Мы просто стояли и смотрели, смотрели на неё, пытаясь убедить себя в том, что глаза наши нас обманывают. Но нет! Это была Отаки, она смотрела нам прямо в глаза и счастливо улыбалась.

– Это ты! – воскликнул, наконец, Видит Ч`рное. – Что ты тут делаешь?

– Что ещё, как не иду с тобой в этот набег! Я знала, что ты не позволишь мне пойти с тобой, так что просто шла по следу, и вот я здесь! – ответила Отаки так спокойно, словно рассказывала о том, как сшила пару мокасин.

– Да! И прямо отсюда ты по этому следу вернёшься домой! – воскликнул наш предводитель.

– Я отправилась в этот набег и не могу повернуть назад! – сказала Отаки.

– Ты не можешь пойти с нами!

– Тогда я пойду за вами.

– Мы оставим все мысли об этом набеге и отправимся домой!

– Возвращайтесь, если хотите, а я пойду дальше!

Видит Чёрное застыл, потеряв дар речи, и я шагнул вперед:

– Сестра, ты должна повернуть назад. Пойдем! Я пойду домой вместе с тобой! – сказал я, и, о, как же плохо мне было при мысли о том, что я должен отказаться от удовольствия и приключений этого набега только из-за её безумного желания пойти с нами.

Но Отаки только покачала головой и жестом дала понять, что готова продолжать.

Видит Чёрное сказал:

– Девушка никогда не ходила с отрядом по тропе войны, и тебе не следует этого делать. Если ты это сделаешь, только подумай, что станут говорить о тебе наши люди!

– Дурные разговоры не могут навредить тому, кто по-настоящему хорош, – сказала Отаки, – и я всегда буду хорошей девушкой, и хорошей женщиной, когда вырасту. Я говорю вам, Видит Чёрное и Апа, и всем вам, находящимся здесь, что наступит время, когда наши люди будут говорить обо мне только хорошее, а не плохое. Мне нужна для этого ваша помощь. Чтобы я смогла сделать то, что задумала, для начала позвольте мне пойти с вами!

– Нет! Нет! Ты должна вернуться. Твой почти брат отведёт тебя обратно! – сказал ей Видит Чёрное. |

И тогда Отаки села на землю, положила ружьё и вещи рядом, накрыла голову накидкой и заплакала. О, как она плакала! Так печально может плакать только тот, у кого нет друзей, нет надежды на что-то хорошее. Нам было больно до глубины души сидеть там и слушать этот плач. Но мы слушали до тех пор, пока это не стало невыносимым, и тогда, к великому удивлению всех нас, Видит Чёрное внезапно воскликнул:

– Ну что ж, тогда будь по-твоему! Перестань плакать, я не могу этого слышать! Немедленно прекрати и пойдем со мной!

Он тут же повернулся и пошёл дальше, остальные последовали за ним, я – последним. Отаки встала, поправила накидку, повесила на плечо свою маленькую сумку с вещами, взяла ружьё и последовала за нами – правда, на некотором расстоянии, пока не перестала плакать, а потом она успокоилась и держалась позади меня. Мы не разговаривали. Я ужасно беспокоился за неё и хотел, чтобы она спокойно вернулась в лагерь.

Прежде чем спуститься в долину, мы остановились на её краю и долго и внимательно осматривали местность во всех направлениях: там было совершенно спокойно, многочисленные стада бизонов и антилоп паслись на равнине или медленно направлялись к реке напиться. Внизу, в долине, прямо под нами, несколько оленей и вапити входили и выходили из леса, окаймлявшего реку – верный признак того, что там не скрывался бродячий военный отряд. Видит Чёрное велел двум мужчинам оставаться там и наблюдать за местностью до полудня, а мы оставили их и спустились к реке, напились прохладной воды, а затем разбили лагерь в роще из хлопковых деревьев и высоких ив.

Там я принялся за работу как слуга нашего предводителя. Он выбрал место в ивняке недалеко от того места, где остальные собирались развести костер и приготовить немного свежего мяса, которое мы взяли из наших вигвамов, и сказал мне развести там небольшой костер, принести воды в его деревянной миске, а затем подойти к костру воинов и приготовить мяса для него. А потом он развязал сверток со своей трубкой и талисманами, которые я нёс, и разложил их по порядку, чтобы покурить и вознести молитвы богам, как только закончит трапезу.

