По дороге Серёжа делал вид, что ничего не произошло, но слова Хольды произвели на него огромное впечатление. Он понял, что действительно хочет постоянно смотреть на Ксюшу, слышать её голос и вообще много чего, о чём пока и задумываться не стоит. Это понимание выволокло откуда-то из глубин души другое — сладкую, хоть и тоскливую зависимость, а с ней и счастливую обречённость. Он сто процентов влюбился. Хоть и в носу ковыряется, но девочка она коренная, а мальчик он новый. На мотоцикле он ездить не умеет. Скорее всего, он ей не понравится и будет страдать. «Надо что-то делать прямо сейчас!» — подумал он, повернулся к идущей рядом Ксюхе и прямо спросил:

— Научишь меня на мотоцикле ездить?

— Если сможешь, — кивнула она. — Это либо есть, либо нет. Сразу поймёшь.

— Когда? — тут же нахально уточнил мальчик.

— Да хоть сегодня вечером. В семь. На съезде с Лодочной к Комсомолке, где гаражи, — охотно предложила Репина.

— Попробую у мамы отпроситься, — пообещал Серёжа.

Разумеется, никаких усмешек со стороны товарищей, слышавших их разговор, не было. Понятия «маменькин сынок» в Тушино отродясь не существовало. А если и было что-то похожее, то скорее с положительным смыслом. Все тушинские мальчишки были или мечтали быть «маменькиными сынками», потому что лишней любовью этот район никогда не баловал. Мам любили, мам почитали, мам слушались. Это было по зге, и нарушения этого даже самыми отпетыми хулиганами не допускались. Родители в Тушино всегда были религией. Бытовым, само собой, но культом. И как тушинцы понимали, где свобода начинается, а где заканчивается, потому что район наискось пересекала улица Свободы, так тушинцы понимали и другое: почему Родина — мать, а не отец — Чернозём.

Мать Серёжи на тот момент, сгорая от неудобства, жалась к стене в квартире своего мужа-беглеца, пока того распекал епископ.

— Непостижимо! — негодовал Евстафий, потрясая рукой, украшенной модными электронными часами «Электроника-1» с красным стеклом светофильтра. — С одной официально не развёлся, а на другой как-то официально женился! Двести тридцать пятая статья Уголовного кодекса, однако! И триста двадцать седьмая, если не ошибаюсь, за подделку документов. Ну и на десерт — сто пятьдесят седьмая! Алиментики, я так понимаю, десять лет не плачены?

— Одиннадцать, — тихо подсказала ему Марина Юрьевна.

— Пятёрочка как с куста, проказник! — ткнул пальцем в лоб испуганному мужчине священный чин. — По-хорошему бы тебе морду ещё набить. По нашему — по-сибирски!

— И по-эстонски! — мужественно поддержал его Эльмар.

— Не надо морду! — молил испуганный алиментщик. — Скажите, что сделать надо? Я всё сделаю. У меня жена-инвалид.

— Что тут сделаешь? — развёл руками Евстафий. — Я понял, что ты паспорт потерял и новый без штампа оформил?

— Истинный Бог — так, ваше Преосвященство, — в неправильную сторону перекрестился мужчина.

— Ваше Высокопреосвященство, — поправил его епископ. — Не поминай Бога всуе! Ноги отсохнут и будешь как самовар!

— Значит, ничего не получится? — подняла на него глаза Марина Юрьевна.

— Симилиа симилибус курантур! — загадочно, на латыни продекламировал священный чин и протянул к женщине раскрытую ладонь: — Давайте паспорт! Вы взяли паспорт, дитя моё?

— Взяла, взяла! — засуетилась та, порылась в своей сумочке и отдала документ.

— Неси лампаду и сковородку! — приказал епископ провинившемуся мужу.

— Нельзя обойтись паяльной лампой и сковородкой? — жалостливо попросил тот. — Лампады нет, малометражка у нас, вешать некуда. Потом у нас на работе такое не поощряют, хотя я настроен очень неоднозначно. Если рассуждать строго научно…

— Неси уже чего есть, убогий ты человек! Слушать противно! — перебил его Евстафий.

Когда его поручение было исполнено, он положил паспорт Марины Юрьевны на сковороду, спалил его до пепла паяльной лампой и торжественно провозгласил:

— Предлагаю считать ваш брак расторгнутым! — Потом добавил, обращаясь к невесте: — Новый паспорт будешь оформлять, девичью фамилию возьми. Какая у тебя девичья фамилия была?

— Котлярова, — ответила Марина Юрьевна.

— Котлярова, значит! — поставил точку в разговоре епископ и предложил: — А сейчас, братья и сёстры, предлагаю сходить поесть пончиков — здесь, на Таганке, лучшие пончики в столице! Этим она славится, а уж тюрьма — потом! — И он пропел вполголоса: «Таганка — все ночи, полные огня, Таганка, за что сгубила ты меня?»

Опытная Роза быстро провела ребят сквозь дворы к дому на улице Фомичёва.

— Здесь, — показала она на первый подъезд, — девятая квартира на втором этаже. У него на площадке старый диван стоит.

— Зовут его как? — поинтересовалась Хольда.

