Дружинников свободолюбивые тушинцы частенько били, но к их службе относились с пониманием. Дважды Дятлов и Голубцов предупреждали пожары, бесчисленное количество раз задерживали курящих школьников и предотвращали распитие спиртных напитков в Алёшкинском лесу. К слову, они-то и доложили однажды Бродягину о монахе, гуляющем по лесу ночами. Игорь Петрович монаха попытался выследить, но не преуспел в этом, а широкую облаву устраивать без особого повода тоже не хотелось. Но, когда, казалось, уже совсем надежды не осталось, монах сам нашёл участкового, когда тот лежал под своим старым «Москвичом» в гараже. Игоря Петровича сначала обдало жаром, потом он услышал какое-то шуршание и увидел ноги в грубых, стоптанных сапогах.

— Не ищи меня! — сказал монах, когда участковый выглянул из-под машины. — Я зла не сделаю. Я так маюсь.

— А прописочка у вас имеется? — не сдержал интереса милиционер, внутренне понимая, что прописки у таких вот персонажей не бывает.

Ему уже приходилось сталкиваться с необъяснимым в Тушино. Он даже видел плезиозавра в водохранилище, но, естественно, никому, кроме жены, не сказал. Да и ей не всё. Был день рождения у сослуживца, и она на мужа сердилась за выпитые лишние триста граммов.

— Не ищи! — повторил монах и ушёл.

После этого Бродягин попросил больше не докладывать ему о монахе. Выслуга лет у участкового была приличная, правительственные награды имелись, но он не любил рассказывать, за что их получил. Воевать он закончил в девятнадцать лет, а детям на войне особенно тяжело было. Не снились им больше детские сны.

Жениться Бродягину посчастливилось по любви, но вот детьми Господь не наградил. Так что большую часть личной жизни он посвятил службе. И нёс её свято. С учётом тушинской специфики, определение «свято» подходило лучше всего. Но всему на свете, а в первую очередь, конечно, хорошему приходит конец. Начал Павел Петрович чувствовать, что многочасовые погони по огородам и свалкам за людьми без определённого места жительства даются ему всё тяжелее. Прежней охоты навязать пьяному хулигану общественные принципы не было. Жена стала хворать. На дачу тянуло неимоверно. Сидел бы себе и сидел на грядках, драл сорняки. А вечером на веранде пил индийский чай из самовара на сосновой щепе. С крыжовенным вареньем. Вся эта благодать находилась на расстоянии примерно года. Начальство давно с его планом смирилось. Говорят, что у начальника районного отделения на день отставки Бродягина в шкафу уже хранилась казачья шашка с памятной надписью. Посему расследования с аномальным душком, явно требующие времени больше чем год, Бродягину были ни к чему.

Дядя Ваня Собакин действительно «бил козла» с отцом Славки Николаем Алексеевичем за длинным деревянным столом под тремя берёзами на берегу пруда. С ними играл ещё один солидный мужчина с рыжей бородой и в алых кедах, в котором Сергей с удивлением узнал епископа Евстафия. Священный чин таким образом коротал время, дожидаясь экзамена по греческому языку в академии. Он уже четвёртый раз пробовал этот экзамен сдать, но к языкам совсем таланта не имел, отчего и терпел все эти хлопоты. Но, с другой стороны, необходимость выезда в Москву давала возможность закупиться на всю епархию разными товарами бытового назначения. Товары покупались и складывались на квартире одной приходской активистки на Комсомолке. Епископ и сам пока жил там же.

Алые кеды мозолили глаза многим, но те, кто решился как-то высказаться по их поводу, были немедленно катехизированы Евстафием. Среди вновь обращённых в православную веру за этот приезд оказались сторож, кладовщик и директор магазина одежды, где были приобретены алые кеды. Точнее получены в дар по факту списания директором как бракованный товар. А дарёному коню в зубы не смотрят. Ещё вызывающая расцветка спортивной обуви спровоцировала приступ агрессии у десятилетнего Арамчика, сына районного стоматолога Мананы. Мальчик обстрелял епископа из рогатки, за что тот его изловил и отодрал за уши.

Ребята поздоровались с мужчинами и пошли дальше к заброшенной голубятне, где находился один из входов в бункера. Борька отлично ориентировался в них, ему про них всё подробно рассказал ювелир дядя Брунке, который во время Второй мировой войны три года прожил там с мамой и двумя сёстрами. Надо сказать: в бункерах кто-то жил всегда, но говорить об этом в Тушино не полагалось, по зге. Мало ли какая беда людей привела их в нескончаемую череду неотапливаемых маленьких помещений, вырытых глубоко под землёй и распространявшихся до секретного завода, где и собирали «Буран»?! Впрочем, некоторые пути выводили и к аэропорту в Захарово, некоторые и вовсе за окружную дорогу, а кто-то и до Ямы по ним под землёй добирался. Только такие долго не жили.

Замка на дверях голубятни не было, поэтому дети легко проникли внутрь, сдвинули в сторону пустые деревянные ящики и отвалили тяжёлую крышку люка. Из тёмного проёма пахнуло влажной прохладой.