Отаки сказала ему:

– Теперь у тебя есть двое слуг, потому что я буду выполнять часть работы Апа.

– Тогда приготовь мясо! – приказал он. – Не сомневаюсь, что у тебя это получится лучше, чем у него.

Она сделала, как ей было сказано, а я поджарил пару рёбрышек для неё и для себя, и когда наш предводитель больше ничего от нас не требовал, мы отправились на берег реки перекусить. Мужчины покончили с едой и покурили и улеглись спать под деревьями. Один только Видит Чёрное молился, умоляя богов даровать нам успех в нашем набеге, сохранить наши жизни и ниспослать ему видения о том, что ждёт нас впереди.

Отаки отрезала кусочек или два от жареного ребра, положила его на камень и сказала:

– Я не могу есть, я так счастлива, что совсем не голодна!

– А я так волнуюсь из-за тебя, что не знаю, что делать, – сказал я ей. – Ты испортила мне этот набег. Пойдём! Сделай, как я хочу, и позволь мне отвести тебя домой. Мы отдохнём и поспим до ночи, потом что-нибудь съедим и отправимся в обратный путь.

– Я отказываюсь сделать это, – ответила она. – Я отказываюсь, потому что знаю, что придёт время, когда ты будешь рад, что я последовала за этим отрядом и догнала его. Почему ты боишься за меня? Разве я не могу идти пешком так же долго и так же далеко, как ты, или мои выстрелы не такие же меткие, как твои?

– Но ты же девушка! Если мы встретимся с врагом, сразимся с ним и проиграем, они не убьют тебя, они сделают ещё хуже, они сделают тебя своей рабыней! – сказал я ей.

Она приподняла нож, который держала в руке, и тихонько рассмеялась.

– Ни один враг не сможет сделать из меня рабыню, пока у меня есть это, – сказала она. И я понял, что она имела в виду – что она, конечно же, предпочла бы покончить с собой, чем стать пленницей во вражеском лагере!

Как раз в этот момент Видит Чёрное позвал меня, и я подошёл к нему и спросил, чего он хочет.

– Только этого, – ответил он. – Умирая, этот великий воин, этот добрый вождь, Утреннее Перо, оставил своих детей на попечение твоего отца. Ты – почти брат Отаки. Я поручаю тебе хорошо заботиться о ней, всемерно следить за её безопасностью!

– Я всегда старался так делать, – сказал я ему.

– Я знаю! Я давно за тобой смотрю, – сказал он. – Если бы ты не был таким, каким я тебя знаю, то нам с тобой следовало вернуться домой вместе с девушкой этим же утром. И теперь, на этом опасном пути, который нам предстоит пройти, ты должен заботиться о ней лучше, чем прежде.

– Чего он хотел? – спросила Отаки, когда я вернулся на берег.

Я сказал ей, и она улыбнулась и сказала:

– Я чувствую, что вы все – мои братья; ты – мой близнец, а остальные – мои старшие братья.

– Именно так мы к тебе относимся, – сказал я, – и именно потому, что мы так много о тебе думаем, мы хотим, чтобы ты вернулась домой. Только подумай, как твои братья и сестры, а также мои отец и мать беспокоятся о тебе: сейчас они, наверное, подняли весь лагерь на поиски тебя, ожидая обнаружить, что ты каким-то образом была убита или уведена вражеским военным отрядом!

И я сказал себе:

– Это её перевернёт! Теперь она захочет вернуться быстрее, чем пришла!

Но нет! Она захлопала в ладоши и рассмеялась, а потом, увидев, как я смотрю на неё, засмеялась ещё громче, потом вспомнила о спящих мужчинах и прижала ладонь ко рту.

– Ха! Значит, ты подумал, что я не должна думать о них! – прошептала она. – Послушай! Моя помощница в вигваме, Суяки, всячески помогала мне подготовиться к тому, чтобы последовать за вами; да, и сама захотела пойти со мной. Она сказала, что нам, девушкам и незамужним женщинам, пора показать мужчинам, что мы способны на гораздо большее, чем просто день за днем работать в вигваме, и что чем меньше мы будем зависеть от них в своих нуждах, тем больше они будут нас уважать. Мы подумали обо всём. Вчера поздним вечером, когда я уже далеко ушла вслед за вами, она сказала, куда я пошла!

