительно тихий. Непривычно после Уоттса. Там тишина наступает, только когда все спят. Или когда пальба стихает.

— О, я вас так понимаю, — она изобразила на лице глубокое сочувствие. — Вы, наверное, утомились с дороги и всей этой суетой с переездом. Знаете что? Приходите завтра утром на завтрак. Я пеку изумительные круассаны. И кофе у меня не из банки, а свежемолотый, колумбийский.

— Не хотелось бы вас утруждать, мэм...

— Какие пустяки! — Она всплеснула свободной рукой, и халат снова предательски поехал в сторону. — Мне будет только в радость. Честное слово.

— Хорошо, мэм. Во сколько?

— В восемь утра. И, прошу вас, зовите меня просто Мелисса. Или даже Мисси.

— Договорились... Мисси.

Она чуть порозовела, кивнула и скрылась в недрах дома, покачивая бедрами с амплитудой, достойной маятника Фуко. «Она меня сожрет, — мелькнула мысль. — Но перед этим накормит круассанами. Я, пожалуй, не против. Хотя есть ненулевая вероятность, что в начинке будут угрызения совести — ее или мои собственные».

Я уселся на продавленный диван и уставился в пустую стену. Деньги. Без них в этой стране ты — пустое место. Даже с даром мгновенной регенерации и членом, вызывающим профессиональную зависть у порноактеров.

«Итак, что мы имеем в сухом остатке? Стипендия на жратву — шесть сотен в месяц. Еще две сотни капает на бензин. Уже лучше, чем у среднего студента в России, но для Лос-Анджелеса — это уровень бедности. Нужен свой гешефт. Тренировки. Если наскрести хотя бы пять лохов по двести баксов за час, четыре раза в месяц... это выходит четыре штуки. Минус аренда церковного подвала — сотня. Минус топливо — еще сотня. Минус еда — две сотни. Чистыми — три с половиной куска. В месяц. Это больше, чем мать прежнего Джея зар абатывает за полгода, вкалывая сиделкой у капризных старух».

«Теперь по инвестициям. Биткоин. Пятьсот баксов сейчас — практически весь мой наличный резерв. Если старый кореш Джей Ти не накосячит, завтра у меня на кошельке осядет семь тысяч монет. А через несколько лет — состояние. Если, конечно, меня раньше не прист релят в Уоттсе или не заездит до смерти какая-нибудь голодная милфа. Второй вариант, если честно, выглядит более предпочтительным. По крайней мере, будет весело».

Я вытащил древнюю «раскладушку» «Моторола» и пролистал контакты. «Джей Ти (комп)». Нажал кнопку вызова.

— Йо, Дже-ей! — Голос в трубке звучал изумленно. — Ты чё, реально набрал? А я уж думал, ты зазнался после переезда в белые хоромы.

— Не дождешься. Слушай сюда. Ты в компах еще шаришь?

— Ну, шарить-то шарю... А чё конкретно интересует?

— Слыхал про биткоин?

Пауза. Потом Джей Ти заметно оживился:

— О-о, братан, ты туда же?! Я уже месяц форумы по крипте штудирую! Это же вещь! Цифровое золото, чувак! Хочешь взять?

— Хочу. Поможешь с оформлением?

— Без базара! Завтра в библиотеке колледжа пересечемся? У меня аккурат после обеда окно.

— Идет. И, Джей Ти... никому ни слова.

— Само собой. Крипта, она тишину любит. Как сварливая жена после скандала.

Я сбросил звонок. Первый шаг в светлое будущее сделан. «Цифровое золото, — мысленно усмехнулся я. — Звучит как название альбома рэпера, который никогда не выходил в офлайн».

Следующий номер в списке: «Мама». После трех длинных гудков трубку сняли, и я услышал усталый, но родной и теплый голос:

— Джей? Сыночек, как ты там устроился? Все хорошо? Никто не цепляется?

— Норм, мам. Обживаюсь потихоньку. Соседи тут... колоритные. Есть адекватные, есть экземпляры с тараканами в голове. Один дед на меня смотрит, будто я реклама средства от насекомых в его любимой церкви.

— Ты там поаккуратнее. Белые — они... ну, ты сам понимаешь.

— Мам, не все белые — исчадия ада. Мистер Дэвис был белым, а он мне помог.

— Мистер Дэвис — исключение из правил. А ты себя береги. И питайся нормально, не сиди на одних консервах.

— Я питаюсь, мам. В колледже кормят. Иногда даже съедобно.

— Вот и славно. И про Бога не забывай. Пастор Джонсон про тебя спрашивал. Велел передать, что ждет в воскресенье, если вырвешься.

— Приеду, мам. Обещаю.

— Люблю тебя, сынок.

— И я тебя, мам.

Я нажал отбой. «Любовь — это когда тебе звонят не затем, чтобы спросить, сколько ты заработал, а затем, чтобы узнать, поел ли ты. В Лос-Анджелесе о таком не спрашивают. Тут важно, во что ты одет и на чем ездишь. А поел ты или нет — никому не интересно».

Ровно в восемь я постучался в дверь дома слева. Мелисса открыла почти мгновенно, словно караулила у входа. На ней был струящийся шелковый халат оттенка выдержанного шампанского, под которым, судя по отсутствию линий белья, не было ровным счетом ничего. Волосы рассыпаны по плечам, на губах — мерцающий блеск. В воздухе витал коктейль из ароматов ванили, свежесваренного кофе и... едва уловимого запаха неуверенности.

— Джей! Милости прошу. Круассаны как раз подоспели.

Мы расположились на ее кухне — огромном пространстве с мраморными столешницами и барной стойкой, сверкающей хромом. Она наливала кофе, грациозно наклонялась за сахарницей, тянулась к салфеткам — каждое ее движение было мини-спектаклем, призванным заставить халат распахнуться и явить мне то ложбинку груди, то гладкий изгиб бедра.

Но я смотрел не только на тело. Я смотрел в ее глаза, когда она думала, что я отвлекся на круассан. В них плескалась не только похоть, но и липкий, въевшийся страх. Пальцы, сжимавшие чашку, чуть заметно дрожали. Она поправляла и без того идеально разложенные салфетки с нервной одержимостью.

— Мисси, — сказал я, отхлебывая отличный, надо признать, кофе, — у вас потрясающий дом. И круассаны просто тают во рту.

— Благодарю. Только дом великоват для одной. Дети живут с бывшим мужем, а я... предоставлена самой себе.

— Отчего же одна? Такая интересная женщина.

Она покраснела и поставила чашку на блюдце с тихим, но решительным стуком. На мгновение отвела взгляд в сторону, словно собираясь с духом, а потом заговорила — быстро, сбивчиво, будто прорвало плотину:

— Знаешь, Джей... мой супруг, бывший супруг, никогда не смотрел на меня так, как сейчас смотришь ты. Для него я была... элементом декора. Дорогой мебелью, которую задвинули в угол и забыли протирать пыль. Его интересовали исключительно молоденькие аспирантки с факультета, где он преподавал. А когда я пыталась его соблазнить, одеться покрасивее, он морщился и говорил, что я «уже не в том возрасте, чтобы выставлять напоказ свои прелести». И знаешь, что самое страшное? Я поверила. Два долгих года я жила с убеждением, что я — никому не нужная, отслужившая свой срок самка. Что мое тело — всего лишь оболочка для походов в супермаркет и подписания чеков на школьные обеды. Я стояла перед зеркалом и видела только изъяны: морщинки у глаз, намек на целлюлит, грудь, которая уже не смотрит в зенит, как раньше.

