Глава 36. Бейли

Семь месяцев спустя

В итоге я осталась в реабилитационном центре на дополнительные четыре месяца. Когда пришло время прощаться, почувствовала, что еще не готова. Если честно, мне показалось правильным дать моим травмам заслуженный отдых. Тело ответило мне взаимностью. Я уже не чувствую слабости, головокружения и тошноты.

Сейчас я стою среди своих пожитков и с легкой тревогой жду, когда родители заберут меня из аэропорта Сан-Диего. На мне укороченный розовый свитер с ромбовидным узором, белая теннисная юбка и гольфы с черными туфлями «мери-джейн». Беспрестанно моросящий дождь норовит испортить мой хвостик, безупречно повязанный бантом.

Мы со Львом не разговаривали семь месяцев, и судя по тому, как расстались, больше обсуждать было нечего.

Единственное, что я узнала о нем от мамы: его приняли в Военно-воздушную академию. Не скажу, что удивлена, учитывая наши с Дикси усилия и, конечно, его собственные неоспоримые заслуги.

Следовательно я не уверена, что Лев все еще в Тодос-Сантосе, но во мне теплится крохотная надежда, что он приедет за мной в аэропорт вместе с моими родителями.

Поэтому я оделась, как надувная кукла, готовая перевернуть мир какого-нибудь одинокого девственника.

Прямо передо мной к обочине подъезжает «Порше Панамера». Не скажу, что стать жертвой похищения каким-нибудь богатеньким мужиком с кризисом среднего возраста – мечта всей моей жизни, но это все равно лучше, чем жизнь без Льва.

Открывается пассажирская дверь, и я инстинктивно отступаю назад, ожидая увидеть незнакомца, но оказываюсь лицом к лицу с мамой. Папа слезает с водительского кресла. Сердце ухает прямо в живот, затем раскалывает пополам и сползает в ноги.

– У вас новая машина! – Я натягиваю фальшивую улыбку (где Лев?). – Поздравляю! Она такая… – Зеленая. Очень зеленая. Радиоактивно зеленая. – Классная.

– Ох, милая, не нужно притворяться. – Мама обнимает меня так крепко, словно не верит, что я настоящая. – Мы обе знаем, что она слишком уж зеленая. Все папин возраст сказывается.

– Уж лучше неоновый «Порше», чем секретарша двадцати с небольшим лет с комплексами брошенной дочурки.

Мама нежно улыбается ему, разглаживая ладонью свой кардиган.

– Ох, но милый, она бы отлично смотрелась рядом с документами на развод без брачного договора!

– Ух ты. Двести часов интенсивной терапии вылетели в трубу всего за две минуты. Вы лучшие. – Я выставляю два больших пальца. Они ухмыляются друг другу, а потом начинают хохотать. Видимо, таков их способ растопить лед.

(ГДЕ ЛЕВ?)

– Бейлз! Боже мой, как же мы по тебе скучали! – Мама снова прижимает меня к груди. Папа обнимает сзади. В конце концов, я все же выпутываюсь из их цепких объятий.

ГДЕ. ЛЕВ?

Папа закидывает мои сумки в багажник «Порше», пока мама заталкивает меня на заднее сиденье, будто я могу сбежать. Я словно в тумане. Его нет. По глупости я отчасти была уверена, что Лев приедет. Что за месяцы моего отсутствия он передумал и осознал, что все же хочет, чтобы я была частью его жизни, невзирая ни на что.

Во мне вскрывается зияющая неутолимая дыра. Такое чувство, словно мои эмоции пожирают внутренние органы. И в этом… нет ничего хорошего. Но я только что вышла из реабилитационной клиники, вооружившись приемами и инструментами психологической адаптации. Поэтому делаю десять успокаивающих вдохов, перенаправляю свои мысли и… да, жизнь все такой же отстой.

Но зато моей трезвости ничто не угрожает. Я могу грустить, но при этом не принимать наркотики.

– Умираю с голоду, – объявляю я, пристегивая ремень безопасности. Папа садится за руль. Они с мамой снова обмениваются понимающими ухмылками.

Я хмурюсь.

– Что смешного?

– Ничего, – отвечает папа в тот же момент, когда мама объясняет: – Ты несколько месяцев совсем не хотела есть, пока не легла в клинику. Мне приходилось бегать за тобой и запихивать тебе в рот энергетические батончики. Ты потрясно выглядишь, Бейли. Выглядишь… ну, самой собой.

– Я это я и ужасно хочу перекусить, но точно не энергетическими батончиками, – я шмыгаю носом. – Можем заехать в пиццерию по дороге домой?

– А дети восьмидесятых могут без стеснения разгуливать с поясной сумкой? – Капитан Наобум, он же мой папа, выкидывает вверх кулак. – Я уж думал, ты никогда не спросишь.

