– В этот раз я порву их на клочки и оставлю прямо здесь! – воскликнула Отаки.

– Нет! Я займусь этими вещами и с их помощью устрою ловушку Дымчатому Орлу, – сказал ей мой отец.

Когда мы вернулись в наш вигвам, мой отец сказал нам с мамой:

– Ухаживания этого Дымчатого Орла за Отаки должны прекратиться, и прекратиться немедленно, иначе у неё сдадут нервы. Я хочу, чтобы она оставалась такой, какой была всегда, храброй перед лицом всех опасностей. Сегодня мы заберём с собой эти подарки. После того, как мы двинемся дальше, Дымчатый Орёл прилетит сюда и, когда не найдёт их там, где был разбит вигвам Отаки, у него возникнут две мысли: первая – что Отаки приняла их, а это значит, что она согласна и выйдет за него замуж. Его вторая мысль будет о том, что она, возможно, оставила здесь эти вещи, и что кто-то из нашего лагеря вернулся после того, как мы двинулись дальше, и забрал их. Только от Отаки он может узнать правду, и сегодня ночью он придет в её вигвам, чтобы спросить, принимает ли она его, а если нет, то будет умолять её сбежать с ним. И, если я не ошибаюсь, то, если это ему не удастся, он уйдет и придумает какой-нибудь иной способ заполучить её. Этот Дымчатый Орёл – настойчивый ухажер, он опасен! Сегодня ночью мы будем настороже и покончим с ним.

– Ай! Хороший план! Но Отаки об этом ни слова, иначе она весь день будет ужасно бояться, – сказала моя мама.

– Но чтобы быть уверенными в том, что мы сами получим этого янктона, я пойду и предупрежу её и весь её вигвам, чтобы они никому не говорили о том, что произошло, – сказал я, пошел и так и сделал.

Было позднее утро, когда мы все сняли лагерь, и из-за расположения ручьёв разбили следующий лагерь задолго до захода солнца. Тот вечер для нас с отцом тянулся очень медленно, потому что нам не терпелось осуществить наш ночной план. Единственное, чего мы боялись – это того, что этот человек не придет. Нашей первой мыслью было убить его, чтобы я мог посчитать на нём ку, но моя мать отговорила нас от этого. Более суровым наказанием, по её словам, было бы схватить его и приказать Отаки выпороть его, а затем отпустить – в назидание всем мужчинам из всех племен сиу, что девушки-черноногие презирают их. Мы согласились с ней, что так и нужно поступить, поэтому, когда мы разбили лагерь, она собрала много очень сухих, хороших дров, которые быстро дали бы нам свет, когда это понадобится.

Когда костры в большом лагере начали гаснуть, мы с отцом вышли наружу и залегли у самого края нашего вигвама. Единственным оружием, которое у нас было с собой, была боевая дубинка, которую мой отец носил подвешенной к правому запястью, чтобы обе руки были свободны. Из-за ясного неба и новой луны ночь была не очень тёмной, поэтому, чтобы нас никто не увидел, мы накрылись бизоньей шкурой, накрыли головы несколькими кустами полыни и лежали очень тихо. Мы думали, что нам придется долго ждать нашего человека, но не успели погаснуть последние костры в вигвамах, как мы увидели, что кто-то приближается, и были уверены, что это он. Он шёл быстрым шагом, смело, как будто был одним из обитателей лагеря, и, поскольку он хорошо закутался в одеяло, мы не могли разглядеть, было ли у него в руках оружие. Едва он прошел мимо нас, направляясь прямиком к вигваму Отаки, как мы выскользнули из-под шкуры, бесшумно поспешили за ним и схватили его за руки, за одеяло и за всё остальное. Ружьё, которое он держал под ним, упало на землю.