— Кто-нибудь догадался фонарик взять? — поинтересовалась Хольда.

— Я взял, — откликнулся Серёжа и действительно вытащил из-за пазухи фонарик.

— Хорошо, молодец! — похвалила его комсорг и приказала: — Лезь первым тогда.

— Нет, я первый! — возразил Борька, забрал из рук друга фонарик, сунул за пазуху и начал спускаться вниз. Остальные с интересом за ним наблюдали.

Наконец внизу вспыхнул свет и раздался голос Пророка:

— Нормик! Спускайтесь.

Друзья один за другим полезли вслед за Борькой. Поначалу они очутились в небольшом помещении, заваленном катушками с намотанным на них кабелем и обломками казённой мебели. Свет фонарика не позволял представить всю картину полностью, выхватывая из влажного мрака лишь частями. Однако зоркому Борьке и этого было вполне достаточно. Он подвёл друзей к одной из стен за катушками и показал на квадратный лаз внизу.

— Туда надо! — сообщил он, встал на карачки и полез первым.

— Там крыс нет? — испуганно поинтересовалась у Принцессы Ксюша.

— Должны быть! — авторитетно заверила та, но поспешила успокоить: — Если мы их трогать не будем, они не нападут. У них где-то здесь гнездо, а рядом с гнездом крысы тихие. Выводок берегут.

— Я точно их не буду трогать! Выводок — святое! — пообещала Репина и полезла следом за Борькой.

— Теперь ты! — предложила Хольда Серёже.

Тот согласно кивнул и последовал её предложению. Лаз вывел детей в коридор траншейного типа, со стенами, обитыми длинными шершавыми досками. Поскольку вокруг царил кромешный мрак, то определить длину коридора не представлялось возможным. Здесь было прохладно, но сухо. Очевидно, излишнюю влагу впитывали в себя доски. Кстати, хотя большинство из них были на вид довольно древние, порой встречались и абсолютно новые, свежеотструганные, пахнущие сосной.

Принцесса забрала фонарик себе и пошла первой. Где-то на десятой минуте осторожного шага вдоль стены дети обнаружили дверь. Борька попробовал её открыть, но она оказалась заперта на замок. Вскоре они прошли ещё несколько дверей, но все они были закрыты, и за ними царила абсолютная тишина. И только миновав своеобразную развилку, чуткий слух Серёжи уловил какие-то звуки. Он пошёл в их сторону и выяснил, что звуки доносятся из-за одной двери в тупиковом ответвлении коридора.

— Вроде как улица шумит! — прислушалась Ксюша.

— Посмотрим! — решительно взялась за ручку двери Хольда и действительно распахнула её.

В сумрачный коридор хлынул поток дневного света. Дети даже зажмурились. Когда же их глаза привыкли к свету, они обнаружили, что за дверью простиралась улица города, хотя это было более чем странно, ведь, по идее, они должны были находиться как минимум на три метра под землёй.

— «Тушинская»! Станция «Тушинская»! — узнал место Борька и показал пальцем на строение слева от входа на платформу. — А этого дома там не было. За ночь, что ли, построили? Я, когда к папиной лаборатории лазил, двери не пробовал открывать.

— «Вкусно, и точка»! — прочитала Репина цветастую надпись на здании.

— Гляньте, какая машина! — восхищённо прохрипел Борька.

Действительно, перед зданием стоял легковой автомобиль цвета тёмного изумруда, невыносимо прекрасных форм. Тут из огромных стеклянных дверей здания выскочила девочка в униформе с бумажным пакетом в руках. Она подбежала к машине, передала пакет в салон и убежала обратно в здание.

— Пойдём позырим? — предложил неугомонный Борька.

— Пойдём! — тут же поддержала его бесстрашная Ксюша.

Следуя их примеру, все остальные тоже вышли наружу, перебежали дорогу и подошли к окнам учреждения. Внутри это напоминало столовую, но какого-то особого типа. Скорее всего, судя по униформе сотрудников, военного. Сотрудники что-то жарили, варили и сортировали.

Серёжа рассматривал светящийся стенд на стене с нарисованными на нём бутербродами и ценой на них.

— Сто семьдесят рублей! — наконец он решился поделиться с друзьями.

— Сто семьдесят рублей что? — не поняла Репина.

— За один бутерброд, — кивнул на стенд мальчик.

— Чего так дорого? — возмутился Борька. — Мой папа в месяц меньше получает.

— Может, шутка? — предположила Хольда.

— У меня только сорок копеек, — порывшись в карманах, заявил Серёжа.

Тут в автомобиле опустилось окно, и оттуда выглянул Гарик Собакин.

— Чё, ребя? Жрать, небось, охота, а денег нет? — хитро прищурившись, спросил он.

Дети почти синхронно кивнули.

— Держите, — щедро поделился с ними тысячной купюрой Собакин и печально добавил: — Помяните «Доброй колой», завтра на Донбасс уезжаю. Душно мне здесь!

