«Новая религия всегда смешивается со старой, которая никогда не исчезает окончательно. Старая вера превращается в суеверие», — пишет Якоб Гримм в комментарии к первому тому «Германской мифологии». При смене официального религиозного культа прежние боги высших рангов низводились до низшей мифологии и соединялись с фантастическими существами, не имевшими божественного статуса. Они превращались в персонажей сказок, народных легенд, страшных историй:
Древний бог терял свой привлекательный облик, свои особенно узнаваемые черты и, сохраняя способность по своей воле влиять на человеческие жизни, наделялся новой силой — темной и пугающей. Потеряв власть над умами и душами большинства людей, божество блуждало и носилось по воздуху в виде существа дьявольского, призрачного.
Очевидцы в разное время утверждали, что видели этих созданий в окружении демонов, и верили, что встреча с ними драматически меняет судьбу человека. Таков жуткий Водан, предводитель дикого воинства, с грохотом проносящийся над миром и равно опасный для людей и лесных духов. Такова Берхта, торжественно шествующая вместе с душами некрещеных детей, и горе тому, кто станет у нее на пути! Даже госпожа Метелица далеко не всегда оказывалась добрым божеством: появившись в обществе ведьм или цвергов, она проверяла веретена у прях и жестоко наказывала нерадивых работниц. Вместо благоговейного трепета бывшие боги вызывали ужас, люди всячески избегали контактов с ними и защищали дома от их возможного вторжения.
Что же пугает нас сильнее — внешний вид чудовища или его действия? Фольклористы считают, что скорее второе, поскольку со временем у мифологических персонажей стираются те самые «особенно узнаваемые черты», которые придавали им индивидуальность, когда они были еще богами или героями древних мифов. Их заперли в клетку низового фольклора и, обезличив, наделили «пучком функций и признаков». По этой причине легко происходит подмена одних существ другими, возникают их локальные или диалектные разновидности: во главе Дикой охоты несется то мужской демон, то женская фигура, в состав воинства наряду с фантастическими включаются и реальные исторические образы. Здесь главными оказываются функции, приписываемые всему отряду диких охотников. «Мифологическая система, — как утверждает Елена Левкиевская, — это не набор мифологических персонажей плюс непонятное нечто, это совокупность мифологических функций, которые находятся по отношению друг к другу в разной связи»[87]. Возьмем за ориентир такую установку и посмотрим, кого и почему побаивались или недолюбливали немцы в недалеком прошлом.
Поговорим о сказочных существах, живущих рядом с людьми и помогающих им по хозяйству. Они оберегают имущество и домочадцев от напастей, заботятся о скотине, работают по дому, следят за порядком — словом, выполняют «патронажную» функцию. Домашние духи (Hausgeister) известны у немцев под общим наименованием «кобольды». Было бы неуместным упрощением переводить это слово на русский язык как «домовые», поскольку кобольды встречаются и за пределами человеческого жилища. Якоб Гримм предположил, что древние греки и римляне так обозначали любого шаловливого духа, проказника. В этом смысле домовые как бы образуют подкласс обширного сообщества кобольдов. Основная группа названий в разных местностях происходит от тех действий или звуков, которые характерны для домашних духов. Так, общеизвестно, что домовой может подпрыгивать, стучать в стены и заставлять бревна трещать, он шумит, возится или топает на чердаке и в чулане, поэтому немцы именуют его беспокойным «полтергейстом» (Poltergeist или Rumpelgeist), «колотильником» (Klopferle), который начинает постукивать, если предчувствует смерть одного из проживающих. Шумное поведение домовых напоминает тот беспорядок, что по ночам устраивают кошки и коты, мешая домочадцам спать; а вот в Швабии, напротив, домашнего духа сравнивали с кошачьими из-за умения мягко, плавно ступать, издавать приглушенные звуки, а иногда даже вселяться в пушистых четвероногих.
Кобольд Шим на кухне с кухаркой. Гюстав Доре, 1862.