Этот Дымчатый Орёл был сильным мужчиной. Всё, что мог сделать мой отец – это крепко держать его правую руку, а левой он мотал меня во все стороны, иногда отрывая от земли, но каким-то образом мне удавалось держаться. Это была долгая и бессловесная борьба, и в конце концов мы все трое запыхались. В самом начале моя мать быстро развела огонь в нашем вигваме, а затем пришла нам на помощь. Она зашла за спину сопротивляющегося и толкнула его, а мы потянули его и втащили в наш вигвам, после чего моя мама пошла позвать Отаки. Мы усадили его на заднюю лежанку диван и сели по обе стороны от него, и мой отец знаками сказал:

– Попробуй сбежать, и я убью тебя!

И тогда мы отпустили его руки.

Он ни разу не пошевелился и не посмотрел на нас, и я впервые заметил, какой он приятный на вид человек. У него было приятное лицо, добрые глаза, длинные и густые, хорошо заплетенные волосы, и он был одет в один из самых красивых военных нарядов, которые я когда-либо видел. Но всё это еще больше разозлило меня, и я сказал себе:

– Ха! Он думал о том, что получит Отаки благодаря своей привлекательной внешности и красивой одежде!

Вскоре пришла моя мать с Отаки, всеми её братьями и сёстрами, и помощницей Суйяки, и как только они уселись, Отаки взорвалась:

– Не думайте, что я выпорю этого человека! Нет! Я просто отругаю его, и тогда вы отпустите его!

И тогда она сказала ему на языке жестов:

– Ты, зачем ты ночью приносишь подарки к моему вигваму, после того как я однажды отослала их тебе обратно? Я скорее умру, чем стану твоей женщиной!

Ну, когда она это сказала, мужчина отшатнулся, удивленно прикрыл рот рукой, а затем заговорил знаками так быстро, что я не мог уследить за движениями его рук:

– Я тебе, простой девчонке? Я хочу женщину! Эту женщину!

И он указал на Суяки!

Настала наша очередь удивляться! Мы наклонились вперед и уставились на него, а он снова знаками сказал:

– Эта женщина! Я хочу её!

Мы повернулись и посмотрели на Суяки. Её голова была опущена, но она внезапно выпрямилась и сказала нам:

– И я хочу его! Я хотела его с тех пор, как впервые увидела! И я думала, что он хочет Отаки!

– Нет! О, нет! Ты не можешь стать женой врага! Ты не можешь выйти за него замуж! – воскликнула Отаки.

– Но я это сделаю! – ответила она, повернулась к Дымчатому Орлу и знаками сказала: – Я рада! Я буду твоей женщиной!

– Я рад! Мое сердце радуется! – ответил он.

– Как? Как мы так ошиблись? – воскликнул мой отец.

– Это всё из-за меня, – сказал я ему. – В тот день на торговом посту, когда он разговаривал со мной жестами, я подумал, что он имел в виду Отаки, а не Суяки, стоящую рядом с ней!

– Ну, этот брак мужчиной другого племени должен решаться на совете наших вождей, – сказал мой отец Суяки и знаками сказал это Дымчатому Орлу.

– Я буду рад предстать перед ними, – знаками ответил он.

Так что мы предложили ему остаться с нами на ночь. Я принес ему его ружьё. Остальные отправились в свой вигвам.

Я мог слышать, как Отаки умоляла Суяки:

– Ты всегда говорила, что тебе не нравятся мужчины. Что теперь ты свободна и останешься свободной. И вот ты снова хочешь выйти замуж, и к тому же за врага! Не делай этого!

Ответа Суяки я не услышал, но по тому, как Отаки внезапно заплакала, я понял, что она ответила.

Теперь, когда новости о ночных событиях стали известны всем, на следующее утро лагерь пришел в сильное возбуждение; люди кричали, что такой брак не должен состояться, а некоторые молодые люди пригрозили, что убьют вражеского вождя. Так бы они и поступили, если бы наши вожди не вызвали отряд Ловцов из общества Всех Друзей, чтобы защитить его.

Мой отец очень рано отправился в вигвам Одинокого Ходока, и там собрались все вожди и устроили совет по поводу этого странного происшествия. Но пока это продолжалось, Дымчатый Орёл подал мне знак, что хотел бы поговорить с Суяки, поэтому я пошел с ним к вигваму Отаки, и он вошёл, а я стоял снаружи с Ловцами и рассказывал им обо всем, что произошло ночью, и о том, как мы были удивлены, когда оказалось, что вражеский вождь добивается не Отаки, а Суяки. Они все посмеялись над этим, но твердо заявили, что враг никогда не получит ни одной из наших женщин, если это будет в их силах.

