— Я тоже, — поддержала его Ксюша.

— И я за кино, — присоединилась к ней Роза. — В цирке животных мучают. У деда Яши до войны медведь был. Из цирка отдали полумёртвого. Козьим молоком отпаивали. Передняя лапа была в двух местах переломана, клыки вырваны.

— Значит, на «Генералы» пойдём, — исходя из мнения большинства, заключила Хольда. — Тогда быстрее собираемся.

— А котята?! — вдруг вспомнил Борька.

— Будь реалистом, — с укором взглянула на него подруга. — Их больше нет. Этот шанс мы упустили.

Серёжа посмотрел на часы на стене библиотеки.

— Ух ты! Уже шесть! Не, ребя, мне домой пора. Иначе мама…

— Тогда завтра утром. Как раз суббота, на следующий день в школу идти не надо, — тут же сориентировалась Принцесса. — Все согласны?

— Согласны, — хором ответили ей ребята.

— Как же тепло становится на душе, когда видишь настоящую дружбу! — невольно восхитился слышавший всё Никита Сергеевич и кому-то приветливо махнул. В библиотеку вошла миловидная женщина в ярко-жёлтом брючном костюме и так же поприветствовала библиотекаря.

Он за доли мгновения материализовался рядом с ней и страстно зашептал на ухо:

— Вы словно персонаж романа Александра Грина «Бегущая по волнам»! Только вы — бегущая по сердцам! О! У вас новый аромат?! Дайте угадаю — малазийский шафран, аккорд бергамота и жасмина в миксе с пачулями, мускусом и ванилью. Чарующе!

— Что вы, Никита Сергеевич, такое говорите! — засмущалась женщина. — Даже как-то теряюсь! Пахну как всегда! В Париже покупала. Мы где будем вашу книжку читать? Здесь? — и она критично осмотрелась.

— Никаких формальностей! — поспешил её успокоить библиотекарь. — Настоящую литературу подобает вкушать подобно коллекционному вину — не торопясь, но и не затягивая. Максимально удобное положение тела, немного расслабляющей музыки, приглушённый свет.

— Значит, у меня? — поняла гостья.

— Значит, у вас, — утвердительно кивнул Никита Сергеевич. — Снова будем любоваться в окно спальни рубинами звёзд на Кремле и считать удары курантов на Спасской башне.

— Хорошо бы до ударов управиться, — попросила женщина. — У мужа самолёт в полночь. За час до квартиры доберётся.

— Уверен — мы его не разочаруем, — успокоил её библиотекарь. — Прочитаем две-три главы, не больше. Но тщательно, чтобы каждую детальку запомнить…

— Умеете вы, честное слово! — сомлела окончательно гостья. — Аж под ложечкой посасывает!

— Как же без этого?! Хорошо, что посасывает! Должно посасывать! — подхватил её под руку Никита Сергеевич и повёл к выходу. — Вы на машине?

Первым до дома добрался Серёжа. Хорошо, что у его дома была трамвайная остановка.

Трамвай в Тушино появился на заре времён и был неотъемлемой частью городского ландшафта. Его точное соответствие графику и летом, и, самое главное, зимой было предметом гордости тушинцев и даже некоторым гештальтом, признаком стремления к завершённости, эффектом Зейгарни-ка. С одной стороны, трамвай никогда не был в одном месте, с другой — трамвай был здесь всегда. То здесь, то там сверкали в ночи огоньки его салона, и переливающиеся в лучах придорожных фонарей рельсы вибрировали от ударов по ним тысячи маленьких молоточков где-то далеко, за поворотом. Это нельзя было забыть.

Мама уже была дома. Гремела посудой на кухне, откуда тянуло свежевыпеченной сдобой. Судя по тому, что она подпевала телевизору: «Счастье вдруг, в тишине, постучалось в двери», настроение у неё было хорошее.

Как только Серёжа снял в прихожей ботинки и прошёл в их комнату, Марина Юрьевна принесла туда блюдо с пирогами.

— Праздник какой-то? — обрадованно удивился мальчик и взял пирог.

— В некотором смысле, — зарделась добрая женщина. — Я замуж выхожу за Эльмара.

— Как замуж?! — едва не подавившись пирогом, закашлялся Серёжа. — А папа?!

— Папа?! — растерялась мама. — Папа погиб на секретном задании. Три года назад. Я тебе не говорила, потому что ты ещё был маленький и это могло травмировать тебе психику, но сейчас ты вырос и должен мужественно переносить все потери. Папа погиб не зря!

— За Эльмара?! — до сознания мальчика дошла вторая часть известия.

— За Эльмара, — счастливо кивнула Марина Юрьевна и добавила тише: — Нас даже в церкви венчать будут! По секрету, само собой! Ой, у меня горит! — И выскочила из комнаты.

Известие о гибели отца и очевидное предательство мамы потрясло Серёжу. Не понимая, как себя вести в данной ситуации, мальчик тихо вышел из комнаты, осторожно, вдоль стены добрался до входной двери, надел ботинки и медленно провернул в замке ключ.