– Мой отец знал, что сегодня мы должны разбить здесь лагерь. Он будет здесь до наступления ночи с запасной лошадью, чтобы отвезти тебя обратно! – сказал я ей.

– Он этого не сделает! – ответила она. – Если он отправится за мной, Суяки отговорит его от этого!

Мне больше нечего было сказать. Что ещё я мог сказать? Ничто не могло бы заставить её свернуть от намеченной цели. Мы напились из реки, пошли в лес и легли – она под одним деревом, я под другим – и уснули. В полдень пришли часовые с холма, а двое других сменили их, но мы этого не услышали. Мы проснулись только на закате, когда пришел Видит Чёрное и сказал нам, что пора ужинать. Мужчины уже развели костер. Мы вскочили, умылись и напились из реки, и вскоре на костре уже жарилось мясо для вождя и для нас самих. Часовые, прибывшие с холма, сообщили, что, насколько они могли видеть, в округе было спокойно. Мы поели жареного мяса, затем собрали свои пожитки, перешли вброд мелководную реку и направились на юг, прочь из долины. Мой отец не приехал, и для меня это означало, что он не возражал против того, чтобы Отаки была с нами. Он всегда поощрял её занятия верховой ездой и охотой; возможно, он хотел, чтобы она научилась и военному делу.

От того места, где мы оставили Медвежью реку Другой Стороны, до реки Вапити было два дня или две ночи пути по равнине – безлесной, без ручьёв. На полпути между двумя реками, как сказал нам наш предводитель, мы должны были подойти к небольшому роднику у подножия высокого хребта и провести там следующий день.

Это была ещё одна тихая и очень тёмная ночь, и очень тёплая. Было так тепло, что змеи ползали вокруг в поисках пищи. Дважды до полуночи мы слышали впереди предупреждающий треск, отступали и обходили это место. Затем, чуть позже, одна из них затрещала и напала, и её клыки вонзились в кожаный фартук, прикрывавший правую ногу Видит Чёрное. Он вскрикнул от удивления и страха и бросился бежать, а длинное тяжёлое тело змеи обернулось вокруг его ноги, пока клыки не вырвались из кожи.

– Осторожно! – крикнул он нам, обернувшись. – Соберитесь сюда!

Мы так и сделали, и он рассказал нам, что произошло. Ему чудом удалось спастись. Он сказал, что никогда прежде не был так напуган, что всё его тело было мокрым от пота, которым он внезапно покрылся от испуга. После этого мы старались производить как можно больше шума своими обутыми в мокасины ногами, чтобы предупредить змей о нашем приближении и дать им возможность уползти с нашего пути. Почти всегда они так и делают. Гремучие змеи нечасто лезут в драку; только если кто-то настолько исполнится дурных намерений, что готов броситься на любой звук, который слышит.

Я спросил Отаки, стоявшую рядом со мной, не боится ли она?

– Нет! Бояться нет смысла. Если я наступлю на одного из ползучих отравителей, что ж, значит наступлю, так что волноваться тут нечего, – ответила она.

Когда рассвело, Видит Чёрное указал на выступ в горном хребте прямо перед нами и сказал, что источник находится в его нижней части. Но вместо того, чтобы идти прямо к нему, он повёл нас на вершину ближнего конца хребта, чтобы мы могли как следует рассмотреть местность в лучах восходящего солнца. Мало-помалу она открылась нам, даже те далёкие места, где голубое небо и бурая трава равнины, казалось, сходились воедино, и всех нас сразу поразило то, что нигде не было видно никакой дичи.

Видит Чёрное сказал:

– Я был здесь три раза и каждый раз видел стада бизонов и антилоп возле этого источника и еще больше стад там, на юге, которые шли на водопой на реку Вапити. Мне кажется, что Вороны недавно охотились здесь, в нашей стране.

– Если это так, то мы, вероятно, найдём их где-нибудь там, на реке, – сказал кто-то.

– Я надеюсь на это! Ну что ж, пойдем к роднику! – сказал Видит Чёрное и пошёл впереди.