Она опустилась на диван, подобрав ноги. Потом посмотрела на меня — уже без кокетства, серьёзно и немного устало.

— У меня двое сыновей, Джей. Дилану десять, Коулу восемь. Они живут с отцом в Бель-Эйр, в доме с бассейном и теннисным кортом. Судья по семейным делам округа Лос-Анджелес решил, что «в интересах детей» остаться в привычной среде. Частная школа «Брентвуд», тренер по плаванию, логопед. Ричард нанял адвокатскую фирму «Митчелл, Силберберг и Кнупп» — это такие акулы, которые специализируются на разводах богатых. А я пришла с бесплатным юристом из женского кризисного центра. Угадай, кто выиграл опеку?

Она горько усмехнулась и сжала пальцах.

— Ричард никогда меня не бил. Он вообще редко бывал дома — вечно на сделках, в командировках, на благотворительных ужинах, где списывал налоги. Но он умел уничтожать по-другому. Годами повторял: «Ты просто домохозяйка, Мелисса. Твой диплом по истории искусств никому не нужен. Без меня ты никто». И я поверила. Я сидела в этом доме, водила детей в школу, нанимала садовника, заказывала продукты через «Инстакарт», и думала, что это и есть жизнь.

— Ты подала на развод? — спросил я.

— Да, потому что однажды Дилан спросил: «Мам, а почему ты никогда не смеёшься?» И я поняла, что не помню, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме усталости и пустоты. Я подала на развод не из-за измен — хотя, думаю, они были, просто Ричард умеет заметать следы. Я подала, потому что испугалась: пройдёт ещё десять лет, дети вырастут и уедут в колледжи, а я останусь одна в этом склепе с ипотекой и коробкой «Прозака».

— Сейчас я вижу мальчиков раз в две недели, с пятницы по воскресенье. Если Ричард не придумывает очередную причину «задержать их» — то у Коула аллергия, то у Дилана важный матч по лакроссу. Я сижу у окна с приготовленным ужином и жду, пока его водитель привезёт их к моему дому. А в будни — тишина. Этот дом стал моей тюрьмой. Я перестала понимать, кто я. Просто женщина тридцати восьми лет с просроченным абонементом в йога-студию и пустым холодильником.

Она подняла на меня глаза, и в них читалась не жалость к себе, а холодная, отчаянная решимость.

— А потом я увидела тебя. Огромного, молодого, чёрного, из Уоттса. Ты вышел из своей ржавой «Хонды» и потянулся, как зверь. И что-то внутри меня щёлкнуло. Я вдруг поняла: я хочу, чтобы меня хотели. Не как мать его детей, не как бывшую жену Ричарда Хейза, не как «ту женщину из Шерман-Оукс с неудачным разводом». А просто как женщину. Хочу, чтобы моё тело снова что-то чувствовало, кроме усталости. Хочу, чтобы меня трахали так, чтобы я забыла, какой сегодня день недели.

Она замолчала, переводя дыхание, и её пальцы нервно теребили пояс халата.

— Я не ищу спасителя, Джей. Я не прошу тебя жениться на мне или решать мои проблемы. Я просто хочу чувствовать себя живой.

Она резко встала, подошла к кофемашине и «совершенно случайно» опрокинула на свой халат чашку с остатками кофе. Это была плохая актерская игра, достойная дешевой мыльной оперы, но сейчас, видя ее дрожащие руки и отчаянную мольбу во взгляде, я понимал: за этим неуклюжим жестом стоит не просто похоть, а истеричная, выстраданная попытка доказать самой себе, что она еще способна вызывать желание. Что она не прозрачная.

— О, я такая растяпа! — Она стянула халат, оставшись в одном комплекте черного кружевного белья. Грудь вздымалась часто и высоко, соски отвердели, проступая сквозь тонкую ткань. — Джей, прости, мне срочно нужно переодеться...

Но она не двигалась с места. Стояла напротив и смотрела на меня с этой дикой смесью надежды и панического страха быть отвергнутой. В ее взгляде читалась безмолвная мольба: «Пожалуйста, только не отворачивайся. Скажи, что я все еще могу быть желанной. Или хотя бы сделай вид, что я существую».

Я медленно поднялся, сократил расстояние и, взяв ее за подбородок, заставил запрокинуть голову и встретиться со мной глазами.

— Мисси. Послушай меня внимательно. Ты красивая женщина. И ты не старая. Ты зрелая, как хорошее, выдержанное вино. И да, я тебя хочу. Но не прямо сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты сама в это поверила. Потому что если ты не поверишь в собственную привлекательность, то даже самый умопомрачительный секс будет просто набором механических фрикций. А вечером... вечером я приду и докажу тебе это на деле. Так, что у тебя не останется ни единого сомнения. В любви, как и в боксе, детка: сначала пропускаешь удар, потом падаешь на настил, а потом — встаешь и идешь дальше. Главное — не залеживаться. Иначе рефери отсчитает до десяти, и бой будет окончен.

Она всхлипнула и уткнулась лицом в мою грудь. Я гладил ее по шелковистым волосам, чувствуя, как по ее телу волнами пробегает дрожь — не от холода, а от прорвавшихся наружу эмоций. Она что-то шептала, то ли слова благодарности, то ли проклятия в адрес бывшего мужа-импотента.

— Ты... ты исчадие ада, — выдохнула она наконец.

— Нет. Я просто умею ждать. И тебя научу. Это как с хорошей выпечкой, Мисси: тесту нужно время, чтобы подняться, прежде чем отправлять его в печь.

Я поцеловал ее в лоб, развернулся и вышел, оставив ее стоять посреди роскошной кухни в одном белье и с бешено колотящимся сердцем. «Я только что добровольно отказался от секса с женщиной, которая была готова отдаться мне прямо на этом мраморном островке. Кто я после этого — святой или клинический идиот? Впрочем, вечером я исправлю это досадное недоразумение. И, кажется, процесс ее реабилитации уже пошел — по крайней мере, она перестала извиняться за каждый свой вдох».

Я отправился в Уоттс, к церкви «Новая Надежда». В подвале, где я пришел в себя два дня назад, все так же пахло застарелым потом, резиной ринга и сырым деревом. Стены украшали выцветшие постеры великих боксеров прошлого — Тайсон, Холифилд, Рой Джонс. Я нашел пастора Джонсона — чернокожего мужчину под шестьдесят, с усталыми, но по-прежнему добрыми глазами.

— Джей! — Он крепко обнял меня. — Рад тебя видеть в здравии, сынок. Как проходит твоя новая жизнь среди белых?

— Тихо, пастор. Слушайте, у меня к вам деловое предложение. Я хочу арендовать этот подвал под секцию. Платные тренировки по боксу. Смогу отстегивать общине сотню долларов в месяц.

Пастор задумчиво оглядел старые груши, потертый ринг и гору пыльных матов.

— Знаешь, Джей, когда старина Джо покинул этот бренный мир, я был уверен, что его подвалу уготована судьба склада забытых вещей. Пыль, паутина, мыши. А тут приходишь ты и хочешь вдохнуть в него новую жизнь. Джо, упокой Господь его душу, был бы счастлив. Он, наверное, сейчас на небесах заключает пари с апостолом Петром, что его парень станет чемпионом.