Saintine, Xavier-Boniface; Doré, Gustave. La Mythologie du Rhin. Paris: Librairie de L. Hachette et Cie. 1862. / Wikimedia Commons
Кобольды обитают не только в доме, но и в конюшне, хлеву, амбаре или погребе у того, кому они служат. По народным поверьям, они трудолюбивы, неукоснительно исполняют хозяйственные обязанности: моют посуду, разжигают огонь, прочищают бочки, ухаживают за лошадьми, кормят скот. В то же время можно установить пересечение функций домашних духов и существ более высокого ранга, в частности Берхты и фрау Холле — домовой также следит за тем, чтобы вся работа выполнялась как положено, наказывая ленивых и нерадивых. И тогда кобольд становится домашним мучителем, он стягивает с провинившихся одеяла, задувает в доме свечи, может погубить лучшую хозяйскую корову, опрокинуть ведро с молоком или зло подшутить над неуклюжей служанкой.
Проживающие в доме стремились сохранить дружеские отношения с домовым, по большим праздникам они оставляли для него тарелочку каши или кусок пирога. Но и тут следовало соблюдать ритуал, ибо домашний дух не выносил, когда во время его трапезы кто-то работал или шумел. Помимо угощений, домовому очень нравились небольшие подарки, к примеру, красный колпак или яркий сюртучок с колокольчиками. Выражение благодарности как символический акт занимало особое место во взаимоотношениях человека и его мистического помощника. Домовой любил знаки внимания и привязывался к хозяину еще сильнее: «Для меня, — восклицает кобольд в одном древнем сказании, — большое утешение быть с сынами человеческими!»[88] Цверги, вихтели и родственные им природные духи, наоборот, были бескорыстными работниками и расценивали подношения скорее как обидный и оскорбительный жест; получив плату за работу, они исчезали. Старожилы рассказывали, что в былые времена «в баварской Швабии вихтели промывали для людей лен и выпекали хлеб; они ходили голыми, и однажды люди оставили для них деньги на одежду, тогда вихтели со слезами сказали: “Нам заплатили, а значит, пора плестись отсюда”»[89]. Якоб Гримм не мог объяснить такое поведение маленьких человечков. Он предположил, что они боялись, приняв подарок, нарушить веками сложившийся порядок в отношениях между духами и людьми. Впрочем, попадались экземпляры, которые оказывали услугу человеку далеко не из альтруистических побуждений. В этом случае цверг, предлагая помощь, требовал взамен младенца, что родился или должен был родиться в семье хозяина дома. Это весьма распространенное суеверие основано на представлении о цвергах как о вымирающем народце — для обновления и продолжения рода им необходимы были человеческие дети.
Не до конца раскрыта природа кобольда-полтергейста. Якоб Гримм причисляет его к классу особо жутких домашних духов, но не уточняет, является ли его агрессивное поведение изначальным свойством, или же это закрепившаяся реакция на людскую несправедливость и жестокость. Полтергейст упоминается в немецкой литературе еще в стародавние времена. Даже Мартин Лютер не обходит его вниманием, более того, он сообщает, что один такой дух жутко донимал его во время затворничества в замке Вартбург[90]:
Одним вечером, когда богослов при свете свечи сидел за книгами, кобольд бродил по комнате. Вдруг он споткнулся о стул и с шумом упал. Удивленный Лютер обернулся и увидел лишенного маскировки смутьяна, который поправлял одежду. Недолго думая, богослов взял со стола чернильницу и кинул в кобольда. Тот, испугавшись не меньше богослова, поспешил поскорее покинуть его дом[91].
Великий реформатор был уверен, что так проказничает дьявол, явившийся к нему, чтобы помешать в богоугодном деле. Современники Лютера принимали полтергейста за призрак какого-то усопшего. Согласно одной истории, к великому реформатору пришел однажды священник из местечка близ Торгау с жалобой: «Дорогой Лютер, поселился в доме моем некий шумный дух, и теперь я не знаю покоя. Котелки и блюда летят во все стороны, я лишился сна. Что же мне делать?!» «А ты скажи ему, — ответил Мартин Лютер, — мол, сколько угодно можешь буйствовать здесь, Сатана, но знай, я как был, так и остаюсь хозяином в доме!» Все духи, присутствующие в повседневной жизни человека, суть проявления чертовщины: водяной, подкарауливающий девушек под мостом, чтобы затащить их в пруд; кобольд, что хозяйничает в монастыре; домовой, раздувающий огонь в очаге; цверг, подкладывающий свое страшное дитя в колыбель; дух ночных кошмаров, который гонит спящего человека на крышу. Таким образом, для Лютера полтергейст, этот виновник нестерпимого грохота во всем жилище, есть сам дьявол, а не страдающий невинный дух.