— То ли Семён Михайлович, то ли Михаил Семёнович, — стала вспоминать юная цыганка, — я с кухни подслушивала, а он тихо говорил.

— Неважно, главное, чтобы он дома был, остальное дело техники, — заверила комсорг и первой зашагала через дорогу к сидящим на скамеечке у подъезда бабулям.

— Товарищи бабушки! — с ходу обратилась она к престарелым дамам. — Мы тут по комсомольскому поручению. У вас в девятой квартире Михаил или Семён живет. Он кто такой?

— Мишка-то?! — оживились старушки. — Инженер на водоканале. Непьющий, но чудной. Каждое лето куда-то ездит с надувной лодкой. Может, золото моет на Колыме, а может, спортсмен. От него пять лет назад жена к шахматисту убежала. Нелюдимый он, Мишка.

— Отчество у него какое? — дополнительно уточнила Хольда.

— Отца его Сеней звали, — начали вспоминать бабули. — Водопроводчик. По пьяни сгорел. Курил в кровати и уснул. А матери, кажись, не было. Или была, но тоже сбежала. Бегут от них бабы. Значит, чего-то неладное!

— Сеня, — запоминая, вслух повторила комсорг и позвала ребят: — Чего ждёте?! Нас Михаил Семёнович ждёт не дождётся.

Она, конечно, шутила. Михаил Семёнович только налил горячую ванну и собирался туда забраться, как раздался звонок в дверь. Нехотя натянув застиранные трусы, он подошёл к двери и посмотрел в глазок. Детей за дверью он не узнал. Это были явно незнакомые дети. Впрочем, знакомых детей у него тоже не было, за исключением отвратительного семилетнего сынка соседей, который время от времени пачкал ему вьетнамской мазью «звёздочка» дверную ручку. Так что желания открывать совсем не было, но дверной звонок сводил его с ума. И он всё-таки открыл.

— Вы, Михаил Семёнович, были вчера у гражданки Антокольской и приносили ей медальон из «чёрного клада»? — с порога ошарашила его вопросом Хольда.

— Я, — поддавшись её напору, машинально ответил Михаил Семёнович и от этого дополнительно разозлился. — Чего надо? — рыкнул он на нахалку.

— Медальончик, пожалуйста, — протянула ему раскрытую ладонь девочка.

— Что?! — совсем озверел от такой наглости мужчина и хотел было хлопнуть дверью перед её носом, но в проёме уже стоял мальчик с упрямым лицом.

— Этот предмет может очень много бед принести людям, — спокойно объяснил Борька.

— Пошли вон! — заорал было на него Михаил Семёнович, но дети скопом навалились на него, вцепились в руки, ноги и бросили на диван у двери.

— Вижу, вы по зге жить не хотите? — холодно поинтересовалась у него комсорг.

— Кто вы такие?! — продолжал возмущаться мужчина, тщетно пытаясь вырваться из детских рук.

— Местные, — ответил Борька.

— Это я местный, у меня пять поколений здесь жило! Я по крови купец второй гильдии! Белишевы мы! — зло прохрипел Михаил Семёнович.

— А я княжна, считай, — усмехнулась Принцесса. — У меня папа глава района.

— А я баронесса, — вставила свою «шпильку» Роза. — У меня дедушка цыганский барон.

— Дед Яша — барон? — не поверил Серёжа.

— Барон, — подтвердила Ксюша. — К нему каждое 1 Мая со всей Москвы и области цыгане съезжаются.

— Всё! Закончили поэзию, вернёмся к нашему вопросу! — махнула рукой Хольда и склонилась над пленённым мужчиной. — Где злая бирюлька, мужик?

— Продал! — сдался тот, видя неуклонную решимость детей причинить ему физический вред, если он не пойдёт им навстречу. — Через библиотекаря продал.

— Как продал, предатель?! — не удержалась комсорг и влупила ему в грудь кулаком. — Что значит продал?! Кому продал? Адрес и деньги давай!

— Какие деньги? — оправляясь от удара и становясь всё сговорчивей, спросил Михаил Семёнович.

— Какие от продажи выручил, — объяснила ему Хольда. — Мы на что обратно его выкупать будем?

— За 25 рублей продал, но на два рубля уже продукты купил и газеты, — признался мужчина и окончательно сник. — Отпустите, я отдам. И мне как-то адрес библиотекаря написать надо!

Комсорг утвердительно кивнула друзьям, и они отпустили Михаила Семёновича. Тот сходил в квартиру под присмотром Борьки и Серёжи и вернулся с деньгами и бумажкой, на которой был записан карандашом адрес.

— Вот! — протянул это всё комсоргу. — Библиотекаря зовут Никита Сергеевич. Отпустите меня, у меня уже ванна остыла!

— Хорошо, чеши мыться! — смягчилась девочка. — Два рубля я свои доложу, но должен будешь. Я завтра зайду.

— Будут! — клятвенно уверил её мужчина, подтягивая сползающие трусы. — Деньги будут, товарищи!

— Никита Сергеевич, — Принцесса повторила вслух имя-отчество библиотекаря и задумалась.

