Со временем клад растащили по частям тушинцы — кто-то золото забрал, кто-то книги с обложками в драгоценных камнях, а кому-то достался оберег самой Мнишек — тяжёлый серебряный кулон с жёлтым камнем. Но, кто бы этими богатствами ни владел, все пострадали. У одного суконная мастерская сгорела, второй сам задохнулся в бараке, парочка свихнулась. Каждое новое появление проклятых предметов из клада сулило крупные неприятности, потому тушинцы строго следили, чтобы сокровища никому не достались.

— Ребята! — обратилась к друзьям комсорг. — Думаю, что у нашего Ордена Красной Звезды появилась задача! Какой-то несознательный элемент овладел «чёрным кладом». Надо его найти и сдать в милицию. Бродягину. Или в КГБ дяде Толе.

— Лучше Бродягину. Петрович побыстрее дяди Толи всё уладит, — сказал Борька. — Как несознательного найдём?

— Тётя Ангелина его в лицо видела, — стала размышлять Хольда. — Сама она нам на него не покажет. У гадалок как в церкви — полная секретность. Но его мог кто-нибудь из детей видеть?

— Можно с Розой поговорить, — вызвалась Репина. — Роза в моём классе учится. Хорошая девчонка! У неё ребята из старших классов немецкие карты с голыми бабами покупают.

— Поговори и мне вечером позвони, — кивнула Принцесса, ещё поразмышляла над возможностями, но нового ничего не придумала и предложила Пророку и Ежову: — Гоним за кислородом! Нам ещё его к Борьке в гараж тащить.

— Зачем вам кислород? — хитро сощурилась Ксюша.

— Есть задумка, но пока рано об этом, садись на моцик и дуй в райком! — хлопнула её по плечу Хольда и пошла к выходу.

— Приходите на «Золушку» в ноябре, — вслед им крикнула Ксюша. — Я там главную роль играю.

— Придём! — ответили ей хором дети.

Так никогда и не достроенные дополнительные учебные и производственные площади Химинститута на улице Героев Панфиловцев особо никем не охранялись. Нет, само собой, по бумагам какая-то охрана должна была быть, но никто никогда её не видел. Зато многие из близлежащих домов были свидетелями иногда проистекающего из здания зелёного тумана и массового исхода крыс из продуктового магазина через дорогу. Поговаривали, что в одно из помещений института для использования в будущем учебном процессе завезли несколько тонн секретного реактива, который по неосторожности учащихся вырвался на свободу и пропитал каждый кирпич, каждую арматурину здания смертельным ядом. Поэтому и строительство застопорилось почти на финальном этапе. Несколько раз приезжали правительственные комиссии, но внутрь не входили, принимали резолюции снаружи.

Однако, несмотря на теоретическую угрозу, редкий мальчишка в районе хоть раз да не бывал внутри. Одни прятались от родительских глаз, чтобы спокойно покурить, другие водили девчонок целоваться, третьи и вовсе дни рождения устраивали. Правда, обычно все эти активности не происходили дальше внешнего вестибюля и рядом находящихся аудиторий. В прилегающие вспомогательные площади вели несколько коридоров, вход в часть из которых поначалу заварили решёткой, но беспощадное время и хозяйственные тушинцы быстро нашли этой решётке лучшее применение. Что не сожрала ржавчина, то уехало на дачи. Так что заброшенное здание всегда таило в себе возможности.

И сейчас из него вышел хулиган Славка с канистрой в руке и перегородил ребятам дорогу.

— Здоров, пацаны! Куда путь держите?

Все, кроме Хольды, растерялись.

— Чего вы, Вячеслав, нам мешаете? — бесстрашно спросила она.

— Почему же мешаю? Так… по-соседски беспокоюсь за пионерку, — ответил он.

— Уже комсомолку, — гордо поправила хулигана девочка.

— Ишь как! — восхитился тот. — Далеко пойдёшь, Принцесса!

— А вы всё хулиганите, Вячеслав? — поинтересовалась она. — Сгинете ведь!

— Ну, — поставил канистру на землю Славка. — Доля такая у тушинских хулиганов — хулиганить, пока не сгинут. Кто, если не мы?

— По зге правильно, но вас, Вячеслав, жалко. Хороший вы, по сути, человек, но слабый, а ещё сын ветерана, — укорила его Хольда.

— Знаешь что?! — явно обиделся хулиган. — Говорите, за чем пришли. Я всё обдумаю и, может, пущу. Или…. Ну, сечёте?

— Сечём, — кивнул Борька, достал из кармана карандаш и вышел вперёд. — Пускай давай! Нас трое. По-любому у тебя нет шансов! Здесь полно досок с гвоздями! Забьём на хрен!

— Он издевается?! — изумлённо взглянул на девочку Славка.

— Он шутит, — оправдалась за опасное хамство друга она и созналась: — Нам баллон с кислородом нужен. На дальнем складе их полно.

— Для сварки? Синие? — поинтересовался хулиган.

— Они, — подтвердила Хольда. — Чтобы было чем дышать в безвоздушном пространстве.

