Серёжа отлично понимал, что пристрастие к танцам девочки, за которой он ухаживал, могло стать роковым рубежом их взаимоотношений. Хуже голых купаний. И хорошо, что она на него ещё дулась! Только он об этом подумал, как Репина обернулась и сказала:

— Всё тебе прощу, если лучше всех станцуешь.

— Репа, не перегибай, — попробовала осечь её Роза.

Но Ксюша была настроена решительно. Ей хотелось, чтобы этот хам пережил такой же стыд, какой она пережила на водохранилище.

— Смотри, какая ты злая! — язвительно заметил Андрюха и скрипнул кепкой. — Я так влюблюсь!

— Хочешь, я попрошу Серёжу вместо танцев убить тебя карандашом прямо сейчас? — то ли шутя, то ли серьёзно спросила у него Репина.

— Пожалуйста, не надо! — с ужасом оборачиваясь на Серёжу, ответил Жабин.

— Это называется «женские чары»! — засмеялась Ксюша. — Всё, я домой! Увидимся на танцах!

Серёжа впал в ещё большее отчаяние. Чтобы отвлечься, дома быстро собрал на ковре свою железную дорогу и стал гонять миниатюрный тепловоз по кругу. Он понимал, что им открыто помыкают и что ребята видят это. Но, с другой стороны, это лучше, чем ничего. Репина — девчонка порядочная, она бы сразу сказала «нет» и всё! Не мучила бы впустую. Значит, придётся плясать. Да ещё лучше всех. Остаётся надеяться только на Бога, потому что за два часа ещё никто не научился танцевать лучше всех.

Серёжа устал думать и сосредоточился на железной дороге. Когда поезд проезжал мимо миниатюрной будки обходчика, дверь будки распахивалась и оттуда появлялся дядька с усами, в белом кителе и с палочкой наперевес. Обычно распахивалась, а в этот раз ничего не произошло. Скорее всего, мальчик неправильно подсоединил какой-то провод.

Но Серёжа тут же представил, что он, будучи всемирно известным артистом танцевального жанра, в белом костюме с тросточкой едет в купейном вагоне мимо будки обходчика на границе между Францией и Швейцарией. Листает глянцевые журналы с собственным изображением на обложках, и вдруг обходчик впервые за много лет не выходит из своей будки. По кристаллу привычной реальности паутинкой скользнула трещина. А ему танцевать в парижском театре Гранд-опера! Завтра. Он дёргает стоп-кран, поезд с резким скрежетанием и утробным грохотом останавливается. Серёжа выходит из вагона и идёт по просёлочной дороге. Он спокоен, как небо над сияющими впереди заснеженными альпийскими пиками. К обеду он доберётся до маленькой деревушки, где снимет комнату у доброй старушки. Потом позвонит Репиной и скажет, чтобы она больше не искала его. И останется там жить навсегда. Будет электриком. Скорее всего, от тоски сопьётся и умрёт у горного ручья.

И Серёжу озарило — надо напиться в тряпки, а с пьяных спросу нет. Тем более что он знал, что у мамы за шкафом стоит две бутылки портвейна «Кавказ». Мама хотела в портвейне вымочить коржи и испечь на своё предстоящее венчание пироги по рецепту Лилии Ивановны.

Опыта в пьянстве мальчик ещё не имел, но посчитал разумным перелить алкоголь в резиновую грелку и взять с собой на танцы. Если он отравится, то на людях, и его обязательно спасут. Дома пить опасно. Вдруг оно сразу действует? Серёжа помнил, как пьяный дедушка пытался выйти в шкаф, а когда у него не получилось, то полез в окно и весь изрезался стёклами.

План был отличный, хотя, конечно, будь прокляты эти танцы!

