Уже сидючи за узорным столиком в сиянии хрусталя и с бокалом шампанского в руке, Полина Ивановна подняла глаза на своего хоть непутёвого, но гениального, по её твердому убеждению, супруга и спросила:

— Что, Шурик, опять с голой жопой шарахаться по общагам будем, да ещё и на Севере?

Тот не нашёл подходящих слов и просто утвердительно кивнул.

— Ну что ж! Нам не впервой, — вздохнула она. — Может, оно и к лучшему. Омещанились мы с тобой.

Оркестр заиграл танго. Но никто танцевать не решался.

— Пригласи хоть на танец, — попросила Полина Ивановна.

Её дерзкая просьба могла бы кому-то показаться необычной, кабы не то обстоятельство, что в борьбе с пагубным пристрастием мужа к алкоголю Полина Ивановна испробовала множество средств. Они вместе учились кататься на горных лыжах, но Александр Анатольевич умудрялся регулярно ломать то правую ногу, то левую; они посещали кружок китайской гимнастики, но благоверный спелся с казахом-наставником и под предлогом поиска мистических откровений они напились настойки с заспиртованным в бутылке богомолом. Среди прочего Полина Ивановна с мужем почти год посещали кружок латиноамериканских танцев, где, к удивлению женщины, её муж довольно быстро овладел всеми премудростями танго. Оттого и просьба её не была лишена практической подоплёки.

— Приглашаю! — неожиданно согласился Александр Анатольевич, элегантно отбросив салфетку в сторону, и поднялся первым из-за стола.

Посетители за соседними столиками с любопытством наблюдали за происходящим. Даже невозмутимый метрдотель показался из коридора, ведущего на кухню. Инженер помог супруге выйти из-за стола и вывел на середину зала.

— Опозоримся! — испуганно шепнула ему Полина Ивановна, немного обескураженная решительностью спутника.

— Не впервой! — улыбнулся тот, подмигнул музыкантам и повёл её в танце.

Поначалу их движения всем показались неуверенными, но с каждой новой музыкальной фразой супруги двигались всё синхронней, пока и вовсе не сложились в единую танцевальную архитектуру. Хрупкие руки Полины Ивановны обрели смертельную грацию ястребиного крыла, оплетающего жертву, стройные ноги — гармонию штормовой волны, несущей её чувственные бёдра навстречу скалам губительных страстей, чтобы разбить наконец тело женщины на тысячи острых осколков, каждый из которых пронзал влюблённое сердце инженера насквозь.

Тот же, при виртуозном сохранении точки равновесия, вокруг которой и развёртывалось это волнительное представление, то ослеплял выплеском огненной магмы, поглощая партнёршу и чувственно и телесно, то сковывал её порывом ледяной стужи, позволяя остановить время и дать миру возможность насладиться красотой своей возлюбленной, словно сиянием кристалла, растущего в глыбе горного хрусталя, под первым лучом восходившего над океаном солнца.

По окончании танца все посетители ресторана разом поднялись со своих мест и принялись им аплодировать. А чудом оказавшийся там библиотекарь Никита Сергеевич в сопровождении некой блистательной дамы испанской наружности и вовсе вырвал из вазы на своём столе букет цветов и бросил его в супругов.

— Поздравляю! — сказал им на выходе из ресторана старик швейцар с мокрыми от слёз умиления бакенбардами. — Так здесь танцевал только Николай Гумилёв.

— А с кем? — поинтересовалась Полина Ивановна.

— С Анной Ахматовой, разумеется, — мечтательно вздохнул старик.

— Это кто? — уточнил Александр Анатольевич, но получить ответ не успел, потому что смущённая таким невежеством супруга утащила его прочь.

И они гуляли ещё четыре часа по почти безлюдным московским переулкам, затянутым пеленой низкого, прохладного тумана, и рассвет встретили на ступеньках набережной за кинотеатром «Ударник». Александр Анатольевич увлечённо рассказывал про новый, чудом записанный на их лабораторию по министерской квоте дроссельный вентиль, а Полина Ивановна ему тихо спела «Калину красную».

Борька вернулся минут на десять раньше их, успел даже раздеться и лечь в кровать. По разговорам родителей в прихожей понял, что они не заметили его отсутствия, и тут же уснул глубоким сном. Этому предшествовала целая эпопея. Мама Серёжи позвонила папе Хольды, и Николай Афанасьевич тут же приехал на своей «Волге» в кафе, где расположился импровизированный штаб.

— Ну что я могу сказать? — заключил он, выслушав обстоятельства исчезновения детей. — Вы сделали всё возможное для людей, осталось сделать всё остальное и поговорить с Лукичом. Я поеду к нему в котельную, а вы все расходитесь по домам.

Лукич Николая Афанасьевича принял с пониманием.

— Плохо дело, если они у нас, — сказал старик. — С минуты на минуту одна дама подойдёт. Я её попрошу навести справки. Но хотелось бы с глазу на глаз с ней побеседовать. Дама пугливая.