— Я не Джо, пастор. Я буду берать за тренировки деньги.

— И правильно делаешь. Всякий труд должен быть вознагражден. — Он помолчал, поскреб седой подбородок. — Сто долларов в месяц. Но с одним маленьким условием.

— Слушаю.

— Заходи иногда на воскресную службу. Не ради меня — ради матери. Она очень переживает, что в твоем новом белом раю ты забудешь дорогу к Господу.

— Я не забуду, пастор, и обязательно приду. Даю слово.

Он улыбнулся и протянул мне связку ключей.

— Тогда с Богом, сынок. И да пребудет с тобой Его благословение. Даже если ты в Него не особо-то и веришь. Подвал церкви — место намоленное. Где еще учить белых парней драться? Это и богоугодно, и забавно.

Я набрал Терри.

— Терри, есть дело. Нужна грубая мужская сила. Поехали забирать маты и грушу.

— Куда намылился?

— На сайте частных объявлений нашел бэушное оборудование за сто пятьдесят баксов. Поможешь дотащить?

— Только если после этого ты проставишься пивом. И, может, расскажешь, как у тебя выходит находить такие выгодные варианты. У тебя талант к экономии, прям как у моей бабули.

— Заметано.

Мы встретились у спортивного магазина. Терри подкатил на своем видавшем виды «Шевроле». Мы загрузили маты, тяжеленную грушу и тренировочные лапы. Терри пыхтел и кряхтел, но дело свое знал.

— Слышь, Джей, а ты вообще рамсы попутал? Тренировать белых мажоров за двести баксов в час. Раньше бы ты им морды бил просто так, из спортивного интереса, а теперь бабки за это снимаешь.

— Времена меняются, Терри. И я меняюсь вместе с ними. А ты?

— Я? — Он задумался на мгновение. — Я, наверное, тоже однажды изменюсь. Но пока что мне нравится намывать чужие тачки и угорать над твоими приключениями. Это как бесплатное развлечение в пакете с платной мойкой.

— Ну, хоть в этом стабильность.

В два часа дня я уже сидел в библиотеке колледжа. Джей Ти поджидал меня за одним из компьютеров в дальнем углу. Рядом с ним примостилась миниатюрная азиатка с ноутбуком и серьезным лицом — Эмили Чен, как он ее представил.

— Джей, это Эмили. Она натуральный гений в математике и кодинге. Поможет нам не влететь в какую-нибудь финансовую пирамиду. Я ее привлек, потому что сам до ужаса боюсь нажать не туда и случайно купить биткоины у нигерийского принца.

Эмили поправила очки в тонкой оправе и уставилась на меня с холодным скептицизмом.

— Я провела предварительный анализ. С учетом текущей сложности майнинга и запланированного ограничения эмиссии, если биткоин сможет занять хотя бы узкую нишу средства обмена, его курсовая стоимость имеет потенциал для роста в сотни раз. Но это очень большое «если». Примерно такое же, как если бы мой кот научился играть в шахматы.

— Я в это верю, — отрезал я.

— На каком основании? — она прищурилась.

— На том простом основании, что мир не стоит на месте. Люди устали от диктата банков, от бесконечных кризисов. Им нужен альтернативный путь.

— Это эмоциональный аргумент, а не научный расчет.

— Это жизненный опыт, Эмили. А он иногда весит больше любых формул. Как, например, опыт, подтверждающий, что упавший бутерброд всегда приземляется маслом вниз.

Она лишь пожала плечами, но спорить перестала.

Джей Ти запустил с флешки программу для анонимного доступа, вышел на форум криптоэнтузиастов и нашел объявление от продавца с ником «BitcoinFX»: «Продам 7000 BTC по 7 центов за монету. Оплата через электронную платежную систему или ВебМани».

— Вкидываем пять сотен баксов, — скомандовал я.

Джей Ти списался с продавцом, тот в ответ скинул адрес кошелька. Я залогинился в свой аккаунт в платежной системе, привязанный к стипендиальной карте. Пятьсот долларов — практически весь мой свободный кэш. Я нажал «Отправить».

Транзакция зависла на несколько томительных секунд. Мы все трое, не дыша, пялились в монитор. Эмили нервно барабанила пальцами по столу. Джей Ти кусал губы.

— Подтверждено, — выдохнул он, когда статус сменился.

Баланс моего кошелька обновился: 7142.857 BTC.

— Ну вот, — констатировал я. — Теперь я либо гений, опередивший время, либо самый большой дурак в этой комнате. Покажет время.

— Я бы поставила на дурака, — не удержалась Эмили, но уголки ее губ дрогнули в полуулыбке. — Однако... статистически ненулевой шанс на успех у тебя имеется. Примерно такой же, как выиграть в лотерею, предварительно скупив все билеты.

— Спасибо за поддержку, Эмили. Ты настоящий друг.

— Я тебе не друг, а приглашенный консультант. — Она снова поправила очки. — Но если твоя безумная авантюра выгорит, можешь купить мне новый ноутбук в знак признательности.

— По рукам.

Джей Ти радостно хлопнул меня по плечу.

— Слышь, Джей... Спасибо, что вписал меня в эту тему. Я там сидел в своей каморке, кодил на разваливающемся старье и чувствовал себя никому не нужным лузером. А тут появляешься ты и говоришь: «Помоги». Это, блин, очень много для меня значит. И еще... — Он замялся, отведя взгляд. — Ты помнишь, как в старшей школе ты сломал нос тому ублюдку, который отжал у меня деньги на обед?

— Смутно припоминаю, — соврал я. Память Джея услужливо подкинула картинку: щуплый Джей Ти в очках с толстыми линзами, трое отморозков и Джей, влетающий в гущу драки, словно разъяренный носорог.

— А я вот не забыл. Ты тогда сказал: «Мы выкарабкаемся вместе, брат». И я хочу выкарабкаться вместе с тобой сейчас. Если эта биткоин-тема реально взлетит — давай станем партнерами. Идет?

— Идет. — Я пожал его влажную от волнения ладонь.

Мы с Терри снова спустились в подвал церкви. Расстелили маты, водрузили на крюк тяжелую грушу, прикрутили к стене лапы. Я достал маркер и на обрывке картона вывел: «J-WATTS BOXING. $200/ЧАС. БЕЗ ПОНТОВ». Пришпандорил табличку к стене.

— Стильно, — оценил Терри. — Теперь ты прям официальный бизнесмен. Осталось дело за малым — найти клиентов. Может, дадим рекламу в церковной воскресной газетенке? «Бокс с божьего благословения».

В шесть часов вечера заверещал мобильник. Номер незнакомый.

— Алло?

— Джей? Это Шерил Вандербильт. Мы познакомились сегодня утром на пробежке.

— Помню, мэм. Вы еще коллекцию леггинсов демонстрировали.

На том конце провода повисла секундная пауза, а потом она заговорила — уже совсем другим, лишенным кокетства тоном:

— Мой сын, Кайл, учится с вами в колледже. Он... он очень хочет заниматься боксом, но дико стесняется. Мой бывший муж вечно унижал его, называл слабаком и жирным увальнем. Кайл увидел вас сегодня в спортзале и сказал мне: «Мам, вот этот парень — настоящий боец. Я хочу быть похожим на него». Я редко слышу от него такие слова. Обычно он молча сидит в своей берлоге и режется в свои бесконечные игры.

— Я понимаю, о чем вы, мэм.