Подобно стадам антилоп и бизонов, мы ускорили шаг, приближаясь к роднику, потому что очень хотели пить, и бегом спустились в ущелье. По вытоптанным склонам, лишенным травы и шалфея, было видно, где животные ходили на водопой. Мы добрались до места, остановились как вкопанные и уставились на него: там, где вода пробивалась из прохладной земли и стекала по узкому дну оврага, теперь не было ничего, кроме твердой, запекшейся на солнце грязи. Источник пересох! Мы опустились на колени, разместившись вдоль оврага, и своими ножами резали, долбили и разгребали глину, отбрасывая её куски в сторону. Мы копали и копали, погрузившись на глубину четырех-пяти ладоней и еще глубже, а потом наши ножи наткнулись на камень, и он тоже оказался сухим! Под ним могла быть вода; мы продолбили его вдоль всего в поисках пролома, но её не было; это был просто один большой, сплошной склон скалы, за исключением одной трещины не шире пальца, через которую когда-то текла вода! Мы прекратили поиски, сели и уставились на это место и друг на друга. Мы задыхались от жажды! Тут было так далеко и от реки Вапити, и от ручья, с которого мы ушли; нам было очень плохо!

– Сомневаюсь, что я смогу добраться до реки! – простонал один из мужчин.

– И я так думаю! – сказал другой.

Но никто больше не проронил ни слова. Все просто смотрели и смотрели на засохшую грязь, страдали и знали, что им предстоит страдать еще больше – возможно, они умрут по дороге к реке по сухой равнине.

И тут Отаки неожиданно рассмеялась:

– Вы все выглядите такими подавленными, такими странными, что я не могу не рассмеяться! – воскликнула она. И запела бесшабашную песню Старика: – Ак-си-ки-ва! Ахк-си-ки-ва! Ахк-си-ки-ва[8]!

Ну, вы знаете, когда он заставлял людей петь с закрытыми глазами, а потом обжигал их, размахивая большим куском жира, только что снятым с огня.

Так вот, за все наши страдания она заставила нас рассмеяться, всех нас, даже того, кто стонал, что никогда не сможет добраться до реки. И этот смех поднимал нам настроение, придавал смелости. И тогда Видит Чёрное вскочил и сказал:

– Идём! Давайте продолжим путь, пока утро еще прохладное, – и мы тоже встали и последовали за ним. Я гордился Отаки; она посмеялась над нашей бедой; дала нам силы мужественно её перенести. Я думаю, что тем двоим, которые жаловались, самим стало стыдно.

Мы шли и шли, пока солнце не поднялось высоко и не стало припекать, а затем залегли на вершине горного хребта, где нас обдувал слабый ветерок, пока не наступила вечерняя прохлада. Мы страдали всё больше и больше по мере того, как солнце медленно двигалось по безоблачной синеве. Мы слабели всё больше и больше по мере того, как продвигались вперед сквозь ночь, но никто не жаловался. Я беспокоился за Отаки; часто раз спрашивал её, сможет ли она продержаться еще немного, и она всегда отвечала, хотя в конце уже хриплым шёпотом:

– У меня всё хорошо! Я дойду с тобой до реки!

Я хотел взять её ружьё, но она мне не позволила.

Семеро[9] указали, что было уже между полуночью и утром, когда мы спустились по небольшому крутому склону и увидели впереди ещё более густую тьму, которая, как мы знали, была лесом, окаймлявшим реку Вапити. Вскоре мы вошли в него, спотыкаясь, прошли по каменистому берегу и растянулись на берегу реки. А потом мы напились, предупредив друг друга, чтобы сначала можно сделать всего несколько глотков. О, какое облегчение, как приятно было ощущать эту прохладную влагу во рту и горле! Было очень, очень трудно удержаться от того, чтобы не пить до тех пор, пока вода уже не лезет в горло, но мы сделали это, и всё было хорошо; задолго до наступления утра мы почувствовали себя как никогда хорошо и очень, очень проголодались. Но у нас не было мяса. По плану нашего предводителя, мы должны были добыть бизона на полпути к источнику!

Когда мы утолили жажду, Видит Чёрное сказал:

– Мы не видели тут ни бизонов, ни какой-либо другой дичи, и этой ночью мы никого не спугнули. По моему мнению, Вороны охотились где-то поблизости и, вероятно, расположились лагерем на этом берегу реки, чтобы высушить мясо, которое они добыли во время охоты. Поэтому мы должны быть как никогда осторожны в своих передвижениях, как никогда бдительны. Мы все очень устали, очень хотим спать. Кто будет стоять на страже с этой минуты до рассвета и будет уверен в себе, в том, что не уснет?

