Тропа была узкой, поэтому мы шли друг за другом – Утреннее Перо впереди, мой отец рядом с ним, я следовал за ними с их талисманами, а за мной шли воины. В ночной тишине топот множества ног в мокасинах производил звук, который, я был уверен, далеко разносился. Время от времени перед нами разбегались животные – олени и вапити, которых мы не видели, пугались нашего приближения и с треском разбегались по лесу, а олени-самцы громко свистели своим сородичам, чтобы те убирались с пути приближающихся врагов.

Мы прибыли на вершину перевала задолго до полуночи, немного отдохнули там, пока все собирались небольшими группами и курили, а затем продолжили путь – Утреннее Перо по-прежнему был впереди. На этом южном склоне хребта лес был более редким, и тут и там виднелись небольшие поляны, на которых не росло ничего, кроме высокой горной травы. Пересекая одну из них, мы, шедшие впереди, услышали топот бегущих ног и треск сухих веток в лесу справа от нас, и мой отец велел Утреннему Перу остановиться и передал нам, чтобы мы не шумели и прислушались. |

Вскоре мой отец сказал:

– Я не думаю, что это олени или лоси; они бегут, а не прыгают, и этот стук издают не твердые копыта; он похож на шаги бегущих людей.

– Но топот вапити или оленя по толстому слою листьев под этими соснами звучал бы именно так, – сказал Утреннее Перо.

– Эти животные делают гораздо более длинные шаги и гораздо реже бьют о землю во время бега, чем эти бегуны, – возразил мой отец, но Утреннее Перо ничего ему на это не ответил.

Звуки шагов звучали всё тише и тише по мере того, как они продолжали спускаться с горы через лес, и вскоре затихли. Когда мы больше не могли их слышать, Утреннее Перо крикнул:

– Кай! Мы продолжаем! – и быстро зашагал, а мы последовали за ним. Мой отец ничего не сказал; стоявшие позади воины некоторое время переговаривались, но так тихо, что я не мог расслышать, о чём они говорили.

Мы пересекли небольшую поляну, миновали узкую сосновую рощицу и вышли на другую поляну, широкую в верхней части и сужающуюся внизу до длинного острого выступа, по форме напоминающего наконечник копья. Тропа пролегала прямо через его середину. Склон был крутым; мы двигались быстро и вскоре приблизились к густому лесу у нижней части поляны и были всего в нескольких шагах от него, когда в темноте под деревьями, слева от нас и немного впереди, зазвенели тетивы луков, вокруг нас просвистели стрелы, и Утреннее Перо вскинул руки, покачнулся я прижался спиной к отцу с криком:

– Меня застрелили! – и упал на землю.

В лесу враги убегали – их было немного, человек шесть или восемь, судя по звуку их шагов.

– Вперед! Гонитесь за ними! – крикнул мой отец воинам и опустился на колени рядом со своим раненым другом, которого знал всю жизнь.

– Брат, ты сильно ранен? – спросил он.

– Умираю! Стрела у меня в груди, – ответил Утреннее Перо, и теперь мы увидели её, вошедшую по самое оперение. Мой отец застонал, словно сам испытывал ужасную боль от раны.

– Брат, послушай! – выдохнул Утреннее Перо. – Я умираю! Будь добр к моей женщине и моим детям. Я поручаю их тебе. Отдай моим братьям и сестре по десять голов моих лошадей, а Отаки пусть присматривает за табуном; когда придет время, она должна отдать своей матери и младшим их долю.

Он долго говорил это, часто останавливаясь и переводя дыхание, и мне казалось, что моё сердце разорвется от тоски по нему, такому сильному и храброму, так быстро ставшему ничем!

– Все будет сделано, как ты говоришь, – сказал ему мой отец, а затем не смог удержаться от стона:

– О, если бы ты только послушал меня! Если бы ты только прислушался к моему видению, этого бы не случилось!

