Мы оставались в кустах некоторое время, пока не стало очевидным, что наши враги не намерены нас преследовать; несомненно, они испугались, что теперь мы можем устроить им засаду. Тем временем мы пытались понять их поведение. Почему они не устроили нам засаду там, на тропе, где легко могли бы это сделать? И почему, в конце концов, они сделали всего один выстрел, и в меня, а не в Сахту, который был нашим предводителем и которого стоило убить в первую очередь?

– Возможно, у них всего одно ружьё, – предположил Сайи.

– Времена лука и стрел закончились, когда ты ещё не родился; сейчас у каждого мужчины есть ружье, – ответил Сатха.

– Может быть, перед нами не весь отряд, а только один враг, который ранил меня, – предположил я.

Сахта тряхнул головой:

– Бесполезно говорить об этом дальше; мы никогда не узнаем, кто в тебя стрелял.

Но в этом он ошибался: мы очень скоро об этом узнали, причем к огромному нашему удивлению.

Мое раненое плечо стало сильно болеть, и Сатха предложил подлечить его. Мы отошли к реке, и пока Сайи стоял на страже, Сатха раздел меня по пояс, промыл рану, потом отвел меня к дереву бальзамина и, проколов его бородавчатую шишку, смазал вытекшим из неё густым соком мою рану. Боль сразу уменьшилась, и ещё более после того, как он, отрезав полоску от подола моей рубашки, обвязал ей рану, чтобы бальзам оставался на месте.

Тропа, теперь широкая и ровная, без крутых поворотов и каких-то препятствий, позволяла двигаться по ней быстрой рысью. Ближе к закату, когда я чувствовал себя усталым и ослабевшим от последствий ранения, Сахта, обернувшись, сказал мне, что скоро покажет нам нечто, отчего сердца наши возрадуются; и немного позже он привёл нас на обширную протяженную прерию, на которой тут и там росли небольшие сосновые рощицы. Для нас с Сайи было облегчением снова оказаться на открытом месте, где у врагов не было никаких шансов застать нас врасплох. Мы не были трусами, но всю дорогу от вершины Хребта чувствовали себя очень неспокойно, постоянно ожидая, что где-то залёг вражеский военный отряд, который встретит нас пулями прежде, чем мы сможем их увидеть.

В самом начале этой прерии тропа, по которой мы шли, сливалась с другой, более широкой, и на ней видны были лошадиные следы, ведущие на юг. Мы последовали по ним – Сатха сказал, что уверен в том, что скоро мы придем в лагерь его сородичей; и действительно, уже в глубоких вечерних сумерках мы увидели смутное красноватое свечение нескольких вигвамов, стоящих вдоль берега озера; очень длинного озера, как сказал Сатха – до его нижнего конца нужно было целый день ехать на юг. А потом он сказал:

– Ха! Молодые мои друзья, радуйтесь; скоро мы поедим, покурим и отдохнем на удобных лежанках.

С этими словами он подстегнул лошадь и затянул песню народа его матери, песню, которая для наших ушей звучала грубовато. Если все песни салишей таковы, я не хотел бы более их слышать.

Я посчитал вигвамы, когда мы приблизились к лагерю; их было сорок семь, и все размером намного меньше, чем вигвамы черноногих. Из них выбежали люди и окружили нас, обмениваясь приветствиями с Сатхой; их язык был ещё более неприятен для нас с Сайи, чем песня, которую мы слышали. Кажется, что нет больше языков, таких как этот – гортанных, с щелчками языком и прерывистым дыханием.

– Голова Лисы, мой двоюродный брат, приглашает нас сделать свой вигвам нашим, – сказал нам Сахта.

Мы все спешились, расседлали и стреножили лошадей, и женщины занесли в вигвам наши вещи. Мы последовали за ними, и нам с Сайи знаками предложили занять лежанку к северу от очага. Сахта и наш хозяин, сидевшие на лежанке последнего в задней части вигвама, продолжили свой – неприятный для нашего уха – разговор. Две женщины начали жарить ребра вапити и кипятить в котелке кутенайский чай – листья и побеги похожего на плющ растения, растущего на каменистых равнинах по обе стороны Хребта. Его листья, зеленые сверху и серебристые снизу, сохраняют свой цвет и свежесть в течение всей зимы. Из горсти их, заваренных в полугаллоне воды, получается очень приятный освежающий напиток. Я знаю только, как называют их черноногие: кутенаи ашио паксикини (вода из сушеных кутенайских листьев).