— Я знаю, это дико выглядит — звонить незнакомому человеку и просить о таком. Но я заплачу. Я готова заплатить любые деньги. Я... я прошу вас, Джей. Помогите моему сыну снова поверить в себя. Умоляю вас.

В ее голосе прорвалась такая неприкрытая, искренняя материнская боль, что я просто не мог отказать.

— Хорошо, миссис Вандербильт. Пусть подъезжает сегодня к 18:30. Адрес я сейчас скину в смс.

— Огромное спасибо! — В трубке послышался вздох неподдельного облегчения, а затем ее голос снова приобрел знакомые бархатные нотки. — И, Джей... может быть, после тренировки мы могли бы выпить по чашечке кофе? Обсудили бы прогресс Кайла, так сказать...

«Ага, вот теперь я слышу ту самую Шерил с пробежки, — усмехнулся я про себя. — Похоже, она решила убить двух зайцев одним выстрелом: сына научит бить морды, а сама, возможно, получит пару-тройку уроков анатомии».

— Поглядим, мэм. Как карта ляжет.

Ровно в половине седьмого к церкви подкатил серебристый седан БМВ. Из него выбрался Кайл — высокий, рыхловатый парень в дорогом, но сидящем на нем как-то нелепо спортивном костюме. Он нервно озирался по сторонам, прежде чем спуститься в подвал.

— Йоу, Джей! Я готов к хардкору, бро!

Я смерил его ледяным взглядом.

— Во-первых, не «йоу». Во-вторых, не «бро». В-третьих, хардкор — это когда в тебя палят из автоматического оружия. А то, чем мы тут будем заниматься, называется физическая культура. Начинаем с разминки.

Кайл сразу сдулся, но послушно встал рядом. Я гонял его битых полчаса: прыжки, отжимания от пола, приседания с выпрыгиванием. Он быстро выдохся, побагровел и взмок.

— Чувак, ты вообще человек? — просипел он, хватая ртом воздух. — Ты прям как этот... Терминатор!

— Я — продукт систематического труда. И ты сможешь стать таким же, если перестанешь ныть. Нытье, Кайл, сжигает калории исключительно в воспаленном воображении.

Потом мы перешли к работе на лапах. Кайл махал руками, словно отбивался от роя пчел. Я корректировал его стойку, показывал, как правильно выбрасывать прямой удар, как вкладывать в него вес тела, доворачивая корпус.

Через час он уже едва держался на подкашивающихся ногах, но в его глазах горел яростный, почти фанатичный огонь.

— Зачем тебе все это, Кайл? — спросил я, когда мы уселись передохнуть на старые маты. — Зачем тебе бокс?

— Отец... он всегда считал меня ни на что не годным. Толстый, ленивый, безвольный. Хочу доказать ему, что это чушь.

— Бокс — это не про то, чтобы кому-то что-то доказывать. Это про преодоление самого себя. Если выйдешь на ринг с мыслью «сейчас я покажу папочке» — проиграешь в первом же раунде. Боксируй для себя. Ради того, чтобы стать лучшей версией себя самого.

Он задумался, переваривая услышанное.

— Ты прав. Спасибо, Джей.

Он вытащил из бумажника две хрустящие стодолларовые купюры и протянул мне. Я взял, аккуратно сложил и убрал в конверт.

— Следующая тренировка через два дня. Перед занятием никакой жирной жратвы — вывернет наизнанку.

— Понял! — Он ушел окрыленный, чуть ли не пританцовывая, несмотря на усталость.

Терри, наблюдавший за всем этим действом из темного угла, заржал:

— Белый хлебушек. Но пацан, похоже, неплохой. Я-то думал, он сломается на втором отжимании.

— Нормальный пацан. Просто ему никто никогда не объяснял, что значит быть мужиком.

Я вернулся домой, приготовил незамысловатый ужин из куриной грудки с рисом, поел и плюхнулся на диван. Врубил старенький телевизор. В новостях крутили стандартный набор: безработица в Калифорнии бьет рекорды, президент сулит золотые горы в виде реформы здравоохранения, а эксцентричный миллиардер Тони Старк анонсирует очередной технологический прорыв в области чистой энергетики. На экране мелькнул его снимок — холеное лицо с бородкой, костюм за десятки тысяч долларов.

«Значит, Железный Человек существует в этой реальности, — отметил я про себя. — Что ж, это означает, что и прочие персонажи комиксов где-то рядом. Надо быть аккуратнее с демонстрацией своей регенерации. А то еще примут за мутанта, посадят в клетку и начнут тыкать иголками. Хотя, может, возьмут в Мстители по блату? Но туда, поди, резюме по почте отсылать надо».

Я бросил взгляд на часы: половина девятого вечера. Пора навестить Мелиссу.

Я уже натягивал чистую футболку, когда в дверь коротко, но настойчиво постучали. Стук был тихим, словно стучавший боялся потревожить бдительного полковника Харрисона, но при этом в нем чувствовалась лихорадочная спешка. Я открыл.

На пороге, кутаясь в уже знакомый шелковый халат цвета шампанского, стояла Мелисса. В одной руке она держала бутылку красного вина, в другой — два бокала на длинных ножках. Ее глаза лихорадочно блестели в полумраке — то ли от пары глотков, принятых для храбрости, то ли от невыплаканных слез, то ли от нервного возбуждения, граничащего с истерикой. Дышала она часто и неглубоко, грудь ходила ходуном, и под тонким шелком отчетливо проступили набухшие соски. От нее исходил густой, пьянящий коктейль ароматов: ванильные духи, мускусный запах разгоряченного женского тела и... легкий, сладковатый химический оттенок силиконовой смазки.

— Я больше не могла, — выпалила она, перешагивая порог. — Весь этот бесконечный день я только и делала, что думала о тебе. Не могла ни есть, ни уснуть, ни даже смотреть этот дурацкий телевизор. Сидела у окна и караулила, когда ты вернешься. И... кое-что для тебя приготовила.

Она выпустила из пальцев пояс халата, и шелк мягко стек к ее ногам, обнажая комплект черного кружевного белья — бюстгальтер с открытыми сосками и крохотные трусики-стринги с алым бантиком. Но мой взгляд тут же прикипел к детали сзади. Мелисса повернулась, и я увидел: между ее округлых ягодиц, плотно охваченное колечком ануса, торчало основание анальной пробки из матового черного силикона, увенчанное красным стразиком. Пробка была внушительных размеров — сантиметров двенадцать в длину и толщиной в три пальца у основания.

— Я вставила ее сразу после того, как ты ушел утром, — прошептала она, и ее щеки залил густой румянец, в котором смешались стыд и возбуждение. — Ходила с ней целый день. В супермаркет за продуктами, по дому, даже когда ждала тебя у окна. Каждое чертово движение, каждый шаг, каждое прикосновение к стулу — она была внутри, распирала меня изнутри, и я думала только об одном: как бы я хотела, чтобы на ее месте был твой член. Ты не представляешь, что это за пытка — ходить с туго набитой задницей, истекать соком и знать, что ты еще не вернулся. Я трижды меняла трусики, потому что они становились насквозь мокрыми просто от мысли о тебе.

Я рванул ее на себя и впился в губы жадным, требовательным поцелуем. Ее язык скользнул мне в рот — горячий, податливый, с отчетливым привкусом терпкого красного вина. Я подхватил ее на руки, внес в гостиную и опустил на диван. Провел ладонью по ее ягодицам, нащупал основание пробки и легонько надавил. Она застонала, прогибаясь в пояснице. Я чувствовал, как игрушка слегка смещается внутри нее, как сфинктер конвульсивно сжимается вокруг гладкого силикона.