Утреннее Перо кивнул:

– Ай! Это моя вина, моя вина! – прошептал он, и это были его последние слова. Чуть позже он скончался.

Мы долго сидели там, мой отец и я, скорбя о смерти нашего хорошего друга. Он был очень, очень добр ко мне, простому мальчику! Он был добр ко всем, особенно к бедным и старикам. Как же им будет не хватать его! А Отаки! Как ужасно было бы ей узнать, что её отца больше нет!

Далеко за полночь наши воины вернулись к нам, и все сказали, что им не удалось догнать врагов или даже узнать, в какую сторону они ушли. Они тоже, все до единого, горевали о потере Утреннего Пера. Они пришли и сели в круг вокруг тела, не произнеся ни слова, пока на востоке неба не забрезжил рассвет. Тогда мой отец сказал:

– Наступает день. Мы должны похоронить нашего собрата здесь. Кто-нибудь из вас хочет продолжать поход против врага?

Никто не ответил.

– Тогда мы пойдем домой, – сказал он, отдал свою кожаную накидку и попросил ещё одну, и принести ещё и веревку, чтобы завернуть и привязать тело. Ему быстро принесли всего этого больше, чем было нужно, и он приступил к своей работе; ему помогали двое мужчин. Они завернули тело вождя в несколько слоёв и положили рядом с ним его оружие: щит на грудь, футляр с луком и стрелами слева, ружьё с порохом и пулями – справа от него. Но тут я крикнул:

– Только не ружьё! Пусть он возьмет свой лук и стрелы в страну теней, а я возьму ружьё, чтобы отдать его Отаки! Она захочет, чтобы у неё было что-нибудь на память о нём!

– Ты прав! У неё будет ружьё! Я знаю, что она хотела бы этого, – сказал мой отец и вручил мне его вместе с пороховницей и мешочком для пуль, и несколько воинов воскликнули, что это было правильно.

Вскоре наша тяжелая задача была выполнена; мы положили тщательно завёрнутое тело в дупло, образовавшееся под вырванным с корнем деревом, обложили его хворостом, затем грудой камней, а затем вернулись домой, а воины поклялись вскоре пойти в новый поход против Ворон и сполна отомстить за смерть нашего вождя. Его убила стрела Вороны.

На второй день нашего обратного путешествия уже стемнело, когда мы молча вошли в лагерь и разошлись по своим вигвамам. Следуя за отцом, я вошел в наш вигвам и увидел Отаки, сидящую с моей матерью.

Когда мы вошли, она вскочила и сказала:

– Вы так скоро вернулись! Я должна пойти и приготовить что-нибудь для моего отца!

Увидев в моих руках ружьё с крестом из десяти больших медных кнопок на прикладе, она отпрянула.

– Мой отец! Где он? – воскликнула она.

Мы не могли ответить. Мы просто сели на свои места в вигваме и склонили головы; но этого было достаточно для ответа.

– Он мёртв! – прошептала она. – Мёртв! – и она откинулась на спинку лежанки и заплакала.

Моя мать подошла к ней, обняла её и попыталась утешить. Но вскоре из других вигвамов донёсся жалобный крик:

– Утреннее Перо! Он мёртв! О-ай!

И в этот момент Отаки вскочила и выбежала вон, крича:

– Моя мама! Это убьет её!

Моя мать последовала за ней. Мой отец покачал головой, из его глаз текли слезы. Я тоже заплакал.

Звуки скорби, доносившиеся из вигвама Утреннего Пера, были ужасны для наших ушей. А потом пришла моя мать, вся заплаканная, и печально сказала:

– Жена Утреннего Пера мертва, эта новость убила ее. Вы должны позаботиться о себе этим вечером, потому что я нужна там.

Ай! Действительно, это было время скорби! Позволь мне пережить его как можно быстрее!

На следующий день, после того как жену Утреннего Пера уложили на её последнее ложе на хлопковом дереве, растущем выше по течению реки, все родственники собрались в вигваме сирот, даже не подозревая о том, какой сюрприз их ожидает. Я был там со своим отцом.