Николай Афанасьевич человек был понятливый и оставил Лукича одного.

Под дамой старик, разумеется, имел в виду испанку. И, к его крайнему удивлению, она оказалась не такая уж и пугливая. Её сопровождал не кто иной, как библиотекарь Никита Сергеевич.

— Ах, Лизонька, разве такие мелочи могут вставать на пути у чувств?! — придерживая её под руку, томно шептал кавалер. — Мы все такие разные! Хотя у меня было бы значительно удобнее. Но я решительно не хочу с тобой расставаться сегодня.

— Primero debes morir! — забирая руку, вздохнула испанка и добавила: — Que bonito bailaban! Y por primera vez me parecio un burro absolute.

— Абсолютный ишак! Согласен, — поддержал её чувства библиотекарь и продолжил свои изысканные обольщения: — Не отказывай мне!

— Товарищ! — решил вмешаться Лукич, понимая, что женщина уже немного тяготится страстным спутником. — Даме пора. Она всегда по графику. Да мне с ней поговорить надо.

— Говорите! Я вам запрещаю? — попробовал возразить Никита Сергеевич, но старик великан подхватил его под локоть своей огромной лапищей и отвёл в сторону со словами: — Пошёл вон, котяра, пока не поздно! Или усы повыдергаю!

— Сразу бы так и сказали! — вынужденно согласился библиотекарь, послал на прощание своей спутнице воздушный поцелуй и зашагал прочь.

— Тут такое дело, Лизонька, — возвратившись к испанке, произнёс Лукич. — Тебя что, и правда Елизаветой кличут?

— No, mi nombre es completamente dife-rente, — ответила она и приготовилась слушать дальше.

Так или иначе, но через час в зале реактора, где сонные Борька с Ксюхой ждали друзей, запахло горелой травой и появилась женщина в старинном платье, в которой они узнали собеседницу прапорщика. От неё веяло холодом, а у ног крутилось с десяток крупных чёрных крыс.

— Одна моя знакомая просила вам передать, что вас ищут родители. Вам быстро нужно бежать домой, — сказала она оцепеневшим от страха детям.

— Мы не можем, мы друзей ждём, — решила признаться ей Ксюша.

— Не дождётесь. Они пошли своей дорогой. И полетят своей. И вернутся тоже своей, — сообщила женщина.

— Ну хотя бы можно им передать чего-нибудь? — спросил у неё Пророк.

— Вам нельзя, а я не могу туда, — отрицательно покачала головой она, — не пробиться. Там этот рыжий везде мне дорогу перекрыл. Сердцем чуяла, что он не просто тут лазит.

Предполагаемая госпожа Мнишек, очевидно, имела в виду отца Евстафия. Епископ действительно принимал непосредственное участие в происходящем этой ночью. Забивая с Собакиным и отцом Славки «козла» до заката, он неожиданно получил весьма выгодное предложение от генерала Гурулёва. Сей благочестивый военный чин посчитал полезным освятить космический корабль по православному обряду перед отправкой на Байконур, для чего послал солдата с письмом к епископу. В письме, кроме записки от генерала, лежали ещё две десятирублёвые купюры.

Очевидное благочестие просьбы не позволило Евстафию отказаться, тем более что Гурулёв ранее уже одарил приход епископа четырьмя огромными мотками колючей проволоки для ограждения приходских территорий от частенько туда заглядывающих медведей-шатунов. Правда, этому благодеянию предшествовала суровая исповедь военного о когда-то пережитом им духовном падении за Полярным кругом. Седых волос у священнослужителя после услышанного значительно прибавилось, да и в его смиренной душе очень нехорошие фантазии заворочались, но время и молитвенные практики постепенно снизили чувственный накал до гомеопатического уровня. И всё-таки, бывало, чаще всего в пост, ему снился пьяный генерал в голом виде с окровавленным бубном в руках.

Собравшись на скорую руку и поменяв алые кеды на лакированные туфли, священный чин выехал на требу в армейском уазике. Генерала он застал принимающим отчёты от своих подчинённых.

— Оборудование проверено, признаков неисправности не замечено, люки задраены и опечатаны, — рапортовали ему офицеры.

— Баллоны снотворным газом заправлены, — добавлял Гоцман в белом халате, — каждые пять часов автоматический впрыск.

— Козла усыпит? — поинтересовался Юлий Леонидович. — На вид он такой шустрый, как наш прапорщик.

— Усыпит, конечно, — заверил его медик. — Животные будут спать до разгрузки после запланированной посадки. Все сто двадцать часов. Можно было бы одной дозой, но для сердца это не очень полезно. Плюс перегрузки, невесомость.

— Пусть спят, чего ещё животным делать? — одобрил Гурулёв и шагнул навстречу прибывшему священнослужителю. — Отец Евстафий, давайте освящайте.

— Так это… — замялся тот, разглядывая космический корабль, — велик больно. Я-то думал — спутник. На спутник ведра святой воды хватает.