— Снимай белье, — приказал я хрипло. — Но пробку оставь. Пока что.

Она послушно скинула лифчик, стянула промокшие насквозь трусики. Ее грудь качнулась — тяжелая, упругая, с крупными темно-розовыми сосками, сейчас затвердевшими до состояния маленьких камешков. Живот плоский, но по-женски мягкий, с едва заметной складочкой, когда она наклонялась. Внизу, в аккуратно подстриженном сердечке, блестела обильная, вязкая влага, уже проложившая дорожки по внутренней стороне бедер. Я опустился перед ней на колени, развел ее ноги шире и втянул носом ее запах — терпкий, мускусный, с отчетливыми нотами той самой клубничной смазки. Провел языком вдоль набухших половых губ, собирая ее соки, и она вскрикнула, вцепляясь пальцами в мои волосы.

— Ты уже течешь, как сука во время течки, — прорычал я, отрываясь от нее. — Хочешь, чтобы я вытащил эту затычку и выебал тебя по-настоящему?

— Да... умоляю... вытащи ее и засади мне свой хер! — простонала она, теряя остатки самообладания.

Я взялся за основание пробки и медленно, с оттяжкой, потянул. Ее анус растянулся, выпуская толстый силиконовый снаряд с непристойным влажным хлюпаньем. Пробка вышла, и я увидел, как ее дырочка зияет, не спеша закрываться — хорошо подготовленная, щедро смазанная, готовая принять меня. С пробки свисала тягучая нить прозрачной смазки, смешанной с ее собственной секрецией. Я отбросил игрушку в сторону и поднялся на ноги.

— А теперь иди ко мне.

Я спустил джинсы, и член, словно освобожденный из заточения зверь, вырвался на свободу — двадцать пять сантиметров плотной, как дуб, темно-коричневой плоти с выступающими венами. Головка лоснилась от предэякулята, набухшая, пурпурная, словно готовая взорваться. Мелисса смотрела на него с каким-то первобытным благоговением, ее рот приоткрылся сам собой.

— Это не член, это стенобитное орудие, — выдохнула она. — Ты меня порвешь этим бревном.

— Не порву, — усмехнулся я. — Ты сама скоро будешь умолять войти еще глубже.

Я поставил ее на четвереньки на диване. Она уперлась ладонями в спинку, выгнула поясницу, и ее ягодицы — два огромных, спелых полушария — вознеслись передо мной. Я развел их в стороны и приставил пульсирующую головку к ее мокрому, истекающему соком входу. Она была такой скользкой, что я вошел на всю длину одним мощным, беспрепятственным толчком. Член погрузился в нее, как поршень в идеально смазанный цилиндр, раздвигая тугие стенки и упираясь прямо в шейку матки. Я почувствовал, как головка коснулась плотного кольца — самого входа в матку, и Мелисса издала пронзительный, гортанный крик.

— О да-а-а! Ты проткнул меня насквозь! Твой хер у меня в матке! Я чувствую, как он распирает меня изнутри!

Я начал двигаться. Медленно, но с чудовищной силой, так, что каждый толчок завершался громким шлепком моих бедер о ее ягодицы. Я занес руку и с размаху опустил ладонь на ее левую ягодицу. Звук разнесся по комнате, словно пистолетный выстрел. На белоснежной коже тут же расцвел алый отпечаток, и она взвизгнула, подавшись вперед.

— Тебе нравится, когда тебя шлепают, грязная ты шлюха? — прорычал я, нанося новый удар по правой ягодице.

— Да! Шлепай меня! Сделай мою задницу красной, как флаг! Трахай меня, как дикое животное! Я твоя грязная белая сучка, и я хочу, чтобы ты выебал меня до потери сознания!

Я ускорил темп, входя в нее снова и снова. Член ходил, как паровой молот, а мои яйца ритмично шлепались о ее мокрую, истекающую соками промежность. Ее стоны переросли в непрерывный, срывающийся крик. Я чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг моего ствола, а головка при каждом толчке упирается в шейку, словно стремясь пробить ее насквозь. Мелисса кричала, уткнувшись лицом в спинку дивана, и ее голос срывался на сиплый хрип.

— Я сейчас кончу! Залей меня! Залей мою матку своей спермой, прошу!

Я резко вышел из нее, и она застонала от внезапной опустошенности. Развернул ее лицом к себе, уложил на диван, закинул ее длинные ноги себе на плечи и вошел снова, теперь глядя прямо в ее обезумевшие глаза. Ее лицо было мокрым от слез и пота, макияж превратился в размазанную абстракцию, но она была в этот момент невероятно прекрасна — раскрасневшаяся, с припухшими искусанными губами и взглядом, полным дикой, необузданной похоти.

— Давай же, кончи в меня! Заполни меня до самого горла! — кричала она, уже не контролируя громкость.

Я взорвался. Мощные, тугие струи спермы ударили в глубину ее лона, заливая матку, переполняя ее и вытекая наружу по моему все еще пульсирующему стволу. Я чувствовал, как мой член сокращается, словно пожарный брандспойт, закачивая в нее горячую, густую жидкость. Она тоже забилась в волнах оргазма, впиваясь ногтями в мою спину, ее тело содрогалось в конвульсиях, и она кричала до тех пор, пока голос окончательно не сел.

Я вышел из нее. Из растянутого, зияющего входа тут же потекла густая белая струйка, смешанная с ее прозрачными соками. Она лежала, безвольно раскинув ноги, и тяжело, прерывисто дышала.

Но я еще не закончил. Благодаря феноменальной регенерации мой член уже снова наливался кровью и тяжестью. Я подхватил ее под ягодицы и легко поднял в воздух. Она инстинктивно обвила ногами мою талию, а руками вцепилась в мою шею. Я прижал ее спиной к прохладной стене гостиной и вошел в нее снова, теперь стоя. Весь ее вес покоился на моих руках, и каждый мощный толчок приподнимал ее вверх по стене.

— О боже! Да! Трахай меня стоя! Пусть все соседи слышат, как ты меня дерешь! — закричала она с новой силой.

Я вбивал ее в стену, чувствуя, как ее ягодицы хлопают о мои бедра при каждом погружении. Ее грудь колыхалась прямо перед моим лицом, соски терлись о мою грудь. Я наклонился и втянул один сосок в рот, прикусывая его зубами, и она застонала еще громче, почти на ультразвуке.

— Кусай! Сильнее! Я твоя шлюха, делай со мной что захочешь!

Я кончил во второй раз, теперь стоя, и горячая сперма снова потекла по ее дрожащим ногам. Я аккуратно опустил ее на пол, она едва стояла, ноги подкашивались, все тело била крупная дрожь.

— Теперь анал, — объявил я, доставая из ящика тюбик с силиконовой смазкой. — Ложись на живот.

Она послушно перевернулась, подложив диванную подушку под бедра, чтобы приподнять ягодицы. Я выдавил холодный гель на ее сжатый анус, растер пальцем, медленно проникая внутрь. Смазка пахла клубникой — сладкий, химический аромат смешивался с тяжелым запахом пота и секса. Я ввел один палец, затем второй, осторожно растягивая ее. Она стонала и извивалась под моими руками.