Беседу открыл старший брат Утреннего Пера. Он сказал:

– Наш вождь, наш брат умер, его женщина тоже, так что нам предстоит разделить их имущество и заботиться об их детях, пока они не вырастут. Я приказал пригнать лошадей, и когда они придут, мы разделим их поровну. Я, моя женщина и я, возьмём Отаки и её старшую сестру в наш вигвам, и вы, остальные, возьмите по ребенку.

Их было трое, этих родственников покойного, два брата и сестра. Родственники его жены тоже были там, но они были не в счёт; они не имели права на то, что осталось.

Когда старший брат закончил говорить, мой отец хотел что-то сказать, но Отаки перебила его. Она сказала:

– Вам всем не нужно строить планы относительно меня и моих братьев и сестёр, потому что я сама сохраню наш вигвам и позабочусь о них.

Видели бы вы, как уставились на неё родственники, когда она сказала им это. Они просто вздрогнули и уставились на нее, а потом заговорили все разом:

– Ты не можешь этого сделать! Девушка не может быть хозяином вигвама! У тебя будет дурная слава! Ни один воин нашего племени никогда не женится на тебе! – кричали они. А Отаки рассмеялась странным, сдавленным смехом, в котором не было и намёка на радость.

– Никто не может сказать, что я не знаю, как следить за вигвамом, – сказала она им, – и мне всё равно, что обо мне скажут люди, пока я всё правильно делаю. Что касается замужества, – она снова рассмеялась, – я никогда не выйду замуж! Я никогда не буду рабыней ни одного мужчины!

– Хватит этих безумных разговоров! – крикнул ей старший дядя. – Ты и твои братья и сёстры, немедленно собирайте свои вещи и делайте, как я сказал!

– Я уже сказала! Мы останемся здесь! – сказала ему Отаки.

– Послушайте! Послушайте меня, все вы! – сказал мой отец. – Когда мой старый друг был ранен и умирал, он попросил меня позаботиться о его детях, и я сделаю все, что в моих силах. Если Отаки хочет сохранить этот вигвам, быть матерью и отцом для младших, то так тому и быть, с моей помощью и с помощью моей женщины. Ещё кое-что. Вы трое не должны делить между собой лошадей моего покойного друга; он велел мне отдать вам каждому по десять голов, а остальное оставить детям, поручив Отаки присматривать за ними.

– Наш брат, должно быть, был не в себе, когда умирал, если оставил такие распоряжения, как эти! Я не буду обращать на них никакого внимания; я возьму на себя заботу о его детях и имуществе и сделаю так, как считаю нужным, – заявил старший брат.

– Медвежья Лапа, – сказал мой отец, – я не буду ни спорить с тобой, ни ссориться по этому поводу. Это вопрос, который должен решить совет вождей. Давай обратимся к ним.

– Я согласен! – воскликнул тот. – Я знаю, они решат это в мою пользу.

Мой отец послал меня попросить Одинокого Ходока созвать вождей, и вскоре мы все собрались в вигваме главного вождя. Как только все выкурили трубку, мой отец сказал им, что он выслушал предсмертные просьбы Утреннего Пера и сказал, что хочет выполнить их в полной мере.

Затем настала очередь Медвежьей Лапы. Он сказал:

– Без сомнения, мой брат не знал, что говорил, когда говорил этому вождю о том, что ему делать; он умирал, а умирающие часто говорят странные вещи. В нашем племени всегда существовал закон, что, когда мужчина умирает, его отец, или, если у него никого нет, то его брат, следующий за ним по возрасту, или, если у него такого нет, то его ближайший родственник мужского пола, вступает во владение его имуществом и делит его между родственниками так, как сочтет нужным, и отдаёт детей туда, где о них будут лучше заботиться. Я заявляю о своем праве так и сделать, независимо от того, что сказал мой брат, поскольку он, без сомнения, потерял рассудок, когда был сражён врагом. Кроме того, я прошу вас передать моей племяннице Отаки, что отныне она и её братья и сёстры должны относиться ко мне как к своему отцу и всегда делать то, что я им говорю…