Мы заметили, что Сатха обеспокоен чем-то, что сказал ему его двоюродный брат. Он несколько раз хлопал себя ладонью по губам, что было знаком волнения, и мы поняли, что каким-то образом это касается и нас. Так оно и было: он повернулся к нам и сказал:

– Мои юные друзья, нелегкими будут для нас поиски Питаки. Я узнал, что военный отряд наших собратьев, кайна, перешел хребет по перевалу Малых Внутренних озер, напал на лагерь северных кутенаи, убил четверых из них и ушел с большим табуном их лошадей…

– Зачем только они это сделали? – перебил его Сайи. – никогда ни одно из трех наших племен не нарушило бы мира с западными племенами, если бы кайна этого не сделали.

– Ах! Так и есть. Но я не закончил. Двоюродный брат сказал мне также, что военные отряды северных кутенаи отправились за Хребет, чтобы отомстить за то, что им сделали. Так что очень вероятно, что один из этих отрядов убил Синопаки и захватил Питаки. Сами понимаете, что я теперь чувствую: ведь теперь для кутенаи я буду врагом, как любой пикуни для всех западных племен, и не осмелюсь более пойти в их лагерь, чтобы отыскать девушку. Для родичей тех, кого убили кайна, я буду одним из них, и меня убьют, едва увидев.

– И что же теперь нам делать? – спросил я.

– Пойти и осмотреть их лагерь; если мы увидим мою сестру, то ночью пробраться к вигваму, где её держат, убить её пленителя и уйти с ней, – предложил Сайи.

Но Сатха ничего не сказал: он снова говорил со своим родственником. Затем, снова повернувшись к нам с довольным «Ах!» и хлопнув в ладоши, он сказал:

– Мой брат сказал также, что южные кутенаи отказались присоединиться к военным отрядам, которые пошли на наши племена – вожди сказали, что не видят причин это делать, потому что они намерены оставаться в дружбе с нами, и наступающей зимой снова прийти на наши бизоньи равнины.

Таким, мои юные друзья, было решение южных кутенаи, и я думаю, что мы можем спокойно отправиться к ним, и через них, особенно одного из них, Красного Рога, узнать все, что нам нужно, об этом северном племени.

– Ха! Красный Рог! Это тот, чья мать была сестрой Вождя Медведя. Хороший человек; добрый человек! Да, конечно же, он поможет нам! – воскликнул Сайи.

Я тоже знал Икототскинс (Красного Рога); он несколько зим торговал со мной и моим отцом. Я хорошо помнил, что это самый красивый из индейцев, которых я видел. Он был высоким, пропорционально сложенным, с длинными волосами, приятным лицом, добрым взглядом своих умных глаз – это действительно был человек добрый и разумный. Я был о нём лучшего мнения, и мой отец тоже.

Две женщины, добавив по горсти жареного камаса на тарелки с вареными ребрами, протянули их нам. Нам так хотелось клубней камаса, словно мы их прежде не ели.

Сахта продолжил разговор со своим братом, переводя его нам. Так мы узнали, что эти южные кутенаи стоят лагерем на своем любимом месте – обширной равнине в двух днях пути к северу, и собираются совершить там свою ежегодную церемонию Хижины Солнца, только сами; северным кутенаи было послано сообщение, что они не будут принимать в ней участие, чтобы не втянуть южные племена в войну с черноногими. Северные кутенаи стояли на большом озере ещё севернее, где ловили рыбу с помощью больших сплетенных из ивовых прутьев ловушек.

С гримасой на лице Сайи воскликнул:

– Ха! Ловят и едят рыбу, пищу ужасных Подводных Людей! Какая мерзость!

Когда мы закончили есть, зашло несколько мужчин, чтобы навестить Сатху. Они не были такими высокими и крепкими, как мужчины наших племен, но ступни и ладони у них были заметно крупнее, лица более широкие и темные, носы – плоские, а не орлиные; одеты они были бедно.

Разговор в их круге все продолжался и продолжался. Сахта то и дело переводил нам его содержание, но нам это было неинтересно; мы легли на свою лежанку, накрылись своими одеялами и уснули.