Вскоре вожди прислали гонца сказать мне, чтобы я привёл к ним Дымчатого Орла. Отаки и Суяки последовала за нами и заняла места прямо у входа, как положено женщинам.

Когда я сел рядом с отцом, он сказал мне:

– Ну что ж, мы поговорили. Мы собираемся сказать этому человеку, чтобы он шёл домой и никогда больше не приближался к нашим женщинам и нашему лагерю.

Отаки и Суяки услышали его, и последняя спрятала лицо в своей одежде и заплакала.

Отаки сказала:

– Одинокий Ходок, все вожди, могу я сказать вам несколько слов?

– Ты можешь, девушка, посчитавшая ку, – ответил он, и все вожди улыбнулись.

– Дело вот в чём, – продолжила Отаки. – Сегодня утром я разговаривала с Суяки и этим Дымчатым Орлом и поняла, что они очень любят друг друга. Он обещает, что, если она станет его женщиной, он отправится за своей матерью, своим вигвамом и лошадьми и станет черноногим. Я очень люблю Суяки. Вот она сидит, очень несчастная, и плачет. Я хочу видеть ее счастливой. Я думаю, что Дымчатый Орёл – хороший человек, даже если он янктон. Если вы позволите ему сделать то, что он хочет, я думаю, вы никогда об этом не пожалеете. Отдайте ему её!

– Ха! То, что она говорит, заставляет взглянуть на это дело по-другому! – воскликнул один из вождей.

– Ай! Так и есть! Она хорошо просила! – подхватили другие.

– Позвольте мне спросить его, – сказал Одинокий Ходок и жестами спросил Дымчатого Орла:

– Если мы отдадим тебе эту женщину, ты станешь черноногим?

– Да!

Прежде чем Одинокий Ходок смог задать ещё один вопрос, его опередил Хвост Красной Птицы, вождь клана Чёрных Входных Пологов:

– Если мы примем тебя в наше племя, поможешь ли ты нам сражаться с янктонами?

– Нет! – быстро ответил Дымчатый Орёл. – Я буду с вами против Ворон – всех ваших врагов, но мой народ – нет, я не смог бы сражаться с ними!

– Хвост Красной Птицы, ты просил слишком много. И он дал тебе верный ответ; теперь позволь мне задать ему ещё один вопрос, – сказал Одинокий Ходок и знаками спросил:

– Но если мы примем тебя в наше племя, ты не станешь помогать своему народу сражаться с нами?

– Никогда! Я призываю Солнце в свидетели того, что это никогда не случится, – ответил Дымчатый Орёл, и все вожди одобрительно кивнули.

– Значит, мы примем его к себе? – спросил Одинокий Ходок, оглядывая совет.

– Ай! Ай! – ответили все, а тогда он знаками сказал Дымчатому Орлу:

– Теперь ты черноногий! Забирай свою женщину!

И пока мы все улыбались над этим, Одинокий Ходок велел глашатаю лагеря объявить, что этот янктон стал одним из нас, чтобы никто не причинял ему вреда.

Дымчатый Орёл привел с собой двух лошадей и спрятал их в лесу неподалеку от нашего лагеря. Немного поговорив с Суяки, он отправился за ними, и когда мы снимали лагерь, он и она ускакали, чтобы забрать его мать и имущество из лагеря янктона. Они догнали нас через пять дней, и мы были удивлены, увидев, какой у него большой табун и какой прекрасный, хорошо обставленный вигвам и добродушно улыбающаяся старая мать.

Вечером после их возвращения Дымчатый Орёл зашел в вигвам Отаки и сказал ей жестами:

– Мне всё сказали: Ты не стала бы меня пороть, ты уговорила вождей изменить своё мнение и позволить мне стать черноногим и счастливым человеком, каким я и стал. Поэтому я дарю тебе этот щит, который после моей женщины самое ценное моё достояние. Он не раз спасал мне жизнь. Это могучий амулет. Храни его всегда.

