— Не буду, — пообещал Серёжа, распаковывая коробку.

Детские железные дороги гипотетически в Тушино были. Но большинство детей о них только слышали от друзей или видели по телевизору. Нормальный ребёнок не мучил себе пустыми мечтами о невозможном. Посчастливилось бы даже кому-нибудь найти на улице двадцать рублей, потратить их на игрушку показалось бы немыслимым. Но факт: у Серёжи теперь она имелась. С набором рельсов прямых и рельсов закруглённых, будкой обходчика, тремя стрелками и светофорами на них, горящими фонарями, туннелем и, наконец, железнодорожной станцией. Надписи на щите под самой крышей станции не было, и Серёжа решил потом дописать её шариковой ручкой. Станцию можно было назвать как угодно. Станция должна была воплощать в себе самую заветную детскую цель, куда рано или поздно этот ребёнок доберётся.

Когда мальчик полностью собрал железную дорогу на ковре, посреди комнаты, поставил на рельсы тепловоз и вагоны, расположил вдоль путей фонари, станцию и будку обходчика, он вставил в пульт толстую батарейку «Планета-2», уже имевшуюся в наборе, и нажал на большую зелёную кнопку в центре пластикового пульта управления. Лампочки на светофорах мигнули разноцветными огоньками, стрелки щёлкнули, поезд заурчал и поехал.

По мере того как игрушечный поезд преодолевал очерченный ему дорогой овал, проскакивал в туннель, миновал будку обходчика со станцией, Серёжа всё больше и больше представлял себя пассажиром одного из вагонов, который едет в будущее, через прекрасные зелёные равнины с живописно пасущимися там стадами белоснежных овец, сквозь золотые пески Сахары со вспыхивающими на горизонте миражами прекрасных дворцов, мимо альпийских горных пиков и маленьких, аккуратных городков, по улицам которых гуляли счастливые люди, сквозь густые сибирские леса, по кромке океана, пока не растворился в бархатной ночи, чтобы въехать в Москву будущего, где он, Серёжа пятидесяти — пятидесяти пяти лет, уставший от успеха и достатка, стоит у окна своего огромного кабинета на сто двадцатом этаже одного из многочисленных небоскрёбов столицы, неторопливо потягивает из хрустального бокала коктейль и смотрит задумчиво в сторону электрического зарева над северо-западной стороной, где находится Тушино. Потом он выйдет на улицу, домчит на своём роскошном автомобиле до Ямы, встанет посреди неё, раскинет руки в сторону, наберёт полные лёгкие воздуха в надежде ощутить что-то особенное, выдохнет, но ощутит только тихую печаль от того, что не может вернуться в прошлое, откуда он когда-то и приехал на игрушечном паровозе.

Такое пережилось восхищённому подарком мальчишке.

В начале ноября Ксюша, как обещала, позвала всех на премьеру своего спектакля «Золушка» во Дворце пионеров. Рыцари Ордена Красной Звезды пришли в полном составе и привели родителей. Роза ещё привела братьев и пятилетнюю сестру. Дед Яша тоже уважил своим присутствием мероприятие.

За десять дней до премьеры завуч сделал своими руками, а точнее, своей одной рукой невозможное. Из фанеры, папье-маше и пиленного лобзиком плексигласа рукастый Павел Николаевич выстроил на сцене старинный замок, домик охотника, зал дворца и волшебный лес. Всё это шумно двигалось на подшипниках по дощатой сцене, сменяя картину за картиной. Цветовую гамму подбирала, как художественный руководитель, сама Фасолева. Гамма сочеталась из пурпура, золота и хрусталя. Сцена блистала принудительным великолепием, но заслуженная артистка прекрасно разбиралась в психологии столичного зрителя. Чем ближе это было по первой ассоциации к Древнему Риму, тем больше соответствовало прекрасному.

Репина играла на полную катушку. Где надо — хворобо заламывала ручки, как Вера Холодная, где надо — страстно, по-советски топала ножкой, подражая Любови Орловой. Текст знала назубок. Только один раз забыла, как зовут пажа крёстной феи и окликнула его: «Пацан!»

Серёже Ксюша как актриса очень понравилась, хотя почему-то он немного стеснялся и нервничал. То и дело осторожно оглядывался на других зрителей, стараясь предугадать реакцию. Но вроде бы все с огромным интересом смотрели на сцену. В том числе и Евстафий, которого вместе с Эльмаром привела мама Серёжи. Епископу спектакль в целом понравился, однако его немного смущала слишком короткая юбочка Золушки. А какие стройные, молодые ножки были у девочки!

Кожа нежная, почти прозрачная, сквозь которую были видны синие вены, скользящие вдоль крепких сухожилий вверх. На этом месте Евстафий запрещал себе думать дальше и ограждал себя крестным знамением.