Первыми во всем лагере утром проснулись мы с Сайи. Мы поспешили на озеро и искупались. Оно нас поразило. Оно было таким длинным, что мы не могли видеть его южного конца, и Сайи сказал, кажется невозможным, чтобы озеро могло быть таким длинным и широким, и, несомненно, ужасно глубоким, и населенным, несомненно, ужасными Подводными Людьми. Это было озеро Плоскоголовых, о котором я часто слышал, которому дали имя первые мехоторговцы, дав это название по племени калиспелсов, которых по ошибке назвали Плоскоголовыми – ведь они и родственные им племена салишей не делают плоские головы своим детям – это обычай некоторых племен, живущих на тихоокеанском побережье.

Вернувшись в вигвам после купания, мы нашли в нем ещё одну группу главных людей этого лагеря. Они беспокоились о военном отряде, один из воинов которого ранил меня – об этом им сказал Сатха – и всю ночь сторожили лошадей и намеревались делать это далее; ради нашей безопасности они посоветовали нам оставаться с ними, пока они не будут готовы отправиться на священную церемонию к южным кутенаи, это будет через несколько дней. Но Сайи сильно возражал против этого предложения. Он не мог откладывать поиски сестры и убийц его матери; он хотел пойти прямо сейчас. Я его поддержал.

Сахта улыбнулся и покачал головой.

– Упертые они, эти молодые! – воскликнул он. – Они правы, родные мои; этот военный отряд не найдёт лагеря для набега на озере Священного Танца. Несомненно, сейчас они где-то недалеко, или между нами и лагерем кутенаи. Вы, конечно, правы. Никто не может сказать, что Сахта трус. Мы все же пойдем, как только поедим.

Скоро мы закончили есть. Женщины из вигвама дали нам много жареного камаса, биттеррута и пемикана в сплетенной из травы сумке, сказав при этом, что, если мы не съедим это сами, то все это достанется врагам, которые наверняка устроят нам засаду где-нибудь на тропе. Весь лагерь собрался посмотреть на наш отъезд, до последнего уговаривая нас остаться.

Мы быстро поскакали по длинной равнине, и примерно через десять миль к северу от лагеря снова оказались в густом лесу – мрачном и пугающем, по крайней мере для нас с Сайи. Сахта, казалось, внимания на это не обращал; он двигался первым, напевая песню Волка, песню охотника, в такт песне взмахивая своей плетью, после того как обратил наше внимание на то, что свежих лошадиных следов на этой широкой утоптанной тропе нет.

Путь наш теперь, как я заметил, шел в основном на северо-запад, тропа поднималась и пересекла довольно крупную реку – Медленно Текущую реку, как сказал нам наш проводник. В её глубоких спокойных затонах водилось множество форелей, довольно крупных, но признаков бобров было мало из-за того, что трапперы западных племен их почти извели. Через примерно час после того, как мы оставили равнину, мы вышли на тропу, которая с запада подходила к той, по которой мы шли, и Сатха сказал, что она идёт от озера Священного Танца, к которому идут наши враги. На ней не было лошадиных следов, оставленных меньше месяца назад, так что мы, а скорее Сатха, решили, что этот военный отряд, не найдя лагеря на этом озере, направился на север, по тропе, идущей вдоль западного подножия Хребта, излюбленным охотничьим угодьям западных племен. Но, хотя было понятно, что они не находятся впереди нас, чтобы с лёгкостью на нас напасть, боль в моем плече не позволяла мне слишком расслабляться.

Весь тот длинный день мы пробирались все дальше и дальше по густому лесу, в котором не было ни оленей, ни вапити, ни даже рябчиков. К вечеру мы оставили ручей, вдоль которого шли, пересекли невысокий горный хребет и вышли к небольшому ручью, текущему на северо-запад, название которого в переводе Сахты на язык черноногих звучало примерно как Табачный ручей. На закате мы свернули с тропы и устроили лагерь на его берегу, и для большей безопасности от того, кто случайно пройдет по тропе, стреножили лошадей на дальнем, западном его берегу. Костра разводить не стали. Сахта снова перевязал мою рану, наложив на нее свежий бальзам; мы перекусили пемиканом и жареным камасом, покурили трубку, пустив её по кругу, а потом легли спать; я из-за боли в плече спал беспокойно.