Я щедро смазал свой каменно-твердый член и приставил головку к подготовленной дырочке. Медленно, миллиметр за миллиметром, начал входить. Анус послушно растянулся, принимая меня. Я чувствовал, как ее тугая кишка плотно обхватывает ствол, словно сжатая в кулак перчатка. Когда я погрузился до самого основания — все двадцать пять сантиметров, — она выдохнула с каким-то почти мистическим ужасом:

— Твой хер в моей заднице... я чувствую его животом... Кажется, он достает мне до самых легких!

Я начал двигаться. С каждым толчком раздавался влажный, чавкающий звук — смазка делала свое дело. Я хлестал ее по ягодицам, оставляя на коже все новые и новые алые отпечатки, и она кричала от наслаждения, смешанного с болью. Ее кожа горела, каждое прикосновение отдавалось новой волной экстатической муки.

— Трахай мою грязную задницу! Залей ее своей спермой! Я хочу завтра на работе чувствовать, как она из меня вытекает! — умоляла она.

Я ускорился, вбиваясь в нее все глубже и жестче, и снова кончил — на этот раз глубоко в ее кишку, чувствуя, как горячая, густая сперма заполняет ее изнутри. Она содрогнулась в еще одном, последнем на сегодня оргазме и обмякла, уронив голову на подушку.

Я вышел из нее. Анус зиял, и из него медленно вытекала белая, смешанная с клубничной смазкой жидкость. Мелисса лежала совершенно без сил, но с блаженной, отсутствующей улыбкой на губах.

— Ты... ты чудовище, — прошептала она, едва ворочая языком. — Я теперь ходить не смогу.

— Зато сидеть будет мягко, — усмехнулся я, бросив взгляд на валяющуюся на полу пробку. — Завтра вставишь снова. Привыкай. И смазку купи со вкусом ванили — от клубники уже тошнит.

Она слабо рассмеялась и притянула меня к себе. Мы лежали, пропитанные запахами секса, пота и сладкой смазки, и она шептала, как в бреду:

— Я твоя, Джей. Полностью и без остатка. Делай со мной все, что захочешь.

Я перекатился на спину и уставился в потолок, всё ещё ощущая, как по моему стволу стекает тёплая влага. «Я сегодня выгрузил в эту женщину столько генетического материала, что если она не на таблетках, то через девять месяцев мне придётся регистрировать нового пузожителя. Маленького, крикливого, с моим аппетитом и её умением манипулировать. Представляю: звонок в дверь, открываю, а там курьер с младенцем и счётом за доставку. "Распишитесь, мистер Уильямс. Ваш пузожитель оформил подписку на вашу жизнь на ближайшие восемнадцать лет. Оплата ежемесячная, проценты за просрочку — визиты социальной службы"».

Я повернул голову и посмотрел на Мелиссу, чьи веки уже смыкались.

— Мисси, — позвал я. — А ты, часом, не забываешь пить свои маленькие круглые подружки по утрам? А то я тут подсчитал, что за ночь мы с тобой могли ненароком запустить демографический кризис в рамках отдельно взятой матки.

Она приоткрыла один глаз и лениво усмехнулась:

— Не переживай, Джей. Я на «Ясмине» уже три года. У меня там всё под контролем, как в банковском хранилище. Так что твои головастики, скорее всего, уже пакуют чемоданы и выселяются. Можешь спать спокойно.

— Ну, слава богу, — выдохнул я. — А то я уже начал прикидывать, сколько стоят подгузники в «Гелсонсе» и как объяснять твоему бывшему, что его дом теперь — филиал детского сада.

Она тихо рассмеялась и уткнулась носом в моё плечо.

— Так и будет, Мисси, — ответил я на ее предыдущий вопрос, поглаживая ее по спутанным волосам. — Так и будет. Секс в Америке — это как кредитная карта: сначала ты радуешься одобренному лимиту, а потом всю оставшуюся жизнь платишь по счетам. Сегодня я свой лимит выбрал подчистую. Проценты еще не начислили.

Солнце уже вовсю пробивалось сквозь неплотно задернутые занавески. Мелисса не спала — лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня изучающим, почти нежным взглядом.

— Доброе утро, — прошептала она.

— Доброе, Мисси. Как самочувствие?

— Честно? Болит абсолютно все. Но это какая-то... правильная боль. — Она улыбнулась мягко и устало. — И я... я чувствую себя живой. По-настоящему живой. Впервые за черт знает сколько лет.

— Вот и отлично. — Я легко поцеловал ее в губы. — Мне пора. Колледж, тренировка, дела.

— Вечером зайдешь?

— Зайду.

Я оделся и вышел на крыльцо. На лужайке перед своим домом полковник Харрисон как раз выносил мусорный бак. Увидев меня, выходящего из дома в столь ранний час, он замер, словно громом пораженный. Его лицо побагровело, на скулах заходили желваки, но он не проронил ни слова — лишь поджал тонкие губы и демонстративно отвернулся.

«Ну вот, теперь в моей коллекции есть персональный враг среди соседей, — хмыкнул я про себя, направляясь к своей двери. — Экспонатов становится больше. Может, подарить ему качественные беруши? Или наушники с записью органной мессы? Вчера ночью он, судя по мешкам под глазами, глаз не сомкнул. Я подарил ему богатую пищу для размышлений о том, как резонансные колебания влияют на несущие стены».

В девять утра я сидел в светлой аудитории на лекции по английской литературе. Тема дня: «Великий Гэтсби и природа американской мечты».

Доктор Виктория Стерлинг — высокая, статная женщина сорока двух лет, облаченная в строгое черное платье, которое, впрочем, лишь подчеркивало ее пышные, зрелые формы. Рыжие волосы убраны в тугой узел на затылке, очки на тонкой цепочке. Она читала лекцию хорошо поставленным голосом, но студенты откровенно скучали, уткнувшись в телефоны. Я слушал с интересом.

— Мистер Уильямс, — внезапно обратилась она ко мне, прервав свой монолог. — Что вы думаете о Джее Гэтсби? Достиг ли он вожделенной американской мечты или пал ее жертвой?

Я медленно поднялся.

— Гэтсби — трагический идиот. Он наивно полагал, что груда денег способна вернуть ему расположение женщины. Но женщины любят не деньги как таковые, а ту уверенность и статус, которые они дают. Гэтсби был баснословно богат, но внутри так и остался нищим мальчишкой с фермы. В этом его беда. И в этом беда многих присутствующих, кто уверен, что новый айфон решит все их экзистенциальные проблемы.

Аудитория затихла, напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Виктория Стерлинг смотрела на меня поверх очков, и на ее аристократичных скулах проступил легкий румянец.

— Довольно... циничное суждение, мистер Уильямс. И, пожалуй, не вполне политкорректное для стен этого заведения.

— Я родом из Уоттса, профессор. Там у людей нет ни времени, ни желания на политкорректность. У нас есть время только на правду, какой бы неприглядной она ни была.

Я заметил, как под столом ее бедра чуть сжались. «Интересно, это Фицджеральд ее так взбудоражил или мой ответ за живое задел?»

— Что ж, мистер Уильямс. В таком случае, я жду вас у себя в кабинете для индивидуальной консультации. Обсудим ваше эссе более... предметно.

— Почту за честь, профессор.