Следуя договорённости, ребята получили поручения от разводящих ситуацию в ангаре братьев Бухтиных и заступили на часовое дежурство. Необходимо было чикинить за пятью направлениями, откуда могли подобраться менты или ещё какие беспокойные личности. За час так никто и не появился. Две бабки с авоськами прошли, чёрная собака пробежала. Место было тихое, ангар стоял уже много лет заброшенный, да ещё за высоким, глухим железным забором. Правильное место для концерта Гарик выбрал, хоть сам и не приехал, а прислал себе на замену Ваню Лопатникова — тоже музыканта. Ваня сам был центровой и, конечно, больше умный, чем красивый. Но дикий до боли! Чего он только не вытворял — и орал, и падал, и плевался, и стихи читал, и на гитаре такие фортеля выкручивал, что зрители диву давались. Другому бы давно шею скрутили, но Ваня заслужил свой успех, когда выжил после вбитой во время драки ему в сердце заточки из напильника. Хотя, к разочарованию Репиной и тихому восторгу Серёжи, танцевать под это было невозможно.

Свой концерт Ваня начал с приветствия:

— Здорово, люди! Мне очень приятно сегодня выступать для вас, потому что Тушино — это территория хаоса, первозданной силы Вселенной! Говорят, что здесь живут люди, которые обслуживают адские котлы! Но мне с вами легко, потому что я тоже немного с «той стороной» связан, и мы должны друг друга понять!

Ваня своими музыкальными номерами взывал напрямую к эстетическому подсознанию слушателя, минуя области понятного. Тушинским знатокам рока это было знакомо. Они и сами часто не могли объяснить многое из того, что делали и чем руководствовались. Образно выражаясь, скользили по волнам зги до ближайшей житейской скалы, об которую в итоге разбивались в брызги. Существовали по наитию, как и вся остальная живая природа. Не обременяли себя конструкциями, как Лопатников не обременял их гармонией.

— Говорят, он пять иностранных языков знает, — сообщил Жабин на ухо Серёже.

— Молодёжь, — зашипели на них старшеклассники, сидящие на ящиках рядом. — Заткнитесь! Дайте послушать!

После молчаливых переглядываний кавалеры Ордена Красной Звезды покинули ангар.

— Ну, я не знаю! — шагая впереди всех, призналась Хольда. — Центровые душные!

— И не потанцуешь! — поддакнула ей Репина и покосилась на Серёжу. — Чего у тебя за пазухой? По пузу видно.

— Грелка с вином, — честно ответил он. — Точнее, с портвейном.

— Фу! Зачем тебе? — спросила комсорг.

— Я так. Я вылью, — смутился Серёжа.

— Выливать жалко! — заметил Борька. — Лучше какому-нибудь алкашу подогнать. Чтобы деньги из семьи не нёс.

— Это антипедагогично! — не согласилась с ним Хольда.

— Зато по зге, — встряла Роза, которой, кстати, творчество Вани Лопатникова, в отличие от всех, очень понравилось. В её жизни яркой гармонии было через край, и оттого терялся вкус, хотелось копнуть глубже. Заглянуть за края. У Вани это получалось. Белая кость искусства! Ещё Роза знала от подруг-цыганок с Тверской, что музыкант учится на третьем курсе в институте и несчастлив в браке, хотя ребёнок всё-таки родился. Роза недаром цыганкой была, да ещё и тушинской! Видела кое-что в будущем девочка. Дальше мамы видела, яснее деда Яши. Видела, как миллионы людей рукоплещут Ване, а он ни одного дня в жизни спокоен не будет. Словно вырвалась из его проколотого напильником сердца какая-то сила и тащит его вперёд. И что умрёт он нищим, как и положено всем великим людям. Красивая, хоть и немного грустная песня жизни у Вани получалась.

— Можно Лукичу отдать, — разумно предложил Серёжа. — Он любит портвейн. Точнее, должен любить. По возрасту и организму.

— Мне нравится идея, — поддержала его Хольда. — Лукич — один из главных людей в Тушино, хотя в Тушино других не бывает.