– Я рада его получить! Я всегда буду хранить его! – сказал ему Отаки; она позвала нас посмотреть на него и устроила для нас небольшой пир.

Это был прекрасный щит, очень большой и толстый, красиво украшенный перьями из хвоста орла и белыми шкурками ласки.

Так янктон стал черноногим. Вы можете подумать, что я слишком много рассказал о нём в этой истории об Отаки. Подожди! Ты увидишь!

Нас, четырех племен, было слишком много, чтобы разбивать лагерь вместе; чтобы охотиться, иметь хорошую траву для лошадей и запас дров, нам лучше было разделиться. Итак, когда мы добрались до Волосатой Шапки, этого высокого, поросшего соснами холма к востоку от Волчьих гор, мы разделились. Северные черноногие ушли зимовать к рекам Старика и Пузатой, кайна и гро-вантры свернули в долину Маленькой реки, а мы пошли дальше и разбили лагерь в долине Священной Скалы на Медвежьей реке.

Когда мы прибыли туда, с деревьев уже начали опадать листья, и на следующее утро после того, как мы разбили лагерь на опушке большой рощи хлопковых деревьев, мы с Отаки отправились на охоту. Мы выехали на тропу, которая проходит мимо Священной Скалы, и, подъехав к ней, спешились и принесли ей жертву, Отаки подарила браслет, а я – четыре пули, а затем мы помолились, чтобы она послала нам хорошие видения во сне. Наша охота была короткой: мы доехали только до края равнины к северу от скалы, там убили двух жирных бизоних и, оставив братьев и сестёр Отаки, которые следовали за нами, разделывать животных и принести мясо, отправились домой.

На следующее утро Отаки очень тихо вошла в наш вигвам, села, не сказав нам ни слова, и стал смотреть на огонь, как смотрят люди, когда о чем-то напряженно размышляют. Моя мать пригласила её поесть с нами, но она покачала головой, говоря «Нет!»

Затем, спустя некоторое время, мой отец сказал ей:

– Что беспокоит мою дочь сегодня утром? Говори!

– Вот что! Прошлой ночью у меня было очень странное видение: я увидела, как Священная Скала катится ко мне, и когда она был совсем близко, превратилась в старого-престарого сгорбившегося мужчину. Он подошел ближе, так близко, что наши лица разделяло расстояние не более ладони! Его глаза горели ярким зеленым огнем, каким иногда ночью горят глаза животных. Он всё смотрел и смотрел на меня, и я так испугалась его, что не могла ни пошевелиться, ни заговорить. Но в конце концов он сказал мне:

– Девушка, у тебя нет магии! Что ж, пришло время тебе её получить!

И тут он внезапно пропал с моих глаз, и я проснулась.

– Да? – сказал мой отец.

– Да! Таково было мое видение, – продолжала Отаки, – и, конечно, я знаю, что он имел в виду, что я должна уйти и поститься, пока не получу магию, сильного помощника на всю жизнь. Но, ты знаешь, девушки этого не делают!

– Эта девушка должна! – сказал ей мой отец. – Да, – сказал он, – мы с твоей почти матерью часто говорили об этом. Какая разница, если девушка никогда этого не делала? Раз уж ты так себя ведёшь, тебе нужен священный помощник, и теперь для тебя и для нашего сына тоже пришло время выдержать пост. Мы осмотрим окрестности и выберем места, где вы будете лежать.

– О, как я рада, что могу это сделать! – воскликнула Отаки, вскочила и буквально выпрыгнула из вигвама. И я тоже был рад. Я знал, что мне пора выдержать пост.