– О вожди! – вмешалась Отаки. – Он говорит, что моя сестра и я должны жить с ним! Я знаю, чего он хочет; он хочет, чтобы мы работали на него; а я хочу работать на себя, на своих братьев и сестёр. С тех пор, как заболела наша мать, я стала для них матерью. Может ли кто-нибудь сказать, что я плохо обращалась с ними, что наш вигвам содержится в плохом состоянии…

– Да, но теперь, когда твои отец и мать умерли, ты больше не можешь этого делать! Я говорю тебе, что ты не можешь этого делать! – почти закричал на неё дядя. – За девочками должна присматривать женщина. Моя женщина сделает это для тебя и проследит, чтобы ты – и твоя сестра тоже – вели себя как подобает и не попадали в плохую компанию!

Тут Одинокий Ходок поднял руку, призывая к тишине.

– Довольно! Хватит! – приказал он. – Мы выслушали всех вас. Теперь вы можете идти. Мы обсудим это между собой и сообщим вам о нашем решении, как только примем его.

Медвежья Лапа пристально посмотрел на вождя, дважды его губы дёрнулись, как будто он собирался что-то сказать, но старик ответил ему таким спокойным взглядом, посмотрев ему в глаза, что он поднялся и вышел вместе с нами и направился в свой вигвам. Мы все разошлись по своим вигвамам и с нетерпением ждали вестей от вождей. Отаки была так взволнована, что дрожала, как от холода. Наконец она поднялась на холм позади лагеря и начала оплакивать своих отца и мать, снова и снова выкрикивая их имена в жалобных стонах. Это было печальное время для всех нас, особенно для моего отца; он и Утреннее Перо были самыми близкими друзьями с тех пор, как научились ходить.

В полдень Одинокий Ходок прислал сообщение, приглашая нас в свой вигвам. Я поднялся на холм за Отаки и её сестрой, и вскоре мы все заняли свои места рядом с вождями.

Медвежья Лапа пришёл последним, и как только он уселся, Одинокий Ходок сказал:

– Кай! Мы рассмотрели вопрос, с которым вы обратились к нам, ты, Медвежья Лапа, и вы, брат вождь и Отаки. И вот что мы скажем: наш брат Утреннее Перо всегда был человеком весьма здравомыслящим, и мы не можем поверить, что он стал другим, когда был сражен врагом и умирал. Без сомнения, он всегда много думал о благополучии своей семьи, если ему придется покинуть её, и когда пришло время, он прямо сказал, что хочет сделать ради них. Он сказал, что хочет, чтобы наш брат вождь позаботился о его детях, и, как он сказал, так и будет. Кроме того, после того как он отдаст по десять лошадей каждому из братьев погибшего и его сестре, он будет отвечать за оставшийся табун. Вот так! Итак, мы решили этот вопрос! Все кончено!

Нахмурившись, с горящими от гнева глазами, Медвежья Лапа вскочил и выбежал из вигвама, затем повернулся, вернулся и, сунув голову в входной проём, крикнул:

– Я отказываюсь брать десять голов. Я позабочусь о детях и табуне, иначе ничего не возьму.

И, прежде чем кто-либо успел ему ответить, он снова ушел.

Другие брат и сестра вышли, бормоча что-то себе под нос, без сомнения, что-то нехорошее, но они не сказали, что не возьмут каждый по десять лошадей.

Когда они ушли, Отаки сказала:

– Вы, вожди! У меня слишком грустно на душе, чтобы говорить. Но просто наблюдайте за мной; я покажу вам, что в моём вигваме будет порядок, а о моих братьях и сестрах будут хорошо заботиться.