Получилось так, что я часто смотрел наверх, на Семерых[5], чтобы посмотреть, как течёт время, и подумал, что никогда оно не текло так медленно. Была полночь, когда я услышал далекий неясный звук тяжелых шагов, как будто кто-то приближался к нам по тропе. Я толкнул Сайи, который спал рядом со мной, и сказал ему, что приближаются всадники.

– Ах! – ответил он, сев и взяв свое ружьё, как и я моё, и разбудил Сатху, который сразу подскочил с ружьём в руке и спросил: – Что такое?

– Всадники! Идут по тропе, – ответил я.

– Нет. Один всадник, – сказал он; и он был прав, потому что это была ровная мягкая поступь одного животного.

– Давайте пойдем и посмотрим, кто это; если враг, убьем его, – предложил Сайи.

Мы побежали к тропе, до которой было пятьдесят или шестьдесят ярдов, но, прежде чем мы проделали половину пути, наша лошадь громко заржала, приветствуя приближающееся животное, и то с готовностью ответило; при этом всадник, пробормотав проклятие, сразу пустил её в быстрый галоп; мы, поскольку лес был густой, а до него оставалось ещё около тридцати ярдов, мы даже не смогли его увидеть.

–Ха! Он не из лагеря моих сородичей, который мы покинули; кто бы это мог быть? – сказал Сатха.

– Но разве ты не слышал, как он обругал свою лошадь, когда она заржала? Он сказал ей: «Пахкоксиника!» – ответил Сайи.

– Нет! Ты уверен, что это было так?

– Вполне уверен. – И, обратившись ко мне: – Голова Орла, разве ты этого не слышал?

– Я слышал, что он что-то сказал, но разобрать не смог. Но непохоже, что это был наш соплеменник; здесь, один – ответил я.

– Ни один человек из наших племен в одиночку, сейчас, когда началась война между нами и кутенаи, особенно северными кутенаи, не въедет в эту страну – сказал Сатха. – Пешим, чтобы подойти к лагерю и увести лошадей, да. Но верхом никогда.

– Но я говорю тебе, что ясно слышал, как он произнес это ругательство, пахкоксиника! И другое слово, не так громко, но что-то похожее на иметаски, – настаивал Сайи.

– Хватит, не будем об этом спорить. Проехал одинокий всадник, и мы никогда не узнаем, кто это был, – ответил Сатха.

Но в этом он ошибался; мы узнали, кто это был; и, если бы мы были побыстрее и успели перехватить его на тропе, этот мой рассказ звучал бы совсем иначе.

Позвольте мне тут объяснить, какие слова, в отличие от нас, черноногие используют в качестве ругательств. Худшее, что они могут сказать, когда рассержены, это пахкоксиника (ударить тебя по голове), и иметаски (морда суки). Я не мог понять – то ли Сайи действительно услышал, как всадник ругал так свою лошадь, то ли сам себе это вообразил.

Мы вернулись на берег ручья и снова легли спать – я опять спал беспокойно, и на рассвете, искупавшись и съев по нескольку кусков еды, мы снова отправились на север. Пока мы ели, Сайи снова заговорил о ночном происшествии, настаивая на том, что слышал, как всадник ругал свою заржавшую лошадь. Но Сатха коротко ответил, что он в такое не верит, а я ничего не сказал. Я чувствовал странную подавленность и беспокойство, причины которых понять не мог. Возможно, моё раненое плечо так на меня повлияло, подумал я.

Теперь, когда я следовал за Сатхой и Сайи по мрачному лесу, я сомневался в том, что мы когда-нибудь найдём Питаки, и дрожал при мысли о том, какая участь ей предстоит. Я вспоминал о том, как она меня поцеловала; она совершенно точно должна была испытывать ко мне чувство любви, если поцеловала меня так быстро и решительно. Я подумал о Маленькой Выдре, который ударил её по лицу, его клятве Солнцу о том, что она должна будет стать его женщиной; о его горящих глазах и сердитом голосе, когда он говорил то же самое мне. Это было хуже, чем простая похвальба; она никогда не станет ни его женщиной, ни моей.