В общем, он точно не сопьётся, а к празднику у него всегда будет.

— А я бы сама выпила, — призналась Ксюша. — Нет! Конечно, на всех разделила. Там получилось бы по два глотка.

— Репина, пугаешь! — осекла её комсорг. — Забыла? Водка больше войны русских убила. Какие глотки? Как видишь, так из рук выбивай. Особенно если несовершеннолетний. Ты сама несовершеннолетняя! Так что — Лукич.

— Я не против! — подняла вверх руки Репина. — Лукичу не жалко, он моему папе однажды швейной иглой ухо пришил. На буровой установке что-то с насосом случилось, потом что-то взорвалось. Папе куском железа правое ухо отрезало. А бурили между Ямой и котельной Лукича. Прибежали к нему. Позвонить. А он сам всё иглой сделал. Сейчас даже шрама не осталось. Потом врач в поликлинике сказал папе, что его оперировал очень хороший хирург-травматолог с огромным опытом.

— Думаешь, на трупах тренируется? Он же крематорий в Седьмой больнице тоже обслуживает, — заинтересованно предположил Жабин.

— Может быть! Какая разница? — пожала плечами Хольда. — Лукич родной. К нему идём.

— Я, ребя, домой, — неожиданно сообщил Андрюха и громко хрустнул кепкой, — меня мама припахала котлеты крутить. Расскажете потом.

На этом и порешили. Жабин ушёл, а остальные дети сквозь дворы и скверы отправились к котельной Петра Лукича.

Но встретил он их неохотно. Они долго стучали, пока не открыл. Лязгнул щеколдой с той стороны и бочком, не открывая дверь полностью, выбрался из котельной наружу.

— Чего, детки, надо? — поинтересовался.

— Портвейну вам, Пётр Лукич, принесли, — продемонстрировала грелку с алкоголем Хольда и хитро сообщила: — У одного нашего товарища отобрали по идеологическим причинам, напиться хотел на танцах. А выливать жалко.

— Зачем же такие крайности?! — возмутился великан и взял грелку, аккуратно отвернул крышку и сделал крупный глоток.

Тут дверь за его спиной распахнулась, и на улицу вышел высокий мужчина в монашеском одеянии.

— В лес пошёл, — хмуро сообщил он всем и зашагал действительно в сторону Химкинского леса.

— Это кто? — не сдержали интереса дети.

— Знакомый один, — неохотно поделился с ними Лукич. — Ему иногда отлучки дают, и он в этот лес ходит.

— Да, я слышал, у них там строго, — сказал Борька.

Старик не успел ответить, потому что дверь вновь распахнулась и из душного полумрака вышла статная брюнетка в деловом костюме.

— Buenas noches! — кивнула она Петру Лукичу.

— И тебе не болеть! Дондаэстахо? — поинтересовался тот и лукаво подмигнул. — Отра вэ апластар а ло либертинос?

— Por desgracia, pero lo confieso, me gusta mucho! — хохотнула красавица и зацокала каблучками прочь, в сторону Комсомолки.

— А это кто? — ещё больше удивились дети.

— Много будете знать, быстро состаритесь! — отказался отвечать Лукич. — Некогда мне, детки, сейчас. Топка в самом разгаре. Идите с Богом!

— Ну ладно! — за всех ответила комсорг, и дети пошли прочь.

— Роза, это из ваших? — спросил на ходу у подружки Серёжа.

— Нет, она по-испански говорит, — ответила та и сообщила: — Всем покеда, я домой пошла. Сегодня моя очередь деду Яше ногти стричь.

— Фу ты! — скривилась Ксюха.

— Фу ты не фу ты, а человек он больной, — отмахнулась цыганка и покинула их.

Некоторое время ребята шли молча, пока первым не заговорил Борька:

— Может, это испанка, которая удавилась? Есть такая легенда. Типа от неё мужик гулял, и она удавилась.