По ночам в дом к спящим жильцам проникают непрошеные гости — духи ночных кошмаров: альб и альба, альбовы отец, мать и сестра, весь их выводок, а также друда и мара. Чего только они ни вытворяют с несчастными, пока те спят! Наскакивают на них, прыгают и топчут; душат, усевшись на грудь; вызывают лихорадку и вздутие живота; забираются под одеяло и ползают по телу; спутывают волосы. Они уходят на заре, поскольку очень боятся солнечных лучей и дневного света. От таких визитов защищает особый знак в форме пятиконечной звезды, именуемый в народе друдовой или маровой лапой, и специальные охранные заговоры[92]:
Друд, я запираю перед тобой свой дом и свой двор, я закрываю от тебя свою кровать, чтобы ты не топтал меня. Ступай в другой дом, переходи через все горы и воды, сосчитай все палки в заборах. А тогда уже придет в мой дом счастливый новый день.
В большинстве случаев природные духи покидают свои места и проникают в пределы, заселенные людьми, не по собственной прихоти, а следуя зову хозяина дома. Например, «горных человечков» призывали следующим образом: ставили на новый стол две крынки молока, две чашки меда, две миски, раскладывали девять ножей, после этого закалывали черного петуха. В этом ритуале, больше похожем на колдовство, еще сохранялась память о древних языческих жертвоприношениях богам плодородия. В те далекие времена, когда между цвергами и людьми были доверительные и даже дружеские отношения, к ним обращались за помощью или одалживали у них какие-нибудь предметы. Для этого достаточно было прийти к пещере цвергов, трижды постучать у входа и загадать желание, а на следующее утро до восхода солнца вернуться и забрать нужную вещь, которая уже ждала просителя. Или просто подойти и позвать, а желаемое находили по возвращении домой на столе. Иногда нужно было положить записку с просьбой в специальный горный проем. Если человек брал что-либо взаймы, то вернуть должен был в чистом виде, в знак благодарности можно было оставить что-то из приготовленной домашней пищи. Однако злые люди вместо этого пачкали одолженные вещи нечистотами. В наказание цверги забирали с полей весь урожай зерна, подменяли некрещеных младенцев на уродливых подкидышей, насылали проклятия: чтобы в доме виновника навсегда поселился хромой или сам хозяин начал хромать, чтобы у всех жителей деревни навечно искривились ноги, чтобы неблагодарному крестьянину вывернуло шею. Разумеется, после таких случаев общение прекращалось, и цверги уходили в другие земли.
В определенные дни года граница между человеческим и потусторонним мирами исчезала, и к людям являлись особенные духи. Нет, не из праздного любопытства и не ради порабощения человечества, но во имя высокой цели — восстановления порядка. Никто не знает, откуда они приходили. Эти несущиеся по темному небу всадники, эти шествующие по улицам городов и деревень толпы уродливых или страшных существ с беспощадными предводительницами… Их время — двенадцать дней Рождества, а точнее двенадцать святочных ночей. Люди, охваченные священным трепетом, предпочитали в определенные часы не покидать жилища, а если собирались большими компаниями, то устраивали шумное веселье, чтобы отпугнуть злых духов и щедрыми угощениями умилостивить добрых божеств. Особый страх внушал древний бог германцев Водан: считалось, что именно в святочные ночи он во главе Дикой охоты проникает в мир живых.
Дикая охота.
Von Reinsberg-Düringsfeld, Otto. Das festliche Jahr: in Sitten, Gebräuchen und Festen der germanischen Völker. Spamer, Leipzig. 1863. / Bayerische Staatsbibliothek
Первоначально германцы полагали, что свиту Водана составляют павшие в битвах воины, но позднее в нее стали включать и казненных — повешенных и колесованных. Это поверье, вероятно, возникло в Южной Германии и Австрии, где вплоть до середины XX века верили, что самоубийство или насильственная смерть вызывают бурю и ураганы, которыми управляет Водан. С приходом христианства образ Дикого охотника постепенно слился с дьявольским. Неудивительно, что в народных сказаниях предводителем Дикой охоты все чаще называли самого Сатану. Его полет сопровождали животные черного цвета, которых не могли удержать никакие оковы. Люди верили, что с наступлением темноты призрачное воинство проносится так низко, что может унести неосторожного путника в потусторонний мир. Те, кому удавалось вернуться (через двести часов или шесть недель), зачастую лишались рассудка. Для защиты рекомендовалось пасть ниц, скрестить конечности, а также носить с собой освященный хлеб; скот оберегали, установив в хлевах вилы зубьями вверх и перевернув метлы.