Мы снова вливаемся в поток машин и выезжаем с территории аэропорта Сан-Диего. Проходит десять минут пути, когда я не выдерживаю и выпаливаю:

– А Лев сейчас в Колорадо или…

Я чувствую себя жалкой от того, что спрашиваю, учитывая, что по всем признакам он уже обо мне забыл. Поэтому спешно добавляю:

– Я написала ему письмо с извинениями в рамках семиэтапной программы восстановления, но пока не отправила. Мне бросить его в почтовый ящик или… отправить в его учебное заведение?

На самом деле это правда. С тех пор как я завязала, ложь осталась в прошлом.

– Он в Колорадо, – с сожалением говорит папа, и вся моя душа сникает от разочарования. Папа покусывает нижнюю губу. – Если тебе от этого станет легче, то, по словам Дина, его там пережевали и выплюнули, как резиновую игрушку. Каждый день сдирают с него десять шкур. Судя по всему, быть почти профессиональным спортсменом там недостаточно. Его каждый день рвет от одного только физического напряжения. Большинство его товарищей – морские курсанты, молодые морпехи или уже служили в армии, поэтому привыкли ко многому, к чему он сейчас только приспосабливается.

– Меня это… нисколько не утешает. – Я вздрагиваю, заработав после Джульярда серьезный посттравматический стресс.

– А меня утешает. – Папа постукивает по рулю. – Учитывая, что он расстраивает мою дочь.

Сейчас не время признаваться, что их драгоценная дочурка заставила Льва в прямом смысле слова ползти к ее ногам на глазах у всего класса, чтобы она не переспала с его врагом.

– Я отправлю ему письмо в академию, – решительно говорю я.

Я хочу спросить, не казалось ли, что он по мне скучал. Спрашивал ли вообще обо мне. Но правда – мощное оружие, и мне не особо хочется, чтобы оно сейчас подорвало мое хрупкое эго.

– Ой! – Мама щелкает пальцами, вновь изображая радостное волнение. – Дарья сказала, что в выходные приедет в гости со своей семьей. Сисси научилась произносить по буквам Yves Saint Laurent.

– Это… – Я пытаюсь подобрать подходящее слово, – пугает.

– А Луна купила тебе билеты на выступление Али Вонг.

– А вот это здорово. Спасибо, что сказала, мам.

– Не за что! – взвизгивает мама. – Еще она упомянула, что завалена административной работой. Пишет новую книгу, между прочим. Спросила, нельзя ли ей воспользоваться твоими первоклассными организационными навыками и умением все систематизировать. За щедрую оплату, конечно же.

Это лучшее продиктованное жалостью предложение работы, какое только делали выздоравливающему наркоману, поэтому я, конечно же, не могу не ответить:

– Я не возьму с нее ни пенни. И с радостью этим займусь. Буду при деле.

– Отлично!

– Класс.

Вот черт. Возможно, Лев и полагался на меня, но и я привыкла к его вниманию. Кто же я теперь без него?

В машине сейчас не только мы втроем. А еще вопрос на миллион долларов, притулившийся где-то между мной и ворохом моих сумок.

Что ты будешь делать всю оставшуюся часть своей драгоценной жизни, Бейли?

О профессиональном балете не может быть и речи. Черт, он теперь вообще где-то в другой вселенной. Даже если не брать во внимание, что Джульярд дал мне пинка, боевые шрамы на моем теле напоминают, что однажды я едва выжила – лучше не искушать судьбу.

Если честно, я даже не думаю, что хочу получить второй шанс стать балериной. Последнюю пару лет я была несчастна. Измотана, в постоянном стрессе и недооценивала свое везение.

Я не уверена на все сто, чем именно хочу заниматься, но точно знаю, чего не хочу: гнаться за мечтой, которая наказывает за надежду.

Мы заезжаем в пиццерию, и я заказываю себе три жирных куска с грибами и ананасом (давайте без нападок), а еще молочный коктейль. Съедаю все, пока машина еще не успевает заехать в гараж, то есть меньше, чем за десять минут. Но это нисколько не помогает заполнить внутреннюю пустоту.

Когда мы приезжаем домой, я не спешу раскладывать вещи. Подхожу к окну своей спальни и смотрю на дом Льва. Поразительно, каким безжизненным он кажется, когда я знаю, что Лев в нем больше не живет. Теперь понимаю, что прежде, когда он всегда был на расстоянии одного вздоха, текстового сообщения, брошенного в окно камешка, его дом воспринимался как личность. Тело. Как друг.

Глядя на улицу, я приподнимаю край свитера и дотрагиваюсь пальцем до шрама в форме голубя на бедре. Наши голубки сидят на ветке перед его окном, ожидая, когда он выйдет их покормить.