В представлении был даже буфет. За стойкой поручили стоять Кристине Зурабовне. Женщина она была в торговле опытная, на многое имеющая свой взгляд. В антракте Кристина Зурабовна предлагала оголодавшему зрителю пирожное в ассортименте, лимонад в ассортименте, а взрослым и горячительные напитки в ассортименте. И хотя ассортимент был не столь разнообразным, как, скажем, у мороженого, мужчины претензий не имели. Правда, опять же по предварительному решению художественного совета, праздник всё-таки был больше детский, наливали только зрителю с женой и по её чистосердечному согласию. Александр Анатольевич даже в буфет понапрасну ходить не стал, а сердито просидел весь антракт в пустом зале, пока Полина Ивановна и Борька ели мороженое. Борьке Ксюшина игра не понравилась. Очень уж шумная Золушка получилась. Хотелось больше нежности. Которой, кстати, он был переполнен сам, оттого что сидел так удобно, что мог весь спектакль любоваться профилем Хольды.

А Марина Юрьевна познакомилась с Фасолевой. Сказала ей много лестных слов о спектакле. Представила своего Эльмара. Тот так засмущался, что забыл русский язык напрочь, что произвело на Людмилу Николаевну приятное впечатление, и она пригласила их всей семьёй на её январские поэтические чтения в актовом зале управления троллейбусного парка. Марина Юрьевна клятвенно пообещала быть.

Тут она отвлеклась на Евстафия, пытающегося учинить в буфете скандал.

— Что значит — только с женой?! — возмущался он. — Что же мне, надо жениться ради ста грамм коньяку? Я монах, товарищи! Побойтесь Бога!

— Правила для всех одни. Мы светское государство! — была непреклонна Кристина Зурабовна, но потом под давлением деда Яши, мужа и Николая Афанасьевича она всё-таки коньяку епископу налила и даже от буфета подарила бесплатно пирожное.

Хольда, которая тоже привела с собой родителей, внимательно посмотрела спектакль и, когда всё закончилось, отвела папу с мамой к буфету, а сама пошла за сцену.

Едва она зашла за кулисы, как тут же наткнулась на Розу, которая целовалась с девятиклассником, игравшим в спектакле короля-вдовца. Принцесса его знала по совместной школьной экскурсии в Суздаль. Он учился в школе на «Войковской», напротив «еврейских» домов.

— Чу, он же с «Войковской»?! — не сдержала она возгласа.

— Слушай, богиня смерти, я цыганка, нам весь мир родной, — дерзко ответила ей подруга, рассерженная такой бесцеремонностью.

— Ладно, ладно, — поспешила оправдаться Хольда. — Ты домой когда пойдёшь?

— Я попозже, у нас тут одно дело… — неопределённо ответила цыганка и кивнула на своего кавалера. — Обещала воротник к костюму подшить.

Принцесса решила не искушать судьбу дальше и вернулась к родителям. Те уже успели взять себе мороженое.

— Ну и как тебе спектакль? — поинтересовался у неё отец.

— Жизненно! — подумав, ответила она и неожиданно спросила: — Папа, а цыгане русские?

— Побольше нашего, — утвердительно кивнул Николай Афанасьевич.

— Наверное, я пойду, у меня чего-то голова разболелась, — сказала девочка и пошла к выходу.

Слева от гардероба она краем глаза заметила счастливую Репину с букетом в руках, который, очевидно, принёс ей Серёжа, стоящий рядом с очень торжественным видом. Хольда решилась обернуться, только когда Серёжа и Ксюша её точно не могли увидеть. Она укоряла себя за идиотскую чувствительность, но сердцу не прикажешь. Ей не повезло в любви. Это было очевидно, и с этим необходимо было смириться.

Она шла одна по тёмному, прохладному городу, стараясь отвлечься от печальных мыслей, заглядывая в горящие окна домов. За каждым из них была жизнь, своя история, свои уникальные человеческие радости и печали. Но Хольде они вряд ли когда-нибудь будут доступны, потому что на тот момент она была уверена, что станет альпинистом, взойдёт на Эверест и превратится там в ледяную скульптуру, с которой будут фотографироваться на память другие альпинисты.

— Хольда! — кто-то окликнул её из темноты у подъезда.

— Кто ты? — угрожающе сжала кулаки девочка, но тут сама разглядела сидевшего на лавочке Собакина.

— Коленку на концерте выбил, наступать больно, — пожаловался он, затягиваясь сигаретой. — На спектакле была?

— На спектакле, — ответила девочка и присела рядом. — Может, довести тебя?

— Было бы ништяк! По уму за мной Димка должен был приехать. Артист. «Гардемарины» смотрела? Но он в аварию на выезде из Красногорска попал. Я тебя на базе пивом напою, у меня маковый рулет ещё оставался.

— Не надо пива, — отказалась комсорг, — так помогу. Безвозмездно. Как ты тогда в овраге хорошо дрался! Давай опирайся на меня и показывай, куда идти.

— Близко, тут, за гаражами, — поднялся с лавки музыкант и перекинул руку через шею комсорга. — Там и ребята, наверное, уже есть. Мы сегодня одну песню записать хотели. Про «дрался» — согласен. Это был мой день. Вот разве что… уже столько лет я на эти сходки хожу, но никак понять не могу — победил кто?