В народных преданиях Водан редко причиняет вред людям без причины, обычно он наказывает лишь тех, кто сам нарушает негласные правила поведения при встрече с потусторонним. Если путник уступает дорогу несущейся охоте, ложится в колею и закрывает глаза, хранит молчание при виде Водана, а в своем доме не выглядывает в окно и не свистит вслед проносящейся орде, то он, скорее всего, останется невредим. Но те, кто ведет себя дерзко или неосмотрительно, могут поплатиться сполна: у одних голова раздувается так, что не пролезает обратно в окно, другие сами попадают в призрачную свиту, обреченные вечно скакать в ночном небе. Чаще всего Водан просто швыряет наглецу лошадиную или даже человеческую ногу — жуткий трофей, от которого невозможно избавиться и который сводит несчастного с ума. Особенно опасно оставлять на ночь открытыми двери, окна, ворота или дымоходы, ибо считается, что Дикая охота может ворваться в незащищенный дом и унести с собой душу неосторожного хозяина[93]:
Однажды дерзкий плотник крикнул свое «хо-хо!» вслед призракам, и тогда прямо в его дом, высекая искры и разбрасывая угли, по дымовой трубе опустилось черное облако: когда оно рассеялось, оказалось, что плотник мертв, а на очаге лежит огромная лошадиная нога.
Однако гнев Дикого охотника — не просто каприз мистических сил. Водан появляется в мире живых с конкретной целью: он выслеживает души недавно умерших некрещеных младенцев, преследует цвергов, ведьм, лесных дев и русалок, а его свита пополняется огнедышащими черными псами и конями. Тайный смысл таких действий Якоб Гримм так и не сумел раскрыть. Он допускал, что мотив охоты связан с мифом о похищении Одином меда поэзии, изготовленного братьями-гномами Фьяларом и Галаром из крови убитого ими мудреца Квасира. Волшебный напиток они передали великану Гуттунгу в качестве платы за смерть его отца Гиллинга, а тот спрятал мед в пещере и поставил охранять свою дочь Гуннлед. Соблазнив ее, Один выкрал весь запас меда и в образе орла доставил его в Асгард. Видимо, Водан обречен вечно преследовать цвергов в отместку за злодеяния Фьялара и Галара, но особенно беспощаден он к женским духам: иногда тела, похожие на русалочьи, люди находили расчлененными на пороге своих домов. Согласно другой версии, Дикий охотник гонится за сбежавшей невестой или похищает деву, которую затем берет себе в жены. Неслучайно во многих народных легендах во главе охоты появляются вместе мужская и женская фигуры, как правило, это Водан в сопровождении фрау Холле или Берхты.
Души младенцев, умерших некрещеными, не могли попасть в христианский рай, поэтому за ними в святочные ночи так жадно охотились духи и уносили в мир древних богов. Говорят, мифической хозяйкой детских душ была Берхта, чье жилище когда-то располагалось в плодородной долине. По велению богини они орошали людские поля, в то время как сама Берхта, словно невидимый пахарь, возделывала землю, используя волшебный плуг. С распространением человеческих поселений границы ее владений стали постепенно сужаться. В конце концов богиня решила покинуть обжитые места. По преданию, в канун ее праздника, известного как «день Берхты», одному лодочнику кто-то приказал подготовить к ночи переправу. Когда тот подошел к реке, то увидел необычную картину: высокую, величавую женщину в белых одеждах, окруженную толпой плачущих детей. Берхта молча ступила на паром, а ее печальные маленькие слуги погрузили туда плуг и другие сельскохозяйственные орудия. Богиня со своим призрачным окружением поселилась в пещере, вход в которую был спрятан высоко в горах, и являлась к деревенским жителям только в святочные ночи, чтобы раздобыть новые детские души и заодно проверить, насколько трудолюбивыми и аккуратными оставались сельчане в ее отсутствие.