На улице уже темнело, людей и машин становилось всё меньше, в мягком весеннем сумраке проявились алые огоньки на трубах электростанции вдали, плеснули жёлтым пыльным светом уличные фонари, зажглись окна во многих квартирах. Чёрный асфальт дышал тёплой свежестью, накопленной за этот солнечный день. Из открытой форточки окна на втором этаже доносилась знакомая музыка и голоса артистов. Наверное, по телевизору шёл тот же фильм, что и дома. «Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь, всё мне ясно стало теперь!» — услышал Серёжа, его передёрнуло он ужаса, и он побежал от дома в сторону перекрёстка.

Борька вернулся домой чуть позже Серёжи, его дом на три остановки был дальше. В квартире стояла зловещая тишина. Маму он обнаружил сидящей в темноте на кухне.

— Свет перегорел?! — удивился мальчик.

— Папа нализался опять, на заводе отмечал свой перевод с каким-то космонавтом, — горько поделилась с сыном женщина. — Устала я, сынок. Разведусь, наверное!

— Не надо, мама! — присел с ней рядом на табурет Борька. — Мы его вылечим! Он же человек хороший! Без тебя пропадёт!

— Пропадёт, — согласилась она и спросила: — Ты кушать хочешь? У меня бульон с курочкой остался и гречка с печёнкой.

— Гречку буду с чаем, — кивнул мальчик.

— Сейчас подогрею, — поднялась на ноги Полина Ивановна, включила свет и огляделась. — Так, а где синее полотенце? А! Вспомнила!

Она вышла с кухни, прошла через большую комнату в родительскую спальню, откуда вскоре донеслось:

— Снимай, говорю! Кто в штанах спит? Снимай, зараза!

— Не согласен! — послышался голос Александра Анатольевича. — Он не свинья, а волк! Знаешь, чего он там, в космосе, видел? Вот! А я знаю и тебе никогда не скажу, потому что у нас подписка о неразглашении. Тем более сейчас новый министр обороны пришёл! Волк с ним вась-вась! Ты ничего не знаешь, непросвещённая женщина! Но если бы ты узнала, то сама бы не сдержалась! Это же невероятно!

— Конечно! «Очевидное — невероятное»! «Что, где, когда»! «Ану-ка, девушки»! Только тебя от керосина откапали, а ты опять в себя эту отраву залил! Будешь у Галины Сергеевны закаляться! Или развод! Надоело!

Потом папа издал кашляющий звук, и мама на всю громкость включила радио, динамик влажно хрипнул голосом Жака Бреля:

И папу вырвало. Полина Ивановна тут же потащила его в ванную комнату, а Борька принялся подогревать себе на сковороде гречку. Его терзало искушение взять у папы из кармана пиджака ключи от секретной лаборатории, где тот работал, и сделать с них слепки, чтобы потом отлить по гипсовым формам в гараже новую связку. С помощью этих ключей он с друзьями мог бы легко проникнуть через лабораторию на военное предприятие, где сейчас собирали космический корабль многоразового использования. И полететь в космос. Отсутствие кислорода мальчишку не пугало, как и отсутствие пищи. В конце концов, на «Буране» были коза и куры. Да и, судя по всему, полет намечался недолгий. Все доводы были «за». Борька окончательно перестал сомневаться, прошёл в спальню родителей и забрал из папиного пиджака связку ключей.

Когда мама наконец уложила помытого Александра Анатольевича и легла спать сама, Борька тихо вышел из квартиры, спустился на лифте вниз и вышел во двор к гаражу.

Стояла волшебная, почти летняя ночь. На улице никого не было, за исключением влюблённой парочки на скамейке за детской площадкой. Из сотни окон в доме горело только два. За одним Жабин дочитывал «Три мушкетёра», которых на три дня дали братья Бухтины под залог немецкого штык-ножа. За другим Людмила Николаевна Фасолева перед зеркалом вслух декламировала «Медею», время от времени опрокидывая стопочку вишнёвой наливки.

— «О нет! Моя рука их похоронит. В священную их рощу унесу. Там вражеской рукой никто могилы их не осквернит! А сами будем праздновать и пить!» — трагически стонала она и наливала новую стопочку.

Этажом выше невыносимо от этого страдал завуч Павел Николаевич. Слышимость в доме была отличная, и он был вынужден третий час терпеть творчество театрального педагога. Как человеку интеллигентному, ему было необычайно сложно напрямую попросить нетрезвую женщину вести себя тише, а лучше и вовсе ничего такого мрачного не декламировать. Он бы ещё согласился на песню. Негромко, но всё-таки. Тем более, что последнее время дела шли совсем плохо. Создать семейную ячейку с Мананой не получалось. У него столько зубов не было. Она чересчур любила рвать зубы. Хирург подавлял в ней женщину. И после удаления очередного зуба мудрости Павел Николаевич порвал с ней письмом.

Измученный своей неустроенностью, Павел Николаевич встал с кровати, пошёл в туалет и своей единственной рукой открыл кран на всю катушку, предварительно заткнув слив тряпкой. После этого он тщательно запер за собой дверь и закупорил щель под ней куском другой тряпки.