— Дружба? — предположила девочка.

— С фига ли? — хмыкнул Собакин. — Мы же с ними не дружим! Скорее это сотрудничество такое. Глубинное, народное. Как ярмарка или церковный праздник!

— У тебя может быть сотрясение, — предположила Хольда. — Долго ещё?

— Вон, — кивнул на темнеющее вдали здание. — Считай, пришли. Держись в направлении вон того фонаря.

Они обошли припаркованный у обочины грузовик и по бетонной дорожке добрались до железной двери, выкрашенной ядовито-зелёной краской. Гарик носком ботинка на здоровой ноге три раза стукнул по железу. В глубине раздались шаги, и послышался чей-то недовольный голос:

— Кто?

— Дед Пыхто. Костыль, открывай, — ответил Гарик и попытался встать на травмированную ногу, но не смог. — Ой!

Дверь им открыл высокий худющий старшеклассник. Едва завидев Гарика, он заныл:

— Ну Гарыныч, ну я всё понимаю! Только через два часа я пошёл, у меня репа с ребятами в 744-й, до четырёх со сторожем дотёрли.

— Не гоношись, успеем! — успокоил его Собакин. — Нам раза два прогнать и всё! Помоги лучше. Я колено выбил на фиг! Распухнет скоро.

Костыль перехватил у Хольды руку Гарика и поволок его к дивану. Усадил, принёс откуда-то ящик со всякими медицинскими приспособлениями и принялся осматривать ногу.

— Отвернись давай! — приказал Гарик комсоргу. — Штаны придётся снимать.

Та послушно отвернулась и стала разглядывать развешенные по стенам фотографии всяких иностранных исполнителей. Тут были музыканты старой закалки, типа Элвиса, были и спорные персонажи, в основном полуголые дамочки. Но в центре всей стенной композиции могуче присутствовал портрет Вагнера в резной золочёной рамке. На его фоне остальные деятели зарубежного шоу-бизнеса смотрелись больше умилительно, чем вызывающе. Словно старик отец выпустил погулять ватагу малолетних детей и внимательно следит, чтобы никто из них ничего плохого в рот не затянул или с электричеством не баловался.

Пока Принцесса любовалась фотографиями, Костыль стянул Гарику колено бинтом и прикурил папиросу.

— Будешь? — отбирая себе папиросу, поинтересовался у комсорга Собакин. — Дичка, конечно, но так, для расслабона.

— Ты чё?! — искренне возмутилась девочка. — Я же комсомолка!

— В милицию звонить не торопись, — сам затягиваясь папиросой, предупредил Гарик. — У нас на басу оперуполномоченный — Женька Ломакин, сержант Ломакин Евгений Иннокентьевич, другими словами. Самый главный по этой теме мент.

— И чего, главнее нет? — спросила девочка, не понимая толком, как себя вести.

— Есть, — подал голос оперуполномоченный басист. — Только он сейчас не может. Он у мамы куриный бульончик с братом-близнецом Пашей Чёртом кушает.

У них годовщина. Десять лет, как отца похоронили. Так что садись на диван, слева бутылка стоит. Хочешь, пригуби. Из чёрной смородины бабка гнала. Не хочешь, так музыкой наслаждайся.

— Поняла, какие люди с нами играют? — хохотнул Собакин. — Даже негр есть! Петя-барабанщик!

Тот лыбился и крутил барабанные палочки в руках.

— Петя, вы негр откуда? — желая казаться приличной девушкой, поинтересовалась Принцесса. — Из Северной Африки или из Южной?

— Из Химок я негр, — ответил Петя.

— Да, он негр местный, — подтвердил Гарик. — Чему тут удивляться?! В Тушино весь мир представлен, во всём его пугающем разнообразии. Костыль с нами временно играет, он по металлу прётся. В группе «Эрозия железа» играет, там мой кореш Тарантул солирует. Так что действительно расслабься и послушай новую песню. Тем более что мы сегодня название ансамбля утвердили. Теперь мы «Залив моря вножную». Короче, кайфуй, комсомолка!

Хольда решила благоразумно последовать его совету и присела на диван.

Гарик за это время уже устроился с гитарой на стуле перед микрофоном на стойке и листал ноты, разложенные на пюпитре рядом.

— С ре-диез, парни! — скомандовал он и взял первый аккорд.

В течение следующих мгновений все остальные инструменты присоединились к общему звучанию, и Собакин запел. Да как! Он поэтически сплетал такую диковинную вязь сравнений и метафор, что в какой-то момент мозг категорически отказывался воспринимать это в логической последовательности, предпочитая впитать всё полностью, отчего его выступление было ближе к камланию таёжных шаманов, чем к обычному репертуару привычных на тот исторический момент Юрия Гуляева или Эдуарда Хиля.

Но девочке это отчего-то очень понравилось. Собакин сумел за неё выразить самые важные мысли. Причём так точно, с детальками и отношением сумел выразить. Про любовь, про одиночество, про постоянное чувство какой-то вины, про страх. Почти про всё!