Ровно в три часа я постучался в дверь кабинета 312. Виктория сидела за массивным дубовым столом. При моем появлении она сняла очки, позволив им повиснуть на цепочке, и распустила волосы, которые тяжелой волной упали ей на плечи. Ее движения были нервными, суетливыми — она то брала в руки ручку, то клала ее обратно, то поправляла и без того идеально лежащую стопку бумаг.

— Присаживайтесь, Джей. Ваше эссе, надо признать, написано весьма сыро, но мысль, которую вы пытаетесь донести, любопытна. Вы в самом деле считаете, что американская мечта — не более чем коллективная иллюзия?

— Именно так, профессор. Такая же иллюзия, как это ваше безупречное черное платье, за которым вы прячете свои истинные желания.

Она вздрогнула, словно от пощечины. Пальцы, сжимавшие ручку, побелели, а потом медленно разжались.

— Вы дерзкий молодой человек, Джей.

— Я честный, профессор. А вы смертельно устали носить маску «доктора Стерлинг». Я вижу это по вашим глазам. И по тому, как вы непроизвольно сжимаете бедра каждый раз, когда я позволяю себе высказывание, выходящее за рамки академического протокола.

Она резко встала, отошла к окну и уставилась на залитый солнцем кампус, но было очевидно, что она ничего перед собой не видит.

— Вы правы, — произнесла она глухо, не оборачиваясь. — Я устала. Муж, оказавшийся импотентом во всех смыслах, унизительные измены. Эта академическая среда, где каждый второй носит маску благопристойности, а сам гниет изнутри от зависти и похоти. Я хочу... чего-то настоящего. Но я боюсь. Мне сорок два года, я преподаватель с именем, а вы — мой студент. Это неправильно со всех точек зрения. Это может в одночасье разрушить всю мою карьеру, все, что я строила годами. Меня уволят с позором, и что тогда? Одиночество, кошка и неподъемная ипотека?

Она резко обернулась, и я увидел, что в ее глазах стоят непролитые слезы.

— Я сама не знаю, зачем я вам все это рассказываю. Наверное, потому, что вы — первый человек за долгое время, который посмотрел на меня не как на функцию, не как на «доктора Стерлинг», а как на женщину. И я испугалась. До чертиков испугалась, что если сейчас позволю себе эту слабость, эту минутную откровенность, то потом уже не смогу собрать себя обратно по кусочкам.

Я медленно подошел к ней.

— Я могу дать вам то, чего вы ищете, Виктория. Настоящее, без фальши и масок. Но не сегодня. Сегодня я хочу, чтобы вы просто думали обо мне. И о том, чего вы на самом деле хотите. Не как уважаемый профессор литературы, а как женщина, которая имеет полное право на нечто большее, чем вечное притворство. А завтра... завтра мы продолжим этот разговор.

Она посмотрела на меня с вызовом, в ее взгляде промелькнула искра.

— Вы играете со мной, Джей.

— Я не играю. Я даю вам время на размышление. На то, чтобы хорошенько взвесить все «за» и «против». Готовы ли вы к тому, что я могу вам предложить. И к тому, чем вы рискуете. Потому что я не обещаю, что будет легко и просто. Но я обещаю, что это будет по-настоящему.

Я взял ее руку, поднес к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Она вздрогнула от этого прикосновения, словно от удара током. Затем я развернулся и вышел в коридор. Закрывая дверь, я услышал, как она тихо, сдавленно всхлипнула.

«Ну вот, теперь на моей совести еще и рыдающий профессор английского, — подумал я, шагая по пустому коридору. — Но, кажется, процесс снятия доспехов уже запущен. Медленно, как краб на суше, но все же».

В кафетерии я снова заметил Кармен. Она сидела за столиком одна, ковыряя вилкой овощной салат. Я, не спрашивая разрешения, поставил свой поднос напротив.

— Не помешаю?

— Садись, конечно.

Некоторое время мы ели в тишине. Потом она отложила вилку и посмотрела на меня изучающе.

— Ты странный, Джей. Говоришь, как профессор философии, а выглядишь, как гангстер из неблагополучного квартала.

— Внешность часто обманчива, Кармен. Как и твоя. Ты стараешься казаться скромной и незаметной, а на самом деле внутри тебя скрывается будущий блестящий врач. И, судя по этому хитрому блеску в твоих глазах, ты могла бы сделать укол так филигранно, что пациент ничего не почувствует. Или почувствует, но еще и спасибо скажет.

Она покраснела, но улыбнулась.

— Откуда ты знаешь, что я на медсестру учусь?

— Хуанито просветил. Но я и сам вижу. У тебя взгляд человека, который пережил много трудностей, но не сломался под их гнетом.

— Ты тоже такой, Джей.

— Значит, мы с тобой похожи, Кармен Родригес.

После обеда мы вышли во внутренний дворик и присели на скамейку у фонтана. Она рассказывала о своей семье, о матери, которая работает на двух работах, чтобы оплатить ее учебу, о своей мечте стать хорошей медсестрой и купить им собственный маленький дом подальше от шумных улиц.

— А ты, Джей? Какая у тебя мечта? — спросила она, заглядывая мне в глаза.

— Стать чемпионом. Заработать достаточно денег, чтобы вытащить семью из той дыры, где мы живем. И, может быть, найти кого-то, кто будет рядом со мной не из-за денег или мимолетной славы, а просто так.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, и я вдруг увидел в ее глазах что-то, чего не замечал раньше — смесь осторожности и надежды, страха ошибиться и желания поверить.

— Думаю, у тебя получится, — тихо сказала она.

А потом она сделала то, чего я не ожидал. Она не просто положила голову мне на плечо — она сначала на мгновение замерла, словно раздумывая, а затем осторожно, почти робко придвинулась ближе. Я обнял ее за плечи. Она не отстранилась.

«Наверное, это и есть то, что люди называют любовью, — подумал я. — Или просто я не хочу ее спугнуть. В Уоттсе любовь — это когда тебя не режут за косой взгляд. А здесь… поживем — увидим».

В спорткомплексе Марвин гонял меня в хвост и в гриву. В углу зала, у шведской стенки, стояла та самая латиноамериканка — Глория Мартинес, спортивный куратор колледжа. Когда я закончил серию упражнений на взрывную силу, она подошла ближе. В ее движениях чувствовалась профессиональная повадка — она не просто смотрела, она оценивала каждый мой мускул с точки зрения биомеханики.

— У тебя хорошие исходные данные, Джей, — произнесла она, скрестив руки на груди. — И что еще важнее — видна школа. Если продолжишь в том же духе, через месяц можно будет выставлять тебя на отборочные бои за чемпионский пояс колледжа.

— Я готов работать, мэм.

Она усмехнулась, но в ее глазах мелькнула какая-то затаенная мысль.

— Это хорошо. Я, знаешь ли, видела многих талантливых ребят, которые сгорали, так и не дойдя до вершины. Не хотелось бы, чтобы ты пополнил их ряды.

«А вот и ее тараканы, — отметил я про себя. — Она не просто куратор, она из тех, кто вкладывает в студентов душу, а потом мучается, когда они оступаются. Интересно, сколько раз она обжигалась?»

В этот момент в зал ввалился Брок в сопровождении своей неизменной свиты. Увидев меня, он скривился так, будто разжевал лимон вместе с цедрой.

— О, смотрите-ка, стипендиат тренируется. Надеюсь, ты не возомнил, что у тебя есть хоть призрачный шанс выстоять против меня на ринге?