Хольда забрала у него купюру и повернулась к друзьям с немым вопросом. Все молча одобрили и пошли внутрь необычной столовой. Внутри, словно сговорившись, ребята молчали как рыбы. Хольда подошла к кассе, протянула купюру, указательным пальцем показала на висящий у кассы рисунок с бутербродами и показала улыбчивой барышне в униформе четыре пальца. Та понятливо кивнула, забрала деньги, отсчитала сдачу и спросила: «Здесь или с собой?»

— С собой, — уже вслух сказала девочка.

— А мороженое ещё можно? — попросила за ней Ксюша.

— Я бы тоже не отказался, — признался Борька.

Серёжа ничего не сказал, постеснялся, но за него решила Хольда.

— И ещё четыре мороженых! — передала она продавщице.

Из здания они вышли с двумя бумажными пакетами в руках. Быстро добрались до ближайшей лавки у дома, из которого вышли, и принялись есть.

— Обалдеть! — восхищался Борька, откусывая очередной кусок.

— В жизни такой вкуснятины не пробовала! — вторила ему Репина, поедая мороженое. — Вкуснее, чем в ГУМе.

— Так-то оно так… — согласилась Принцесса. — Но больно необычно. Видели, что там почти у всех белые антенны в ушах? И Собакин будто год без просуху бухал. Очень опухший.

— Согласен, — поддержал её Серёжа. — Налицо нарушение пространственно-временного континуума.

— Чего? — не понял Борька.

— Мы в другом мире, — пояснил приятель. — Я такое уже в кино видел. Там парень тоже так попал. Потерял сознание, глаза открыл — и он уже в другом мире. Его потом чуть инопланетянин не сожрал.

— Это, скорее всего, кагэбэшный секретный проект, и мы им мешаем, — предположила Хольда, шагнув к подъезду. — Валить надо! И рассказывать об этом никому нельзя. Лучше потом ещё раз сюда придём.

Шли они довольно долго. Плюс ко всему фонарик стал работать с перебоями, и ориентироваться в темноте стало сложнее.

— Мы правильно идём? — то и дело интересовались у Борьки друзья.

— Кажись, да, если новых коридоров не появилось или они не плавали, — отвечал тот.

— Что значит — не плавали? — спросила Репина. — Коридоры не живые, плавать не умеют.

— Как сказать! Дядя Брунке рассказывал, что они могут, — поделился Пророк. — Так перед войной было. Менты одного блатного выслеживали, мелом стены пометили, а когда по следам за ним пошли, то мела на стенах не было. Точнее, был, но на других. Короче: муть, но двигаются. Может из-за Ямы. Она тут рядом.

— Это где зга? — уточнил Серёжа.

— Там, — подтвердила Ксюша.

Впереди блеснули огоньки. Дети ускорили шаг и вышли в какое-то огромное помещение, где свет фонарика даже до потолка не добивал. По мере приближения к огонькам стали слышны голоса. Один мужской, другой женский.

— Не ври мне, Барсуков! — сердито звучал последний. — Мы вместе считали. Должно было хватить на всё и ещё остаться.

— Марина Юрьевна, вы меня не слышите! — ответствовал мужской. — Не могу я в таких количествах золотые монеты сдавать, да ещё по нормальной цене. Всё только ломом. Ещё и приходится их молотком плющить.

Как мне Брунке советовал. Вещи антикварные. Могут дополнительно органы заинтересоваться. По всем областным ломбардам таскаюсь неделями. В Смоленске и Рязани меня наверняка уже в лицо запомнили.

— Ты, Барсуков, прапорщик, тебе веры нет! — явно сомневалась женщина. — Золота я тебе, конечно, ещё дам, но мы в конце месяца вместе где-нибудь сядем и всё на бумаге рассчитаем.

— Сколько угодно, сколько угодно! — тяжело вздыхал невидимый прапорщик.

— Вот ещё, — изменилась в голосе столь же невидимая Марина Юрьевна. — Ты там у себя наверху попа рыжего не видел? Мне нашептали, что ползает где-то рядом, гад. Вынюхивает.

— Давайте так! — возмутился Барсуков. — Сто раз уже договаривались — никакой религии, только деловые отношения! Не надо так на русское духовенство.

— Чёрт с тобой, Барсуков! — согласилась женщина, но хитро добавила: — Значит, тебе про Сталина неинтересно?

— Про Сталина очень интересно! — теперь уже у мужчины изменился голос. — Неужели узнала?

— А попа видел? — настаивала Марина Юрьевна.

— Видел, — в конце концов признался тот. — Заходил ко мне на склад с командиром части. Всю проволоку забрали. Для теплицы в монастыре, кажется. Я на стрельбы списал. Ну так давай про Сталина. У вас он?

— Что значит — у вас? — язвительно откликнулась Марина Юрьевна. — Я вот сама себе хозяйка.

— Простите! Не хотел обидеть! — тут же раскаялся Барсуков, но продолжил любопытствовать: — Но всё-таки?!