Пару дней спустя мой отец сказал, что они с мамой нашли для нас места для поста, так что мы все оседлали лошадей, а мы с Отаки взяли ружья, боеприпасы и побольше теплых накидок для сна и отправились вверх по долине к утёсу, откуда большой лагерь не было видно и слышно. У подножия этого утёса, отделенная от него лишь узкой полоской песчаного берега, протекала река. Перед утёсом, примерно на той высоте, до которой поднимается вода в разгар весеннего половодья, была небольшая, с плоским полом пещера, достаточно большая, чтобы в ней мог лежать человек, и моя мать поместила туда Отаки и устроила её поудобнее. Затем мой отец окольным путём повёл меня на вершину утеса, который был сильно выветрен, и показал мне хорошее сухое место под расщелиной, где я устроил себе постель. Затем он и моя мать вернулись в лагерь, а у нас с Отаки были хорошие места, где можно было поститься, спать и попытаться обратиться за помощью к священным обитателям земли, неба или глубоких темных вод.

Мы молились им всем о помощи, когда не спали. Моя мать ежедневно приходила, приносила нам воды и смотрела, как у нас идут дела, и, если мы спали, она тихо уходила, а если просыпались, уговаривала нас быть терпеливыми, храбрыми и смеяться над своим голодом.

На пятую ночь моего поста мои молитвы и обеты жертвоприношения были услышаны. Некая небесная птица, парящая высоко в небе, прилетела ко мне, сказала, что она будет моей помощницей, рассказала мне такие вещи, которые я, конечно, не могу повторить, а затем улетела. Я проснулся и обнаружил, что уже утро. Хотя я был слаб и терял сознание от голода, я был очень счастлив и продолжал лежать там, пока не пришла моя мама. Когда я сказал ей, что обрёл сильного помощника, она плакала от радости.

Я спросила об Отаки.

– Вчера я забрала её домой. Она тоже обрела помощника. Да пребудут с вами обоими боги, сын мой! – ответила она и дала мне свежей воды и несколько кусков свежего жареного мяса. Я поел, попил и почувствовал себя лучше, так что мы взяли постельные принадлежности и отправились домой.

Вы можете быть уверены, что в лагере снова было много разговоров об Отаки. Она снова совершила неслыханный для девушки поступок – ушла из лагеря, соблюдала пост и обрела магического помощника – точно так же поступил бы любой молодой человек, готовящийся к военному походу. Но теперь мать Волчьего Глаза, которая ходила от вигвама к вигваму и ругала Отаки, говоря, что она дерзкая, бесстыдная, подает дурной пример другим девушкам, и что это очень плохо, нашла лишь немногих, кто был готов терпеливо её выслушать.

Во время своего обхода она, наконец, зашла в вигвам Одинокого Ходока и только начала кричать, как вождь закричал на нее:

– Женщина с дурным языком, замолчи! Стыдись сама! Эта девушка, о которой ты говоришь, что она сделала? Я скажу тебе: она отомстила за смерть своего отца, угнала вражеских лошадей и спасла от пленения целый военный отряд! И этот враг, против которого она выступила – тот самый, который убил твоего мужчину! А как насчет твоего сына? Он старше Отаки, но я не слышал, чтобы он сражался с врагом, даже будучи слугой военного предводителя! Нет! Это девушка, которая храбро сражается и мстит за его смерть – как и за смерть своего отца! А теперь позволь мне дать тебе совет: если твой сын в ближайшее время не изменит своих привычек, мы заставим его носить женские платья! Иди домой и хорошенько подумай!

Женщина убежала так быстро, как только могла, её сердце было полно великого страха: вожди угрожали заставить её сына носить женскую одежду, чтобы навсегда заклеймить его как труса нашего племени! Она вбежала в свой вигвам и принялась ругать его так же яростно, как только что ругала Отаки. Многие слышали её, и когда она наконец сказала ему:

– И вот ты сидел здесь, день за днём, и ничего не делал, только ел то, что я тебе готовила, а эта девушка была в набеге и считала ку! – и когда все это услышали, то разразились такими громкими насмешливыми криками, которые были слышны в дальних концах лагеря.

Общее мнение в лагере об Отаки и её поступках было таково: боги наделили её природой, совершенно отличной от природы любой другой девушки, которая когда-либо жила на свете. Её нельзя было ни судить, ни применять к ней законы племени, касающиеся женщин. За то, что она сделала, её следовало почитать и уважать.