Голуби всегда знают дорогу домой.

Я одергиваю свитер и иду искать им корм.

Я снова дома. Вернулась на берег.

Очень скоро решаю, что не хочу жить с родителями. Дом, который прежде хранил мои любимые детские воспоминания, теперь наполнен флешбэками о разбитом стекле, спрятанных наркотиках и ужасных ссорах.

Я снимаю небольшую квартиру в районе Ла-Холья, примерно в двадцати минутах езды от дома родителей. Вполне близко, чтобы они смогли приехать, если мне что-то понадобится, – Маркс упаси, – но довольно далеко, чтобы я не чувствовала, словно не могу вздохнуть от их обеспокоенных взглядов.

Моя квартира крошечная, простая и чистая. Из нее открывается вид на пляж, и я просыпаюсь под крики морских котиков, которые требуют, чтобы туристы оставили их в покое. Каждый день – это возможность. Каждое утро – благословение. И я стараюсь наполнить эти дни всем, что поможет мне скорее восстановиться. Не стать вновь той, кем я была раньше – та девушка больше никогда не вернется. А девушкой, которую Прежняя Бейли и Зависимая Бейли создали вместе. Она сильнее их обеих. И да, она до сих пор испытывает тягу к наркотикам, но в такие моменты всегда спешит поговорить с сестрой по телефону. Или отправляется по магазинам вместе с мамой. Или читает отличную книгу.

Мама с папой оплатили мое пребывание в реабилитационной клинике, и я полна решимости вернуть им все до последнего цента. Именно поэтому, когда принимаю предложение Луны стать ее организационным экспертом и понимаю, что ей в самом деле нужен сотрудник на полный рабочий день, то соглашаюсь брать с нее оплату.

Я каждый день приезжаю к ней домой и работаю по пять-шесть часов, заполняя данные, отвечая на электронные письма, обрабатывая заказы книг и управляя ее социальными сетями.

– Ты точно послала мне богом. – Луна кладет голову мне на плечо каждый раз, когда заходит в игровую комнату, которую переоборудовала в мой импровизированный офис. Она безумно много работает, пытаясь написать свою следующую мотивационную книгу, а Кейден ходит в детский сад всего три раза в неделю.

– Марксом, – поправляю я, подмигивая.

Чтобы увеличить доходы, после полудня я даю частные уроки школьникам. Наконец-то мне пригодились сто тысяч факультативных занятий, которые я посещала в школе. Математика – мой язык любви, а статистика – игра на обольщение. Дарья говорит, что я в своем ботанском раю. А еще, по ее словам, с тех пор как прошла реабилитацию, «я аппетитнее помидорки в сырном сэндвиче на гриле».

А это, давайте признаем, настоящий комплимент.

Я дважды в неделю хожу на встречи группы психологической поддержки, а еще у меня есть куратор, с которым переписываюсь каждый день. Во время встреч уже не ощущаю отчужденности и желания защититься, будто мне там не место. Мне там самое место.

Мой куратор Уилл твердит, что я и так уже знаю: я должна отправить Льву письмо с извинениями. И что это не имеет никакого отношения к моим сложным чувствам в его адрес. Речь о том, чтобы жить дальше и ответить за прошлые ошибки. О том, чтобы отделить поступки от человека. Я знаю, что он прав, но не могу избавиться от чувства, что тем самым буду докучать Льву. Очевидно, он оставил прошлое в прошлом, и ему ни к чему лишние сложности, когда он сосредоточен на успешной учебе. Тем более когда кажется, что без меня его жизнь наконец-то наладилась.

Однажды, выйдя со встречи группы психологической поддержки и шагая к своей машине, я останавливаюсь возле витрины. Pointe Made. Я уже бывала там тысячу раз. Мама любит делать покупки в небольших магазинчиках, поэтому мы всегда все покупали здесь, а не онлайн.

За блестящим стеклом красуется шестислойная юбка-пачка. Неоново-зеленого цвета с широкой атласной лентой по краю. Она сразу же привлекает мой взгляд, и сердце начинает сбивчиво колотиться в груди.

Плыви дальше, Бейлз. Эта жизнь не для тебя.

Но я не могу сойти с места. Не могу отвести взгляда.

«Ты же знаешь, что хочешь почувствовать меня на своем теле, – говорит забавная зеленая пачка. – Знаешь, как приятно будет, когда я тебя окутаю».

На заметку: эти слова одинаково правдивы и от пачки, и из уст Педро Паскаля.

Вот бы был способ вернуться в мир балета, не участвуя при этом в конкурсах… не рискуя своим сердцем…

Чувствуя, что опасно близка к критической точке, я достаю из рюкзака телефон и звоню Уиллу. Он отвечает еще до окончания первого гудка.