Борька вдохнул всей грудью свежий ночной воздух и пошёл к гаражу. Когда он открывал ворота, обернулся к фасаду, и ему показалось, что по отвесной стене быстро ползёт человек. Но, скорее всего, это была лишь игра теней от верхушек тополей дома напротив.

В это же время Хольда вошла в кабинет отца. Тот в тёмно-бежевом парчовом халате сидел за письменным столом и что-то записывал перьевой ручкой в толстой тетради.

— Папа! — наконец решилась отвлечь его девочка. — Библиотекарь сказал, что ты купил у него амулет Марии Мнишек из «чёрного клада».

— Он сказал правду, — согласился мужчина. — Я купил эту вещь. Что тебя тревожит, милая?

— Его нужно вернуть на место, откуда инженер его выловил, — предположила Хольда.

— Место неважно, а важно, что его нашли, — попробовал объяснить Николай Афанасьевич. — Снизу дают знак, что вот-вот какая-нибудь жуть произойдёт. Примите, мол, тушинцы, меры.

— Какие меры? — не поняла девочка. — И почему тушинцы?

— Потому, доченька, что наш город как огромная грибница, каждая часть которой и сама по себе, и вместе с остальными одновременно. У каждой части есть свои радости и заботы. Как смех и мозоли у человека, — продолжил объяснять отец. — Задача тушинской части — принять первый удар с другой стороны, выдержать его и принудить к сотрудничеству. Не обязательно силой, можно и временем.

— Это что за «другая» сторона? — не унималась любознательная комсомолка.

— Надо приручить чудовище с той стороны реальности, которая уже есть и которой ещё нет, — очень странно ответил Николай Афанасьевич, но, видя непонимание в глазах ребёнка, попытался сформулировать понятнее: — На территории Тушинского района находится аномальная зона. Видимо, это последствие падения метеорита в начале времён. То, что для других покажется невозможным, тушинцы воспринимают как обыденное. Точнее: могут воспринимать. Тушинцы всегда немного «с приветом». Подвижная у нас очень психика.

— А медальон? — напомнила Хольда.

— Медальон уехал в Гохран, — сообщил отец. — Пусть его товарищи офицеры поизучают, может, курить бросят, онкология — штука строгая. Но… Я человек подневольный. Одно я знаю точно — медальон всегда возвращается домой. Всегда возвращался. Так что можешь не бояться.

— Это правильно по зге? — всё ещё сомневалась девочка.

— По её чёрной логике правильно, — подтвердил Николай Афанасьевич, — Зга объединяет обе стороны. Здесь и сейчас, тогда и потом. С помощью зги стороны сохраняют баланс. Не ищи в ней только хорошее, ищи в ней всё. Это единственный способ следовать ей. Следовать и быть настоящей тушинкой. Ты же хочешь ею быть?

— Очень хочу, папа, — заверила Хольда.

— Тогда почисти зубы и ложись спать, — погладил её по голове родитель.

Дочка дисциплинированно выполнила его распоряжение и уснула быстро, едва её голова коснулась подушки. Во сне она видела Марину Мнишек, бредущую вдоль берега Сходни и шепчущую: «Oddaj mi moj skarb!» Прекрасная злодейка высматривала кого-то на другом берегу. Хольда посмотрела в направлении её взгляда и заметила фигуру мальчика. Тот шёл, опустив голову, но даже на таком расстоянии комсорг поняла, что это Серёжа. А идёт он в Яму. Это было всё так явственно, что Хольда даже проснулась.

В глубине квартиры зазвонил телефон. К нему подошла мама и с кем-то тихо поговорила. Потом она заглянула в комнату девочки и, обнаружив её неспящей, сообщила:

— Звонила мама твоего одноклассника Серёжи. Он час назад ушёл из дома в неизвестном направлении. Она его нигде не может найти. Ты не знаешь, где бы он мог быть?

— Знаю! — вскочила с кровати Хольда. — Надо с ребятами связаться. Сначала с Репиной. У неё моцик, она быстрее всех доберётся.

Серёжа, правда, ни в какую Яму не шёл. Он вообще не понимал, куда шёл. Ноги как-то сами его привели к заброшенным корпусам Химинститута. Черные проёмы, с которых безжалостное время и равнодушие людей грубо сорвало двери, манили к себе тайнами, скрытыми где-то глубоко в сумраке здания. Колотая плитка уютно хрустела под ногами. Мальчик зашагал навстречу тьме. Та расходилась волнами перед ним, пропуская всё дальше и дальше. Вокруг пахло влажным, ржавым железом.

Серёжа пробрался через какое-то большое помещение, уставленное давно потерявшими своё предназначение огромными механизмами. Поднялся по лестнице на другой этаж, побродил там по пустым, гулким комнатам, вдоль грязных окон, едва пропускающих свет уличных фонарей, и неожиданно оказался в большом зале, посреди которого горел костёр, а у костра сидел хулиган Славка.