И тут вдруг мне пришла в голову мысль, что этот одинокий ночной всадник должен быть Маленькой Выдрой. Было хорошо известно, что умом он не блещет. Несколько предводителей военных отрядов отказывались брать его с собой из-за его безрассудности. Когда его отряд совершал ночной набег на лагерь ассинибойнов, чтобы увести лошадей, он перерезал привязь у одной из них, в самом центре лагеря, и, вскочив на лошадь и выстрелив в вигвам, крикнул: «Это я, Маленькая Выдра! Выходите и возьмите меня!» его товарищи, разошедшиеся по лагерю, чтобы найти лучших животных, охотничьих скакунов, привязанных рядом с вигвамами своих хозяев, не успели ничего выбрать и были вынуждены разбежаться, едва сохранив свои жизни – таким быстрым был ответ на крик Маленькой Выдры. Они не смогли даже собраться в условленном месте, недалеко от лагеря, и им пришлось пробираться домой – истощенным, босоногим, озлобленным на Маленькую Выдру, который стал единственной причиной их неудачи и страданий. Да, на него это было похоже – в одиночку скакать по вражеской стране в поисках Питаки, несмотря на приказ наших вождей, и он мог пойти один, поскольку никто из всего нашего большого лагеря за ним бы не последовал.

Так я ехал, думая о моём враге, и, приблизившись к месту, где тропа делала крутой поворот, услышал донесшееся до нас из-за поворота приветственное ржание лошади. Наши лошади на него ответили, и та заржала ещё более печально. Осторожно, с ружьями наготове, мы обогнули поворот и увидели животное немного впереди, лежащее рядом с двумя небольшими деревьями, перекрывающими тропу, и пытающееся освободить застрявшую между ними переднюю ногу, подняться и встретить нас. Мы поторопились к лошади и увидели, как и предполагал, что её нога была сломана, прямо посередине между коленом и копытом, которое и застряло в узкой щели между этими деревьями, словно в капкане.

Едва бросив взгляд на животное, Сайи воскликнул:

– Я знаю эту лошадь; это одна из тех пятнистых черно-белых лошадей, которыми так гордились Маленькая Выдра и его отец. Теперь Сатха поймет, что я был прав: что я слышал, как всадник сказал «пахкоксиника».

– Ах! Ах! И всадником был сам Маленькая Выдра, – согласился Сатха.

– И он здесь, где-то впереди. Когда мы подошли сюда, я как раз думал о нём, всё время думал, – сказал я.

При этом Сатха странно посмотрел на меня, мгновение помолчал, а потом серьёзно произнес:

– Я иногда думаю, что Вышние благоволят тебе, а теперь я это знаю. Голова Орла, Солнце заставило тебя думать о Маленькой Выдре, и тем самым предупредило о его близости; ведь он, безусловно, твой враг. Будь благодарен за то, что у тебя есть такой священный помощник, который поможет тебе невредимым вернуться обратно и сделать все, что только ты сможешь.

Говоря это, он имел в виду, что, молясь и участвуя в церемониях, я должен пожертвовать что-то из самых дорогих моих вещей – одежды, оружия и так далее – Вышнему; повесить их на дерево, где они должны оставаться, пока не исчезнут под действием природных сил. Но сейчас было не время обсуждать духовные вопросы или то, разделяю я или нет верования своих товарищей.

Попавшая в ловушку лошадь, покрытая потом, с выкатившимися глазами, снова и снова пыталась поняться, издавая почти человеческие стоны от этих усилий. Я подумал, как это могло быть, каким бессердечным должен был быть Маленькая Выдра, что смог обречь бедное животное на такие страдания! Я спустился с седла и пустил пулю ей в голову.

– Ах; это прекратит её муки вместе с её жизнью, – заметил Сатха.

– Да. А её дурной наездник, который унёс седло и уздечку, где он сейчас должен быть? Я уверен, что недалеко впереди нас, – сказал Сайи.

– Возможно, спрятал своё седло где-то рядом и пошёл искать другую лошадь, – предположил Сатха.

Чувствуя себя сильно подавленными, с беспокойством о том, что с появлением Маленькой Выдры нас ждут неприятности, я повернулся, чтобы снова сесть в седло своей лошади, и сделал едва ли шаг вперед, как почувствовал легкое дуновение перед своим лицом, услышал, как пуля ударила в сосед дерево, затем услышал звук выстрела и увидел его дымок над верхушкой утёса в сотне ярдов к востоку от нас.

– Маленькая Выдра! Он здесь, это он стрелял в меня! – крикнул я и вскочил в седло.