— Увидим в спаренге, — спокойно отозвался я, даже не сбив дыхания. — Или, может, прямо сейчас устроим конкурс анекдотов? Ты, кажется, уже проигрываешь всухую.

— Ты даже не доползешь до ринга, щенок! Я тебя морально и физически сломаю еще до боя!

— Попробуй. Только капу не забудь надеть, а то слюной собственной захлебнешься от злости.

Он плюнул на пол и удалился в раздевалку, громыхая дверью. Марвин покачал седой головой.

— Будь начеку, Джей. Этот парень — скользкий тип и на многое способен, особенно когда чувствует, что почва уходит из-под ног.

— Я из Уоттса, тренер. Меня такими вещами не испугать.

Я уже ехал домой, когда зазвонил телефон. Номер определился как скрытый.

— Алло.

— Джей, дорогой. — Голос Маркуса в трубке звучал приторно-ласково, как патока с примесью крысиного яда. — Как поживает наш выдвиженец в белом раю?

— Нормально поживаю. Чего хотел?

— Ты прекрасно знаешь, чего. Ты теперь у нас бизнесмен, тренируешь богатеньких деток за хорошие бабки. А скажи-ка мне, кто тебя прикрывал в районе, когда ты был еще никем и звали тебя никак? Кто следил, чтобы наши друзья из конкурирующих банд не прокололи тебе шины или, упаси боже, не подрезали по-серьезному? Я, Джей. И не только я — уважаемые люди из «Роллин Сикстис». Мы тебя не трогали, потому что считали «своим». А теперь ты свалил в дамки и думаешь, что стал свободен и никому ничего не должен? Ошибаешься. Руки у нас длинные, сам знаешь.

— Ближе к телу, Маркус. Сколько?

— Двадцать процентов с твоего скромного бизнеса. Это стандартная такса, даже не торгуюсь. Все, кто выбивается из грязи в князи и начинает свое дело, платят долю за спокойствие. Иначе... ну, ты у нас парень неглупый. У тебя там мама в Уоттсе осталась, сестренка младшая. Я бы не хотел, чтобы с ними, не дай бог, что-то приключилось. Но старшие товарищи... они сантиментами не страдают.

Я сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. «Вот же гнида. Это не просто банальное вымогательство — это системная крыша. Заплачу один раз — стану вечным данником. Откажусь — ударят по самому больному. Надо крепко думать».

— У тебя есть два дня на размышление, Джей, — прошелестел Маркус и отключился.

Я пролистал контакты в телефоне до буквы «Д». Дизель. Настоящее имя — Дешон Уилкинс, но в Уоттсе его так никто не звал. Дизель — потому что в старшей школе он весил двести пятьдесят фунтов при росте шесть футов и играл линейным защиты так, что соперники разлетались, как кегли. После выпуска он не пошёл в колледж — травма колена поставила крест на футбольной стипендии, а денег на платное обучение у его матери-одиночки не было.

С тех пор Дизель крутился в районе: работал вышибалой в баре на Сентрал-авеню, подрабатывал грузчиком, иногда «решал вопросы» для местных. Но главное его качество — он знал всех. У Дизеля была феноменальная память на лица, номера машин, адреса и сплетни. Если в радиусе пяти миль кто-то кому-то перешёл дорогу, Дизель узнавал об этом раньше, чем пострадавший успевал наложить лёд на синяки.

Джей с ним познакомился ещё в средней школе, когда вступился за него в драке с тремя «Крипсами», которые хотели отжать его новые кроссовки. С тех пор он считал себя моим должником, хотя Джей никогда не напоминал. Дизель не был бандитом в классическом смысле — он не носил ствол и не торговал дурью. Он был... информационным узлом. И сейчас мне нужна была его сеть.

Я нажал вызов. После трёх гудков ответил знакомый низкий голос, в котором всегда слышалась лёгкая одышка — последствие той самой травмы колена и лишнего веса.

— Йо, Джей. Слышал, ты теперь большой человек. Белые кварталы, колледж, телки с деньгами. Чё надо?

— Дизель, нужна инфа по Маркусу. Вся подноготная: где живёт, с кем трётся, где хранит товар, на чём его можно подловить.

В трубке повисла пауза. Потом Дизель хмыкнул.

— Маркус — крыса из «Роллин Сикстис». Он тебя достаёт?

— Пытается «крышевать» мой бизнес. Я ему предложил партнёрство, но хочу знать, с кем имею дело. Вдруг у него хвост из федералов или он кому-то крупно задолжал.

— Понял. Смогу нарыть. Но это будет стоить денег, сам понимаешь. Моя сеть не из благотворительности работает.

— Сколько?

— Сотня баксов и ящик нормального пива, а не той мочи, что в ларьке у Лопеса продают.

— Договорились. Жду от тебя вестей завтра.

— Будет сделано. И, Джей... будь осторожен с Маркусом. У него брат сидит в Калипатрии за вооружённое ограбление, а сам он должен денег какому-то мексиканцу из Восточного Лос-Анджелеса. Если начнёшь копать — можешь вляпаться глубже, чем думаешь.

— Спасибо за предупреждение. Держи меня в курсе.

Я нажал отбой и усмехнулся. «Ну вот, Миша. Теперь у тебя есть личный информатор с лишним весом и одышкой. Прямо как в шпионских романах, только вместо мартини — дешёвое пиво, а вместо смокинга — растянутая майка с надписью "Лейкерс"».

Вечером я снова встретил Кармен у фонтана. Мы гуляли по аллеям кампуса, ели мороженое из автомата. Она рассказывала о своей подработке в медпункте, о том, как устает к концу дня, но не может позволить себе бросить учебу.

— Иногда мне хочется все послать к чертям, — призналась она, глядя под ноги. — Но я не могу. Мама в меня верит. Я не имею права ее подвести.

— Ты сильная, Кармен. Гораздо сильнее, чем сама думаешь.

Она остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Почему ты со мной возишься, Джей? Я не дочь богатых родителей, не популярная чирлидерша. Обычная девчонка с кучей проблем.

— Потому что ты настоящая. И у тебя очень красивые глаза.

Я взял ее за руку. Она вздрогнула, но ладонь не отдернула. Я наклонился и поцеловал ее — осторожно, нежно, почти невесомо.

— Это было... хорошо, — прошептала она, когда я отстранился.

— Будет еще лучше. Но всему свое время, Кармен.

Мы сидели на скамейке, обнявшись, пока над кампусом не сгустились южные сумерки.

Я вернулся домой. Сел на диван, вытащил из кармана флешку с кошельком биткоинов. Покрутил ее в пальцах.

«Три дня. Я нахожусь в этом теле и в этой реальности всего три дня, а по ощущениям — прожил уже целую вечность. У меня есть крыша над головой, зарождающийся бизнес, враги, новые друзья и женщины, каждая из которых со своим скелетом в шкафу. И семь тысяч биткоинов, купленных за смешные пятьсот баксов. Если эта авантюра выгорит — куплю себе остров. Или хотя бы новую боксерскую грушу».

Я бросил взгляд в окно. Ночной Лос-Анджелес переливался миллионами огней, словно огромный, дышащий организм. Где-то вдалеке играла музыка, где-то надрывались сирены полицейских машин.

«Второй раунд обещает быть гораздо жестче, — подумал я, откидываясь на подушку. — Но я готов. Потому что я — русский. А русские не сдаются. Даже когда внезапно становятся черными».

Я закрыл глаза, проваливаясь в сон. Завтра будет новый день. И новые заботы.