Она знала одного библиотекаря Никиту Сергеевича, с ним дружил её отец. Папа тоже коллекционировал антиквариат. У них по всей квартире были расставлены резные комоды, этажерки и прочая древняя мебель, приобретённая через Никиту Сергеевича и с любовью отремонтированная лично папой. Была и живопись, преимущественно пейзажи. Были фарфор и бронза. Особенно выделялась метровая статуэтка обнажённой греческой наяды. Когда приходили гости, Елизавета Гавриловна прятала наяду в стенном шкафу за шубами. Иначе у мужиков разговор не клеился.

Никита Сергеевич, под стать художественным ценностям, которые продавал, был прекрасен во всех отношениях. С него можно было писать аристократа начала позапрошлого века. А речь его лилась умилённо комфортным ручьём, отчего хотелось немедленно предаться неге и философскому созерцанию.

Род свой библиотекарь вёл от Телятевских-Ватутиных, которым в шестнадцатом веке принадлежала добрая половина земель в округе. Знатностью своей Никита Сергеевич не кичился, старался быть со всеми обходительным. Разве что имел слабость к дамам, в том числе и замужним, но ходу своим страстям в Тушино не давал, крутил романы ближе к центру и по области. После очередной интрижки «ложился на дно» в родном районе, на квартире одной из подписчиц, среди которых была и мама Жабина — Кристина Зурабовна. Некоторые обманутые мужья пробовали его найти и наказать, только тушинские подписчицы препятствовали возмездию. Изловить Никиту Сергеевича не представлялось возможным, в особенности если он находился под защитой Кристины Зурабовны, в большом деревенском доме на окраине деревни Мякинино. Её огромный разделочный тесак отрезвлял самые горячие головы.

Мало того: когда Никита Сергеевич доверял ей свою участь, муж Кристины Зурабовны брал отгулы за свой счёт и спал в соседней комнате с комнатой библиотекаря. Охранял родовитого любодея.

— Это даже чересчур как-то! — пробовал возражать тот. — Не такая уж я важная фигура!

— Книги книгами, а у меня ещё и дочка на выданье, — загадочно отвечал муж Кристины Зурабовны и с каким-то изуверским удовольствием демонстрировал Никите Сергеевичу молоток.

Ребята довольно быстро добрались до указанного на бумажке адреса и зашли в библиотеку.

В глубине читального зала ворковал знакомый Хольде голос, и она поняла, что библиотекарь и есть тот самый Никита Сергеевич. Пугать его не хотелось, поэтому она дождалась, пока библиотекарь закончит беседу с пожилой подписчицей и только тогда подошла к нему.

— Дядя Никита, можно с вами поговорить? — обратилась она к импозантному мужчине.

— Конечно, моя деточка! — впорхнул ей прямо в душу одним взглядом ласковых глаз библиотекарь.

Девочка даже отчего-то смутилась, но быстро взяла себя в руки и поинтересовалась:

— Дядя Никита, вы у инженера медальон из «чёрного клада» купили. Где он? Верните. Вот деньги.

— Милая ты моя! — умилился Никита Сергеевич. — Он давно у твоего папы.

— В смысле — у папы? — растерялась Принцесса.

— В самом прямейшем из наипрямейших смыслов! — вкрадчиво объяснил библиотекарь. — Как только этот гражданин принёс вещицу на реализацию, я немедленно позвонил Николаю Афанасьевичу, выкупил для него медальон, а позже завёз его на такси в районную управу.

— Вы с папой знаете, что это за медальон? — продолжая обдумывать услышанное, уточнила Хольда.

— Лучше, чем кто-либо, — погладил её по волосам Никита Сергеевич. — Изделие серебряное, двести шесть грамм, камень — цитрин, создан в шестнадцатом веке тушинским ювелиром Ёзей Брунксом для невесты Гришки Отрепьева польки Марины Мнишек, которая при помощи польского колдуна Жданека Косого произвела над медальоном магический ритуал с проклятием, скорее всего, «асмис демиус» четвёртого круга, потому что от изделия до сих пор фонит.

— В каком смысле фонит? — встрял в разговор Борька, имеющий тягу к мистике.

— Как от лампы Чижевского, только с отрицательным знаком. Руки немеют, в голове с левой стороны сосудик даёт о себе знать, может даже подташнивать, — понятно объяснил Никита Сергеевич.

— Получается — деньги надо вернуть? — растерянно спросила Хольда.

— По зге — нет, — подмигнул ей библиотекарь. — Что упало, то пропало, особенно когда поступок не по зге. Понимаешь?

— Понимаю! — кивнула девочка и обернулась к друзьям: — Ребята, в кассе Ордена лишних двадцать три рубля образовалось! Как будем тратить?

— Давайте в цирк сходим? — тут же придумал Серёжа. — У нас на углу с Туристской цирк поставили.

Он действительно видел из окна утром, как наискосок через перекрёсток, на пустыре сгружали оборудование с надписью «Мособлцирк» и заспанные электрики тянули синие кабели.

— Я бы всё на мороженое с газировкой потратил, и ещё можно в «Балтику» на «Генералы песчаных карьеров» сходить, — предложил Пророк.