Мы все как один ответили:

– Я буду!

– Ха! Кто сказал, что я не знаю, как набрать военный отряд! Среди нас нет ни одного ленивого! – воскликнул он.

– Я первая сказала, что буду дежурить, позволь мне это сделать! – сказала Отаки.

– Мы оба будем дежурить, – сказал я ей.

– Ну так идите! Идите на опушку леса, наблюдайте и слушайте, и быстро приходите к нам, если увидите или услышите что-нибудь подозрительное, и в любом случае разбудите нас на рассвете, – сказал он.

Мы ещё попили у реки и пошли обратно через лес, затем отошли от него на несколько шагов и сели.

– А теперь, Отаки, ты поспи, а я подежурю за нас двоих, – сказал я ей.

– Спи ты! Я сказала нашему предводителю, что буду наблюдать, и я так и сделаю! Я глаз не сомкну! – ответила она, и больше я ничего не сказал.

Ночь была тихая. Не было ни ветра, ни какого-либо другого шума, кроме тихого журчания реки по камням и слабого стрекотания насекомых на деревьях позади нас. Я поднял глаза на Семерых, и по их положению понял, что до рассвета не так уж далеко. Мы сидели на равнине неподвижно, как два камня, и, наблюдая и слушая, я думал об Отаки. Никогда, никогда с тех пор, как Старик создал первого черноногого, во всех наших трех племенах не было такой девушки, как она; самый старый из наших мужчин не рассказывал историю о девушке, которая была главой вигвама, охотилась и убивала дичь, содержала свой дом в порядке и хорошо его обеспечивала, а потом отправилась в военный поход. Казалось, мне это снилось – что она была рядом со мной, такая же сильная, как и я, после нашей почти смертельной прогулки по широкой сухой равнине, и так же, как и я, стремилась причинить вред врагу. И даже больше – ведь именно Вороны убили ее отца! Я задавался вопросом, чем она будет заниматься, когда вырастет, и какое место займёт в нашем племени. Я почему-то не мог представить ее замужней, воспитывающей детей и усердно работающей ради них день за днем, месяц за месяцем, долгими зимами и летами. Я хотел, чтобы она оставалась такой, какой была – моей хорошей, настоящей почти сестрой, свободной от всех забот, свободной уходить и приходить, и делать все, что ей заблагорассудится.

Как только на востоке забрезжил первый луч солнца, одинокий волк, то ли на равнине, то ли вдали от нас, трижды протяжно и громко взвыл, и едва стих третий вой, как в ответ на него раздался лай собак – как выше нас, так и ниже нас в долине. Их вой и визг сотрясали воздух, терзая наши уши; казалось, их были сотни и сотни!

Мы вскочили.

– Собаки! Собаки Ворон! – воскликнул я.

– Но почему и ниже нас, и выше? Почему они в разных местах? В какой стороне от нас лагерь? – спросила Отаки.

– Мы не сможем узнать этого, пока не станет светлее. Я думаю, что одна из собачьих стай находится там, где была большая охота, – сказал я ей.

– Мы должны разбудить спящих, – сказала она.

– Да! Немедленно! – согласился я, и мы поспешили туда, где они лежали; собачий лай никого из них не разбудил.

Мы разбудили их по очереди и рассказали о том, что слышали. Снова все стихло. Мужчины взяли своё оружие, повесили на плечи свои мешки, я собрал талисманы нашего предводителя, и мы вышли на опушку леса, тихо постояли и прислушались. Недалеко от нас, вверх по реке, заржала лошадь, и ей ответили несколько других.

– Вон там, наверху, находится лагерь. Уже почти рассвело, чтобы совершить набег на него. Мы слишком близко от него, чтобы прятаться днем. Для этого мы должны спуститься вниз по реке, и побыстрее! – сказал Видит Чёрное и пошёл впереди.

Чтобы было легче спускаться, мы спустились сразу за лесом. Небо на востоке становилось все светлее и светлее; мы обогнули выступающую точку леса лес и остановились как вкопанные: там, прямо перед нами, на ближайшей равнине, видневшейся вдали лишь смутными тенями, стояли вигвамы большого лагеря. И повсюду вокруг были привязаны лошади, и им не было конца!