Теперь, когда наступила зима, уютный вигвам Отаки становился все более и более излюбленным местом, где собиралась молодёжь, и мы часто проводили там вечера с танцами и угощениями; мой отец сидел в задней части вигвама или на месте своего покойного друга, покуривая трубку и разговаривая с воинами, которые приходили посмотреть на веселье; моя мать помогала Отаки готовить и раздавать угощение.

Зима – время ухаживаний. Многие молодые люди, да, и воины тоже, приходили в вигвам Отаки, чтобы поухаживать за ней, несмотря на её молодость, и некоторые задавали ей смелые, прямые вопросы, а другие присылали родственников или друзей, чтобы те расхваливали их, как это принято. Но на все вопросы она давала один и тот же ответ: «Нет!» Но они все равно продолжали об этом говорить, пока, наконец, она не сказала моей матери:

– Сделай мне большое одолжение. Расскажи всем, что я никогда не выйду замуж, что в моей жизни есть цель, отличная от того, чтобы быть хозяйкой в чьём-то вигваме. Скажи, что я хочу быть другом для всех, что я хочу, чтобы все смотрели на меня как на сестру и никак иначе.

Моя мать, конечно, сделала, как она просила, и распространила эти её слова. Услышав это, некоторые подумали, что она принесла обет богам. Другие – что то, что она сказала, было просто глупой девичьей болтовнёй. В любом случае, молодые люди сердцем восприняли её слова. Они продолжали навещать её в вигваме, но перестали ухаживать за ней. Без сомнения, многие из них надеялись, что наступит время, когда она будет думать по-другому и даст кому-то из них тот ответ, который он хотел бы услышать; каждый молился, чтобы именно он оказался таким человеком.

Это была приятная, тихая зима. Снега выпало очень мало; нам никогда не приходилось далеко ходить за мясом, которое нам было нужно; враги не нападали на наши табуны. Весной, как только на реках сошёл лёд, мы отправились на север вдоль подножия гор, чтобы поторговать на фактории Красных Курток. По пути мы на много дней останавливались у каждого ручья и ловили бобров и выдр, и к тому времени, когда мы добрались до поста, трава уже выросла и наступило лето. У Отаки и её братьев было всего три капкана, но они хорошо с ними управлялись, и добытых ими мехов хватило на покупку ружья для старшего брата, Новой Накидки, и кое-каких вещей, столь необходимых в вигваме, особенно топора, который стоил пять бобров, и большого медного котла, который стоил десять бобров. В то время некоторые из наших людей всё еще варили мясо древним способом: свежую шкуру помешали в вырытую в земле ямку, наливали туда воду, клали мясо и опускали туда раскалённые камни. Камни приходилось много раз разогревать и класть, прежде чем мясо было готово – это была долгая и утомительная работа. Неудивительно, что наши женщины ценили котлы больше всех других товаров белых торговцев.

На посту мы встретились с нашими братскими племенами, как и договаривались, расставаясь с ними много лун назад. Вожди снова посовещались и снова решили, что летом мы должны охранять восточные и южные границы нашей страны, и каждое племя отправится туда, где оно было прошлым летом. Когда торговля закончилась, мы свернули лагерь и двинулись в путь, отделились от остальных и переправились через Большую реку, направляясь к Снежным горам.

На следующий вечер после того, как мы ушли от реки, мы разбили лагерь на Глубоком ручье, и не успели мы поставить вигвамы, как начался ужасный ливень. Он шёл всю ночь и продолжался утром, когда мы проснулись – сильный холодный дождь с сильным ветром. Как только кто-то поднялся, раздался сигнал тревоги, который заставил нас всех вскочить и поспешить на выход: ночь оказалась очень плохой, враг проник в наш лагерь и похитил наших лучших лошадей, самых любимых, которые были привязаны рядом с вигвамами. Мы с отцом лишились девяти, Отаки шести, остальные больше или меньше этого числа. Набег был только на нашу часть лагеря и ту, где стояли Никогда Не Смеются и Одинокие Едоки, и всего уведено было семьдесят семь голов лучших лошадей.