— Откуда здесь испанцы? — тоже заинтересовалась их разговором Репина.

— Были! — заверила Хольда. — В двадцатые годы. На заводе работали. Они от фашистского режима Франко бежали. Подожди?! Ты хочешь сказать, что Лукич с того света людей проводит через свою котельную?

— Дедукция! — встал на сторону Борьки Серёжа. — Читала про Шерлока Холмса?

— Читала, — согласилась Хольда. — Да, Пётр Лукич — очень неоднозначная личность. Это секрет, но вам, как рыцарям Ордена Красной Звезды, скажу: Лукич — крёстный моего папы, у папы есть фото, и на нём Лукич уже старый. Как сейчас.

— И?! — не поняла Репина.

— Чего «и»?! — вспылила комсорг. — Всё! Хватит этой религиозной ерунды, пошли уже космический корабль посмотрим! Стемнело достаточно.

— Ага! — дружно согласились ребята и направились в ту сторону, куда пошла испанка.

Миновав бесконечную череду гаражей, растворённых сумерками в один тёмный массив, друзья добрались до узкой улицы, пересекающей узкоколейку, соединяющую части территории огромного завода по производству бетонных плит. Сразу зайти на Комсомолку не удалось, по улице двигался грузовик, груженный длинными трубами. А когда они наконец вошли, то сразу наткнулись на хулигана Славку, бредущего им навстречу.

— Что, малышня? — усмехнулся он. — Куда намылились опять? — И тут увидел Серёжу: — И ты здесь, гадёныш?!

— Не надо на наших так обзываться, — попросила Ксюша.

— А как надо, чокнутая? — прищурился хулиган.

— Я деньги твоему папе отнесла, — включилась в разговор Хольда.

— Да, он сказал. От него иду. Папа с дядей Ваней «козла» бьёт, — сказал Славка и пояснил: — Только Бродягин облаву со своими дружинниками бешеными снял. Псы ментовские! Медянников, падла, спровоцировал!

Недовольство хулигана было связано с обстоятельствами, послужившими причиной создания добровольной дружины по охране общественного порядка под управлением участкового — старшего лейтенанта Бродягина Игоря Петровича. На территории, вверенной ему под служебную опеку, участились случаи злостного хулиганства. Да не просто участились, а превратились в прямой террор целого квартала на улице Свободы. Хулиган Медянников в состоянии белой горячки проткнул стамеской хулигана из соседнего дома и начал охоту за его единомышленниками. Пострадавший хулиган не отличался наличием каких либо мыслей, поэтому и наличие у него единомышленников было сомнительно. Но Медянников, вдохновлённый болезненной жаждой расправы, столкнул с балкона второго этажа своего соседа, генерала Гурулёва, и тот сломал четыре ребра. Следующей жертвой стала продавщица винного отдела, у которой Медянников отобрал ящик водки и топор.

Дополнительные сложности доставляла прекрасная физическая подготовка Медянникова. Он служил в ВДВ и был даже награждён за отвагу. И поэтому, когда бывший десантник забаррикадировался на чердаке своего многоэтажного дома, добрым словом его оттуда выманить не получалось. Для штурма участковый привлёк двух общественных активистов — бухгалтера Дятлова и кондуктора Голубцова. Тот и другой отличались мужеством и гражданским неравнодушием. Редко какая склока в округе происходила без их участия. И, несмотря на то что на дворе тогда стояла пятница-развратница и активисты только-только вышли из-за праздничного стола очень даже навеселе, они охотно откликнулись на зов представителя власти. После триумфальной победы над Медянниковым Дятлов и Голубцов стали постоянными помощниками участкового. С их помощью тот распространял своё влияние на огромную территорию. Иной нарушитель общественного порядка мог только замыслить что-то нехорошее, как Дятлов и Голубцов уже звонили Бродягину, и тот мчался для профилактических бесед как минимум.