— Как быть? — задумался генерал. — Я сейчас прикажу водовоз пригнать. Полчаса на всё про всё, а мы пока перекусим. — И пригласил Евстафия за накрытый стол под носовой частью «Бурана».

— Не побрезгуйте, святой отец, домашней стряпнёй. Мои супруга с дочкой готовили. Здесь гусик печёный, стерлядка жареная, поросёнок молочный, супчик перепелиный, овощи дачные, фрукты крымские, — хвалился Гурулёв. — Хлеб прямо из печи. Наши узбеки на улице Петушкова пекут. По алкоголю полный боекомплект.

— Грех от всего-то отказываться, — соглашался с ним епископ. — Ибо «всё» есть форма предсущественная, как тьма над водами носящаяся без Божьего вмешательства, а, как известно, человек сотворён по его подобию, со всеми вытекающими обязательствами, «и это хорошо». Значительно лучше, чем пальцы на ногах нанайкам обсасывать.

— Czerwony diabet Wszystko wokol niego plonie, — выругалась ещё раз Мнишек и приказала детям: — Идите скорее. Не смогу ничего сделать.

— Вы случайно не знаете, у шахты в реакторе какая глубина? — совсем не к месту спросил Борька.

— Здесь-то? — небрежно кивнула на реактор женщина. — Нет там дна вообще. Насквозь Землю проходит.

— Такого не может быть! — возразила Ксюша, по физике имевшая всегда не меньше четвёрки. — Иначе всё бы взорвалось. Под нами земное ядро. Миллионы тонн раскалённой магмы.

— Дура! Какое ядро? Пушечное? Под нами ад! — ругнулась Мнишек, но, сообразив, что дети просто тянут время, поторопила их: — Бегите отсюда! Или я крыс спущу.

Крысы словно поняли её. Остановились, поднялись на задние лапки и с интересом повернули острые мордочки в сторону Борьки и Ксюхи.

— Не надо! — сдался Борька. — Уходим, Репина.

Та сердито сплюнула на бетонный пол и пошла за другом.

— Стойте! — вдруг остановила их окриком женщина и показала на дверь в конце зала. — Через ту идите. Старая дверь не работает.

— Почему не работает? — удивился Пророк.

— Стены плавали, — непонятно объяснила Мнишек. — От Ямы зов шёл, и они начали плавать. Нельзя узнать, куда выведет, а вон та дверь напрямую в Тушино. Там коридор и дверь в конце. Я вперёд вас крысу пошлю.

— Не надо крысу, мы сами найдём! — испугалась девочка.

— Не бойся. Они у меня лучше людей всё понимают. Когда-то сами ими были, — успокоила её женщина и пальцем ткнула в самую жирную крысу. — Matylda zabierz ich do drzwi w ich szalonej okolicy.

Грызун понятливо пискнул и устремился к одной из дверей.

— Идите за ней и живите себе! — сказала Марина, скрываясь в тени за корпусом реактора.

И дети послушно последовали за крысой, которая их действительно привела к нужной двери. Открыв её и переступив порог, Репина и Пророк оказались в большой комнате обычной российской «трёшки». Из необычного здесь было только то, что на столе, до пола покрытом зелёной скатертью, лежал привязанный американский шпион с тряпкой во рту. Едва завидев ребят, он начал ворочаться и мычать.

— Ты чего здесь делаешь, Чарли? — вытаскивая у того кляп изо рта, полюбопытствовала Ксюша.

— Тише! Тише! — прохрипел тот. — Это страшный человек! Их даже несколько! Они то приходят, то уходят. Среди них есть людоед!

— Здорово живёшь! — опешил Борька и, заслышав в прихожей отголоски, осторожно подошёл поближе и прислушался.

Спорили два голоса. Женское контральто и мужской тенор резковатого тембра.

— Кристина Зурабовна! Я вам ответственно заявляю, что Гиви я не чувствовал уже несколько часов! И сам я ничего не делал. Поэтому эти угрозы не по моему адресу. Поговорите лучше с вашим братом. Он какого-то хрена мне американского шпиона принёс! — протестовал тенор.

— Я тебе, братик, сначала морду набью, вот этими руками! — негодовало контральто. — Если бы про всё это узнал твой отец, он бы тебя просто зарезал! Хорошо, что его вовремя грузовик раздавил. Не опозорился перед людьми! Открывай, иначе я дверь выломаю!

— Это очень сомнительно. — Отчего-то тенор явственно сменил тональность. — Дверь как раз ваш братец делал. А он, сами знаете, делает на века. И открывать я вам пока не могу. У меня завтрак наметился. Когда Гиви заползёт, тогда и требуйте.

— Я топор с собой взяла! — сообщила Кристина Зурабовна, и дверь сотряс мощный удар.

— Не надо! Стресс провоцирует быструю смену личности. На этот раз нам повезло и я вернулся, а мог бы Поликарп остаться! Не портите дверь, я сам открою, — сообщил мужчина, и защёлкали замки.

— Быстро под стол! — зашептал Бюрька, и Ксюша исполнительно последовала его приказу.