Затем она сказала моему отцу:

– Одинокий Вапити, теперь ты мой отец. Я должна заботиться о своём вигваме, не так ли?

– Да, с помощью моей женщины, – ответил он.

– И я должна присматривать за нашими лошадьми?

– Да, но не отдавать ни одну из них без моего разрешения.

– Давайте сейчас пойдем и передадим моим дядям и тёте принадлежащих им лошадей, – предложила она, и мы покинули хижину вождя и собрали табун.

Из него мы выбрали для каждого брата и сестры хорошего скакуна для охоты на бизонов, трех молодых лошадей, трёх кобыл и их жеребят, всего десять голов, и отвели их в три разных вигвама. Сестра и младший брат вышли и приняли подарок – они отогнали их к своим табунам. Но Медвежья Лапа не откликнулся на наш зов, не вышел, и мы отпустили животных прямо там. Его женщина стояла неподалеку и наблюдала за нами, внимательно разглядывая лошадей. Через несколько дней мы увидели их в табуне Медвежьей Лапы!

Некоторое время я почти не видел Отаки. Она и её братья и сёстры оплакивали потерю своих отца и матери и, когда их не было на холме, они прятались в своем вигваме, плача и причитая там. Моя мать проводила с ними много времени, утешая их, как могла, но они не хотели, чтобы к ним приходили другие гости. Я обеспечивал их мясом, но они ели мало; скорбящие никогда не бывают голодны.

Прошло больше месяца, и мало-помалу Отаки свыклась со своей потерей и возобновила работу в своём вигваме. Она приютила бездетную вдову Суяки, Женщину Воды, из клана Никогда Не Смеются, которая очень помогала ей в работе и в присмотре за младшими детьми. Суяки была высокой, стройной, красивой женщиной, и не старой. Недавно она потеряла своего мужчину, который очень плохо с ней обращался, и говорила, что больше не хочет иметь дело с мужчинами. Она не шутила.

Вскоре после того, как Суяки пришла к ней, Отаки окликнула меня однажды утром, когда я направлялся к нашему табуну, и попросила пригнать её гнедого пегого жеребца.

– Ты собираешься покататься верхом? – спросил я.

– С тобой! – ответила она. – Ты идешь на охоту! Отныне я буду охотиться с тобой и добывать столько мяса, сколько понадобится для нашего вигвама!

Я поймал для неё лошадь и поспешил оседлать ту, на которой должен был ехать сам, радуясь, что она снова будет скакать со мной по равнинам. Я хочу, чтобы вы поняли прямо здесь, что она во всех отношениях была для меня тем же, чем была бы для меня настоящая сестра. Мальчики и девочки в клане относились друг к другу именно так. По линии своих отцов они были тесно связаны; по этой причине мужчины и женщины в клане не могли вступать в брак друг с другом. Мужчинам приходилось брать жён из других кланов.

В то утро, когда мы отправились в путь, Отаки чувствовала себя лучше, чем я, потому что у нее было ружьё, оставшееся от её отца, а у меня пока его не было. Я часто пользовался тем, что принадлежало моему отцу, но теперь у него было всего несколько зарядов пороха и пуль, и он приберегал его на случай крайней необходимости – для битвы с врагом. Мы оба охотились с луком и стрелами. Как только мы отъехали от лагеря на приличное расстояние, Отаки сказала, что первое, что ей нужно сделать – это научиться обращаться с ружьём, поэтому мы спешились, и я научил её, как его заряжать, причём быстро, и как целиться. Сначала она вздрагивала, когда порох на полке вспыхивал, но, сделав три или четыре выстрела, привыкла и почти каждый раз попадала в цель, в центр пня.

– Ну что ж, – сказал я, – ты умеешь стрелять достаточно хорошо, чтобы убивать бизонов, а мясо бизона – это то, что нам сейчас нужно.