— Этими дышать нельзя. Из-за этих вы недолго похохочете и помрёте! — твёрдо сказал Славка и обратился к девочке: — Ты что, химию не проходила? В каком классе учишься?

— В шестом, — сообщила она.

— А! — хлопнул себя ладонью по лбу хулиган. — Тебя же поезд сбил! В общем, валите!

— А какой кислород нужен? — спросила Принцесса после недоуменных переглядываний с друзьями.

— Точно не скажу, но не этот, — ответил Славка.

— Поняли! — за всех сказала девочка и чуть потише поинтересовалась: — Как сам, Вячеслав?

— Как, как! За двоих уже «так» отсидел, — посетовал тот. — Ни одного моего! Моих не находят! А тут за этого придурка… Да не в жизнь! Зачем мне ещё дуплетом?!

— Бог любит троицу! — напомнил Пророк.

— Так-то оно так, — вздохнул Славка. — Я чего сбежал?! Чтобы папке наработанное отдать и с Тамарой поставить все точки над «i» — будет ждать, не будет?

— Наша — тушинская? — уточнила Хольда.

— Конечно, наша. С Комсомолки, вместе в тринадцатой школе учились, — ответил хулиган.

— Тогда чего гадать — конечно, будет! — успокоила его девочка.

— Знаю! Но очень уж хотелось ночку с ней провести, — признался Славка. — А менты, как волка, обложили. Еле продукты покупаю. Какая там ночка! Да и ей страшновато будет. По телефону поговорим, и нормально.

— Так сдайся! — предложила комсорг.

— Русские не сдаются! — напомнил ей хулиган, поднял с земли канистру и приказал: — Валите, детки, пока живы. Два раза повторять не буду. А ты, — он показал на девочку, вытащил из кармана пухлый конверт и протянул ей, — отцу передашь. Адрес помнишь?

— Год рождения, отчество, всё помню, — успокоила его Хольда, забирая конверт и шагая к выходу. — Только не стреляйте в случайных людей, Вячеслав, при задержании.

— Не боись! Я ножом. Я ножом! — хмыкнул тот, растворяясь в тенях длинного коридора.

Жизнь хулигана Славки, в миру Вячеслава Николаевича Сапрыкина, представляла собой череду невероятных, большей частью рискованных происшествий. Началось это с самого детства. Ещё четырёхлетним малышом он таскал за яйца дворового кота, а сидящие на лавочке у колодца бабули охали и говорили: этот точно в тюрьму сядет. И действительно, как только годы позволили, Славка сел в тюрьму за хулиганство. Он с друзьями поджёг сельский магазин, потому что им продавщица пива не продала.

Когда продавщица дала свидетельские показания, отец сам отвёл Славку к участковому, тот, как положено, оформил, и покатил парень в свою первую колонию. Колонии сменяли друг друга, пока не перетекли в тюрьмы. Между «посадками» Славка старался не задерживаться. Да и не мог. Суровая карма тушинского хулигана так складывала события его биографии, что, как бы он день ни начинал, этот день наполняли беготня, разочарования, пьянки, драки и связи со случайными женщинами, неизменно подводящие его к совершению того или другого преступления. Он пытался вставать позже, но результат получался тот же, разве что ложиться приходилось далеко за полночь, а отец страдал давлением и Славка его мучить не хотел. Николай Алексеевич Сапрыкин своё во Вторую мировую отстрадал. Служил военный лётчик в 312-м штурмовом авиаполку. Управлял штурмовым Ил-2. Часто тараном баловался. Подлетал сзади к немецкому самолёту и своим винтом ему хвост срубал. У самого ни одной царапины за всю войну. Но, когда возвращался домой, траванулся в поезде селёдкой, и до инвалидности. Полностью слух потерял.

Про своего сына всё понимал, но сделать ничего не мог. Как только овдовел, кроме слуха, ещё и вкус к жизни утратил. Сел на балконе и двадцать лет сидел. Зимой, конечно, просто у окна. Но смысл тот же. Смотрел старик, как заходят на посадку авиалайнеры, оставляя после себя на лазурном небе белые волны. «Прошить бы тебе, фашистская морда, брюхо из Березина! — мечтательно вздыхал старик, направлял сложенные пистолетиком указательный со средним пальцы в сторону аэробуса «Люфтганза» на горизонте и подражал пулемётному стрёкоту: — Дыц-дыц-дыц-дыц!»

После истории с угоном самолёта семьёй Овечкиных, прогремевшей на всю страну, Николай Алексеевич окончательно потерял веру в авиацию.

В смерти жены он частично винил и сына, поэтому постоянно изводил Славку капризами: то на диспансеризацию отказывался идти, то все свои награды детям во дворе раздаривал, то воду забывал закрыть и заливал соседей на три этажа вниз. Но Славка не сетовал, сам думая, что это он в гроб матери последний гвоздь вбил. Это чувство постоянной вины не позволяло ему успокоиться и также приводило к правонарушениям разного хулиганского характера.

— Чего будем делать? — спросил Борька у Принцессы, когда они перебрались через бетонный забор, отделяющий стройку от перекрёстка.