– Ха! Я ошибся! Я думал, что лагерь находится ниже нас! Идем! Нам нужно пойти в другую сторону! – сказал наш предводитель.

Мы резко развернулись и, дойдя до опушки леса, побежали. Мы шли все дальше и дальше, миновали то место, где Отаки и я сидели на часах, а потом снова резко остановились, потому что впереди нас, вплотную к лесу, стояли вигвамы другого лагеря, ещё больше, чем тот, что внизу!

– Все Вороны собрались здесь и крадут нашу дичь! Один лагерь – речных Ворон, другой – горных Ворон, – сказал нам Видит Чёрное.

Пока он говорил, мы увидели, как из одного из вигвамов вышел мужчина и начал отпускать своих привязанных лошадей пастись. И тогда мы углубились в лес, почти до самой реки, а затем побежали дальше, мимо лагеря, довольно далеко от него, а затем свернули в густую, широкую поросль ив на берегу реки. Мы не оставили никаких следов, которые могли бы быть замечены, и были в таком месте, куда обитателям лагеря не было причин заходить. Мы устроились поудобнее у кромки воды, напились и вымыли руки и лица, и каждый из нас расплел, расчесал и заново заплёл свои волосы, к которым два дня никто не прикасался.

Один из мужчин сказал:

– Когда мы проезжали мимо этого лагеря, я уловил запах жарящегося мяса и едва не свернул туда. Как же я голоден!

– Не говори об этом! – сказала ему Отаки. – Подумай, насколько сегодня нам лучше, чем вчера; у нас много воды!

– Голод! Это ничто! – сказал наш предводитель. – – И посмотрите, как нам повезло: моя магия привела нас именно туда, куда мы хотели, прямо в лагерь врага! Этой ночью они дорого заплатят за то, что сделали с нами!

И, сказав это, он велел мне приготовить для него место для отдыха в стороне, где мы не могли бы потревожить его магический сон. Затем двое мужчин встали на часы, а остальные вскоре заснули; это был полусон, когда уши были настороже, чтобы уловить малейший звук приближающейся беды. Довольно неспокойно прятаться так близко от большого вражеского лагеря, потому что всегда есть мысль о том, что кто-то из них может по непонятным причинам наткнуться на это убежище. И вместе с этим возникает мысль о предстоящей ночи; о том, каков будет результат набега на лагерь, закончится ли он успехом или внезапной смертью. Да. Тут не до сна!

Мы все были на ногах и очень возбуждены задолго до наступления ночи, потому что ничего другого нам не оставалось; мы часто выползали на берег и делали несколько глотков воды. Дважды я подходил к месту, где отдыхал наш предводитель; он, казалось, спал, и я не беспокоил его.

На закате он присоединился к нам, сел и сказал:

– У меня не было никаких видений, ни хороших, ни плохих, но всё указывает на наш успех. Мы не могли бы быть в лучшем месте для достижения нашей цели. Как только стемнеет настолько, что будет для нас это будет безопасно, мы выйдем отсюда и пойдём вдоль опушки леса, пока не приблизимся к лагерю. Затем, когда погаснет последний костёр и люди уснут, мы войдём в лагерь и будем брать лошадей, по нескольку штук за раз, пока не соберем столько, чтобы с ними легко было справиться. Апа и Отаки будут держать их, пока мы будем их собирать, в каком-нибудь месте, которое я для этого выберу.

– Вождь, я проделала весь этот долгий путь не только для того, чтобы стать пастухом, – сказала ему Отаки. – Я пришла, чтобы причинить как можно больше вреда убийцам моего отца! Часть времени я буду охранять вашу добычу, а потом и мне придется самой пойти в этот лагерь!

– Она не может пойти туда, если я не пойду с ней! – сказал я.

Видит Чёрное посмотрел на меня, на Отаки, качая головой и думая, что сказать, чтобы отказать, но ничего так и не придумал: мужчины приняли её сторону.

– Пусть она пойдёт! Дай ей возможность отличиться, она может сама о себе позаботиться! Пусть они оба пойдут разок-другой! Мы будем охранять их! – уговаривали некоторые вождя, и все остальные их поддержали.

Видит Чёрное развел руками:

– Как скажете! Как скажете! – согласился он, встал и велел нам следовать за ним.