Некоторое время мы ехали на север, и наконец обнаружили небольшое стадо бизонов, пасущихся на склоне невысокого хребта. Описав широкий круг и стараясь держаться как можно ниже по склону, мы, наконец, добрались до вершины хребта прямо над бизонами и помчались вниз прямо на них.

Лошадь Отаки была хорошо обучена, это была любимая лошадь её отца. Она пустила её в погоню за бычком-трёхлеткой, который выглядел упитанным и жирным, и она следовала за каждым его поворотом, а вскоре догнала его и поднесла Отаки к его правому боку. Тогда она выстрелила, и бычок сделал еще несколько прыжков и упал с простреленным сердцем. Сразу после этого я всадил стрелу в большую яловую бизониху, и она вскоре упала. На этом мы остановили наших возбужденных лошадей и вернулись к своей добыче, Отаки была более чем довольна своим успехом – она сама убила первого же бизона, в которого стреляла.

И я был так же счастлив, как и она.

– Сестра, – сказал я, – ты сделала это не хуже любого старого охотника!

Она рассмеялась и, спешившись, вскочила на своего бычка, растянулась на его боку и запела песню Волка, песню охотника, и пританцовывала в такт ей. Это было прекрасное зрелище, такое, что, я думаю, один охотник из нашего племени никогда не видел – женщина, вернее, девушка, танцевала на туше своей добычи. Женщины не охотились. Я сомневаюсь, что какая-то женщина нашего народа когда-либо стреляла из ружья.

Брат Отаки, Новая Накидка, и одна из её сестер следовали за нами с вьючной и запряженной в травуа лошадьми, и когда они подошли, мы все наточили ножи и принялись разделывать эти две туши. Мы забрали шкуры и самое лучшее мясо и привезли все это домой незадолго до захода солнца. Я ничего об этом не говорил, но младшие брат и сестра Отаки сделали это, и до того, как стемнело, весь лагерь знал, что Отаки вместе со мной преследовала бизонов и убила быка из ружья своего отца, и у каждого костра люди говорили об этом. Насколько я мог судить, женщины и многие мужчины говорили, что ни одна уважающая себя девушка не стала бы заниматься подобным делом – охотиться на равнинах и пренебрегать своей работой в вигваме. Девушка из клана Чёрных Дверей получила хорошую пощечину от своей матери, вдовы, за то, что сказала, что собирается научиться стрелять, чтобы охотиться для вигвама.

Вечером несколько мужчин из клана Редко Одиноких пришли в наш вигвам, и по торжественному выражению их лиц, когда они вошли, мы решили, что они пришли не просто поболтать и покурить. И действительно, не успела трубка сделать круг, как старый Небесный Певец, вождь их клана, сказал моему отцу:

– Одинокий Вапити, поскольку ты теперь заменил этой девушке, Отаки, отца, мы пришли попросить тебя заставить её вести себя прилично и оставаться там, где ей положено, вместо того, чтобы охотиться на равнинах с твоим сыном.

– Какой вред она причинила кому-либо из вас? – спросил мой отец.

– Какой вред? Да много. Множество для всего нашего большого племени! -выпалил Небесный Певец. – Из-за неё наши девушки, даже некоторые из наших женщин, недовольны. Они начинают ненавидеть свою работу в вигваме! Они говорят, что у них тоже будет оружие и лошади, и они будут охотиться на равнинах. Конечно, мы можем остановить их; есть способ, но этот способ неприятный; ничто не сравнится с миром в вигваме. Так что просто заставь эту девушку оставаться дома и вести себя так, как ведут поступают другие девушки, и у нас будет мир.

– Небесный Певец, друзья мои, – ответил мой отец, – как вы и сказали, я занял место своего погибшего друга, занял место отца для Отаки и её братьев и сестёр, и я знаю, что они сделают всё, что я им скажу. Но даже за всех лошадей этого племени я не стал бы говорить этой девушке, чтобы она сделала то, о чём ты просишь – заставлять её сделать то, о чём ты просишь. С другой стороны, я буду поощрять её продолжать делать то, что ей нравится, потому что она отличается, очень отличается от всех девочек, которые когда-либо рождались у нас. Вы, кто видел, как она росла, должны были это заметить. Мне было о ней видение; я не могу сказать вам, что это за видение, но оно предвещает ей громкое имя. Вот! Я сказал все, что хотел об этом сказать; давайте теперь поговорим о других вещах.