– Все нормально? – В его голосе слышится беспокойство. Я очень рада, что он у меня есть.

– Да! Не волнуйся. Просто… у меня возникло странное импульсивное желание сделать то, чего я делать не должна.

– Давай вместе обо всем поговорим. – Я слышу, как он садится. – Я здесь. Я рядом. С тобой.

Уилл был звездой бейсбола в престижной частной школе Северной Калифорнии. Из-за наркотической зависимости он лишился не только заманчивого места в университете Лиги плюща, но и бейсбольной карьеры, девушки и, в конечном счете, своих родителей, которых неоднократно обворовывал. У него ушло шесть лет, чтобы стать тем, кем он стал сегодня. И все же ему удалось восстановить не все отношения. К тому же он не стал профессиональным бейсболистом, а курирует других наркоманов в завязке и работает с девяти до пяти, продавая солнечные панели. В этом нет ничего плохого. Просто он хотел совсем другого.

Прокашлявшись, я признаюсь:

– Я просто девчонка, которая стоит перед балетной пачкой в витрине магазина и просит себя не заходить и не покупать ее^[36].

Уилл не улавливает культурную отсылку, потому что он не Лев и не смотрел вместе со мной «Ноттинг Хилл», массируя мне ступки, когда я выиграла в балетном конкурсе в восьмом классе.

– Напомни, почему тебе не стоит носить юбку-пачку?

Я раздраженно озвучиваю очевидный ответ:

– Потому что танцы довели меня до употребления наркотиков.

– Нет, – серьезно возражает Уилл. – Ты себя до этого довела. Не балет. Балет – невинный наблюдатель. Балет не заставлял тебя заниматься им профессионально. Балет не принуждал тебя доводить себя до предела.

– А я. – Колени подкашиваются, и я опускаю голову. – Я все это сделала и теперь буду вечно связывать балет со своим провалом.

– Тогда раздели эти два понятия. Заниматься любимым делом – это хорошо, Бейли. Я тренирую бейсбольную команду младшей лиги в начальной школе возле моего дома. А у меня даже нет детей! – горестно посмеивается он. – Что, если задуматься, немного жутко. Порой твой провал – и не провал вовсе. А просто что-то, происходившее на заднем плане, пока ты находилась в очень тяжелом положении.

Я замолкаю на мгновение. Не могу отвести глаз от балетной юбки.

– Слушай! – в отчаянии восклицает Уилл. – Помнишь, ты сказала мне в нашу первую встречу, что одна из причин, почему тебе так нравилось в реабилитационном центре, заключалась в том, что тебе разрешали устраивать танцевальные мастер-классы для других пациентов по часу в день пять раз в неделю? У тебя глаза сияли, когда ты об этом рассказывала. Возможно, пришло время переосмыслить свою страсть, понимаешь?

Говорят, кто сам не умеет, тот учит, и, возможно, так и есть. Но верно и то, что некоторые люди могут выступать, но находят больше удовлетворения в том, чтобы отдавать другим. Не все хотят быть цветком. Некоторые расцветают, становясь садовником.

Я как раз такой человек. Заботливый. Отдающий. Наблюдая, как тридцатипятилетняя женщина, пережившая алкоголизм, исполняет свой первый арабеск, я испытала больше удовлетворения, чем когда сама выходила на сцену, участвуя в национальном конкурсе.

Учить людей радости танца, красоте языка тела – непростая задача. И если я смогу показать одной или двум Бейли этого мира, что вполне можно любить что-то, не принося себя в жертву, тогда я свое дело сделала.

– Преподавать, – выпаливаю я вполголоса. – Я должна преподавать.

– Вот так-то. – Я слышу, что Уилл улыбается. – Ты ведь уже преподаешь? Даешь уроки. Помогаешь, где можешь. Вот твое призвание, Бейли. Не избегай его. Откликнись.

Преисполнившись решимости, я захожу в магазин, покупаю пачку, а с ней и пару новых пуантов. Старик Гастон, владелец магазина, говорит, что скучал по мне. А еще рад, что я вылетела из Джульярда. Балет – это страсть, а страсти научить нельзя.

Вернувшись в квартиру, я прижимаюсь спиной к двери, сползаю на пол и, поднеся пуанты к носу, вдыхаю. В ноздри ударяет запах клея, кожи и надежды, и я мычу от удовольствия. Атлас блестит, нетронутая стелька полна обещаний.

Впервые за долгое время я знаю, что делать.

Я надеваю пуанты. Натягиваю пачку поверх повседневной одежды.

Я воздух. Я мимолетна. Я повсюду. Я непобедима.

И я начинаю двигаться ради единственного человека, под чью дудку буду плясать отныне.

Ради себя.