Несмотря на дождь и ветер, мы бросились искать следы похитителей; дождь размыл их. Но один человек, сделав большой круг, обнаружил к северу от лагеря аккуратно завернутую пару новых мокасин и принёс их. Мы хорошо знали, кто такие делает, и орнамент на них, вышитый иглами дикобраза. Один из похитителей, конечно же, потерял их, а это были речные люди[10]!

После того, как они хорошо себя вели в течение четырех зим, они снова начали доставлять нам неприятности. Было решено преподать им урок, который они не скоро забудут, и на совете вожди выбрали Видит Чёрное, который должен был возглавить большой военный отряд, отправившийся против них.

Как только мы узнали об этом, Отаки поспешила в его вигвам и спросила, может ли она присоединиться к нашему отряду.

– Можно! – быстро ответил он. – Ты приносишь удачу! Я буду рад, если ты будешь с нами!

– А Апа тоже может пойти? – спросила она.

– Да! – сказал он ей, и она поспешила в наш вигвам и сказала мне, чтобы я готовился.

Однако мы несколько дней не трогались в путь, ожидая, пока погода прояснится и глинистые равнины высохнут. Мы, как обычно, подготовились к военному походу, попросили знахаря помолиться за нас, провели церемонию потения и принесли жертву богам, прося их уберечь нас от всех опасностей и даровать успех в нашем начинании. Мы отправились в путь после наступления темноты на третий вечер после дождя; нас собралось очень много – сто десять воинов, в том числе Отаки и двое слуг Видит Чёрное, нашего предводителя, и одним из них был Волчий Глаз. Одним из наших воинов был Дымчатый Орёл, янктона. Поскольку он был вождем в своем племени, Видит Чёрное назначил его вторым предводителем нашего отряда и приказал Волчьему Глазу быть его слугой.

Мы добрались до Большой реки выше верхних водопадов ещё до рассвета и при свете луны соорудили плоты из плавника, чтобы переправить на них наше оружие и вещи и сохранить их сухими, и так переплыли с ними на другой берег; Отаки переправилась на самом большом плоту. Рассвело, когда мы завтракали в густом лесу в устье реки Кучи Камней[11], где высадились. Мы с Отаки сидели бок о бок у одного из костров и жарили нашу порцию мяса, и я заметил, что она плотно закуталась в свою накидку халат, как будто ей было холодно. Я спросил её, как она себя чувствует, подумав, что она, возможно, заболела, и она ответила:

– Нет, мне достаточно тепло. Я прячусь.

Я не понял, что она имела в виду, но внезапно она сказала:

– Ну что ж, я, пожалуй, наконец, покончу с этим! – и встала, сбросила с себя накидку одеяло и подбросила в огонь свежую ветку. Когда она это сделала, все мы дружно воскликнули от удивления и одобрения: на ней был красивый новый наряд воина: рубашка и леггинсы, расшитые полосами из игл дикобраза, отороченные белой лаской; набедренная повязка, широкая и длинная, была из красной ткани, купленной у торговцев, а её мокасины были новыми и искусно расшитыми. Каким бы красивым ни был этот наряд, она казалась еще красивее, когда стояла – высокая, стройная, с идеальной фигурой, в каждой линии которой сквозили сила и грация.

Она опустила глаза – мы видели, что она ужасно смущена, но вдруг она отвернулась от огня и сказала громко и отчетливо:

– Пусть никто из вас не смеётся! Я просто обязана была это сделать! В женском платье невозможно свободно ходить, бегать или скакать верхом, поэтому я решила сшить себе мужской наряд и чувствовать себя так же свободно, как вы. И пока я этим занималась, я старалась сделать его красивым. Как вам нравится этот наряд?

– Он прекрасен! Самый красивый в нашем племени! Ты молодец, девушка-воин! – закричали мы, и она, отбросив смущение, продолжила жарить мясо.

– Ты не рассказала им о другой причине для такой перемены, – сказал я ей.

– Нет, не сказала. Но они сами поймут, – ответила она.

Это было сделано для того, чтобы в бою враги не узнали, что она девушка, и не попытались захватить её в плен.