Посетители поняли, что спорить с моим отцом бесполезно, и больше не говорили об этом, но они были рассержены тем, что им не удалось заставить его поступить так, как они хотели, и вскоре ушли, отказавшись выкурить вторую трубку.

Не успели они уйти, как вошла мать Волчьих Глаз и, ехидно улыбаясь, села у двери; но прежде чем она успела открыть рот, мой отец сказал ей:

– Женщина, если ты пришла говорить против Отаки, просто держи свои слова при себе.

И с этими словами он ушёл кого-то навестить, а женщина, сославшись на то, что пришла одолжить немного ниток из сухожилий и получив их, вернулась в свой вигвам – без сомнения, для того, чтобы еще более ожесточенно наговорить на девушку.

Так начались настоящие охотничьи будни Отаки. И как же ей это нравилось! Бизоны, вапити, олени, антилопы – все были для неё верной мишенью, и её вигвам всегда был богат мясом, хорошо выделанными шкурами бизонов, кожей и мехами для торговли. Она не всё время охотилась, а дома усердно работала сама и учила своих сестер выделывать кожу, сушить мясо, собирать дрова и готовить еду. Её братья пасли лошадей и на охоте следовали за нами с вьючными лошадьми. Старший из них, Новая Накидка, сам начал охотиться и время от времени приносил добычу.

Через несколько дней после того, как был убит Утреннее Перо, большой отряд наших воинов выступил против Ворон, чтобы отомстить за его смерть, но они так и не добрались до страны Ворон, потому что их вождям-знахарям тоже снились дурные видения, говорившие о том, что нужно повернуть назад, и они возвращались. Они дошли до южной границы нашей страны, реки Вапити, и не обнаружили на ней стоянки Ворон. Вскоре после их возвращения наши вожди собрали совет и решили отправить гонцов, чтобы попросить наше братское племя кайна присоединиться к большому набегу в самое сердце охотничьих угодий Ворон. Вскоре гонцы вернулись с известием, что большинство воинов кайна были позваны северными черноногими, чтобы сражаться с янктонами, вторгшимися в восточную часть нашей страны, и что нам придется ждать их помощи месяц или даже больше. Наши вожди решили, что нам следует их подождать. Молодой, но очень успешный воин по имени Видит Чёрное заявил, что он не может ждать, и что маленький отряд, которым хорошо командуют, часто может нанести большой урон врагу. Он поведет десять человек, десять человек по своему выбору, в страну Ворон, и сразу же отправится в путь. Вожди разрешили ему идти. Я был одним из десяти, которых он выбрал для набега.

Ночь была тёмная, безлунная, медленно плывущие облака наполовину скрывали звезды. Мы двигались спокойно, без каких-либо приключений, но дважды за ночь человек, шедший последним, заставлял нас останавливаться и смотреть назад; он говорил, что, если глаза его не обманывают, за нами кто-то или что-то следует. Оба раза мы долго стояли и смотрели, но ничего не слышали и не видели. Но когда на рассвете мы приблизились к долине реки, то увидели, что за нами следует одинокий человек.

– Это тот, кому я не позволил бы идти с нами; мы подождем его здесь и отправим прямо домой, – сказал наш предводитель.

Человек, плотно закутанный в длинное одеяние из бизоньей кожи, появился в полумраке раннего утра. Даже когда он подошёл совсем близко, мы не могли разглядеть, кто это, потому что накидка закрывала его лицо ниже глаз. Но когда в нескольких шагах от нас накидка упала, мы, к нашему изумлению, увидели, что нашим преследователем была Отаки!