— Репиной из твоей квартиры можно позвонить и спросить про Розу, — сообщила девочка.

— Чего там звонить и зачем до вечера ждать?! — пожал плечами тот. — Эта цыганка — дочка тёти Ангелины. Они под нами на два этажа живут, её старшие братья меня зарезать хотели. В шутку, наверно. Цыгане смешные!

— Конечно, в шутку! — уверила Хольда. — У них музыкальный коллектив. Их дед Яша, не смотри, что сидевший, тоже герой войны — его однажды сам Жуков к себе позвал и приказал: «Сыграй, Яша, чтобы мои солдаты сплясали танец смерти для немецких захватчиков». Деда Яшу посадили в главной радиорубке, и он рубанул на своей гитаре «цыганочку», да так рубанул, что только на рассвете солдат остановить смогли. Они по пояс в крови врага были.

— Жуть какая! — поёжился Серёжа. — Ну так идём?

— Всё-таки надо Репиной позвонить, иначе не по зге, — сказала девочка.

— А смысл? — не понимал Серёжа.

— Чего ты так ей звонить не хочешь? — испытующе взглянула на него Хольда. — Влюбился, что ли?

— Так если бы он влюбился, наоборот должно быть, — попробовал отвести подозрения от друга Пророк.

— Много ты в любви понимаешь! — категорично заявила комсорг и решительно добавила: — Надо звонить. Только можно к Борьке не ходить, чтобы на его маму не нарваться, а от ювелира дяди Брункса позвонить.

Дядя Брунке, а точнее, Семён Израилевич Брунке имел бизнес с Борькиным папой. Папа ему из института старые кабельные разъёмы от секретных разработок носил, а тот из них золото выпаивал и лил обручальные кольца. Добрая треть тушинских молодожёнов клялась в вечной любви, вручая друг другу брунксовские кольца. Они и пошире были, и подешевле. Выручку всегда делили пополам — Борькиному папе за конспирацию, а дяде Брунксу за беспокойства. Так что ювелир был Борьке не чужой.

Династия семьи Брунксов вела свой счёт от татаро-монгольского нашествия. Позже они пережили Смутное время, Великую социалистическую революцию и Вторую мировую войну. За время последней Брунксы лишились ровно столько же родственников, сколько за все предыдущие государственные катастрофы, вместе взятые. Немцы подходили всё ближе и ближе, а тушинцы, зная, какой зуб соотечественники Гёте имели на евреев, от греха остатки семьи Брунксов спрятали в подземных бункерах на Комсомолке и кормили лучше, чем сами на тот момент питались. Брунксы этого не забыли и всякий раз, когда на 9 Мая в Доме пионеров стол для ветеранов накрывали, Семён Израилевич лично туда четыре ящика хорошего армянского коньяка привозил.

Собрания эти проходили регулярно и максимально величественно. Ветераны надевали свои самые красивые костюмы, а их жёны — самые красивые платья и модные туфли-лодочки. И кого там только не было! Начальство сажали отдельно. Оно быстро ветеранам надоедало со своими почётными грамотами, а ветераны были не прочь выпить и потанцевать.

В открытые окна Дома пионеров дышала весна, в освобождённом от праздничных столов пространстве кружили в вальсе счастливые люди чуть за пятьдесят. Им сначала играл на баяне дед Ваня Собакин. Ближе к вечеру столы возвращались на место, а на небольшой присценок выходил дед Яша-цыган со своей гитарой и рвал сердца героев старинными романсами, а по финалу Пётр Лукич зачитывал вслух отрывок из газеты «Правда» за 9 мая 1945 года и участковый Бродягин пять раз палил холостыми в потолок.

В основном все были пьяны и счастливы, только Николай Алексеевич, отец хулигана Славки, хмурился, поскольку глух был как тетерев и ни песен, ни отрывка из газеты не слышал.

Сам Славка с несколькими хулиганами патрулировал прилегающие к Дому пионеров улицы, а на трёх выездах из района дежурили блатные. Такой уровень безопасности казался всем участвующим в его обеспечении напрасным, но традиция зародилась сразу после войны и оспаривать её никто не решался.

Дядю Брункса ребята застали на своём рабочем месте. Он, ссутулившись, сидел за стойкой, перегораживающей полуподвальное помещение мастерской, и припаивал сломанный замок на серёжке с бирюзой. У него откуда-то из-под ног раздавались голоса весёлых сестёр Берри. «Идут, сутулятся, по тёмным улицам, а клёши новые ласкает бриз…» — задорно пели девушки.

— Дядя Брунке, можно от вас позвонить? — попросила у него Хольда.

Семён Израилевич молча выставил на стойку перед ней зелёный телефонный аппарат и вернулся к починке серёжки. Девочка быстро набрала нужный номер и приложила трубку к голове.

— Ксюха?! Это Перова! Мы к Розе сами пойдём. Она на продлёнку не пошла? Отлично! Тогда к ней поезжай. Там и встретимся. — Она повесила трубку и поблагодарила ювелира: — Спасибо, дядя Брунке!