В немецком фольклоре женские духи святочных ночей — фрау Холле, Хольда или Берхта — суровые надзирательницы, карающие нерадивых и поощряющие трудолюбивых. Хольда, например, традиционно изображалась пряхой, а лен считался ее священным растением. Усердным мастерицам она могла за ночь наполнить катушки готовой пряжей, ленивым же марала нити или даже поджигала их прялки. Перед Рождеством, когда ожидалось ее появление, веретена оставляли обмотанными, а перед Великим постом, напротив, тщательно убирали, чтобы не вызвать гнев богини. Если все было сделано правильно, Хольда благословляла дом, а если нет, то насылала проклятие. Эта примета подчеркивала сакральный статус праздника: в такие дни любая работа считалась недопустимой. Берхта, подобно Хольде, также строго следила за прядением. Она портила пряжу, оставленную без дела в последний день года, а накануне святок лично проверяла, все ли катушки заполнены. По легендам, она раздавала пустые шпульки и требовала мгновенно их наполнить; тех, кто осмеливался ослушаться, ждала кара: лен путался и пачкался без видимой причины. Якоб Гримм упоминает историю о том, как однажды на святках Берхта застала девушек за праздным весельем, в ярости она швырнула в окно дюжину пустых катушек, приказав обмотать их за час, иначе не миновать им расправы. Но самым мрачным суеверием, связанным с Берхтой, была ее месть за нарушение праздничных обрядов. В последнюю ночь святок следовало оставлять небольшие подношения для богини и сопровождавших ее духов. Эти жертвы освобождали неприкаянные души от вечного скитания, а мертвым позволяли навестить своих живых родственников. В дом, где на стол не подавали особых ритуальных блюд, Берхта являлась ночью, вспарывала провинившимся животы, вынимала все содержимое желудков и набивала их соломой, а затем зашивала железной цепью, используя вместо иглы плужный лемех. Этот жуткий образ столетиями пугал жителей многих регионов Германии, став мрачным напоминанием, что традиции нарушать нельзя. Даже духи не давали людям расслабиться и сурово следили за соблюдением порядка. «Ordnung muss sein! — Должен быть порядок!» — девиз, наиболее точно характеризующий национальный характер немцев.
Пространство по ту сторону городских стен, за околицей села или оградой хутора особенно пугало жителей. Людям повсеместно мерещились существа, которые угрожали их жизни, вредили посевам и нарушали всеобщее спокойствие. Таких существ наделяли невероятными способностями, а внешность описывали с удивительной детализацией, не характерной для сказок и эпических произведений. Именно в суевериях бурная народная фантазия раскрывалась с полной силой! Чтобы показать, как это происходило, вернемся ненадолго к цвергам.
Этих маленьких существ изображали приземистыми и плотными вроде мешка муки. Они едва были похожи на людей, их старческие лица смахивали на индюшачьи головы или высохшие сливы. Кожа была грубая, как у жабы, или покрытая мелким мехом мертвенно-бледного, желтоватого, серого, землистого, пепельного или бурого цвета. Непропорционально большие головы заставляли их спотыкаться при ходьбе. Выпуклые, пепельно-серые, неестественно сверкающие глаза плохо переносили дневной свет. Носы были огромные, рты — широкие, с толстыми губами, а уши имели звериную форму и иногда свисали. Почти в каждом описании упоминаются длинные седые или белые бороды и густые растрепанные волосы. Руки у цвергов были черные, худые, холодные, как у лягушки и мыши. На ногах можно было заметить то серебряные ботиночки, то стеклянные туфли, иногда шерстяные сапожки или деревянные башмачки. Потерявший обувь цверг не мог успокоиться, пока не находил пропажу. Он прятал свои крошечные гусиные ножки, укутавшись в длинный красный или серый плащ, и от досады полностью закрывал капюшоном голову.
Обязательным элементом в гардеробе цверга были колпаки, остроконечные и чаще всего высокие, красные, блестящие, словно стекло; эти головные уборы нередко были шапками-невидимками, дарующими силу и незримость. Способность скрывать свой облик позволяла цвергам совершать набеги на гороховые поля, похищать еду и даже детей. Да-да, цверги — известные воришки! С жадностью они опустошали домашние припасы, тащили в подземные кладовые урожай с полей, вылущивали бобовые стручки, вытаптывали стебли злаковых, чтобы добраться до зерен. Проникая ночами на мельницы, они перемалывали зерно и уносили муку, а также промышляли кражей дров, фруктов и овощей с хуторов. В погребах они лакомились вином. Особенно любили цверги хлеб, они не просто прихватывали с собой свежие караваи и булочки, но еще и подъедали оставшиеся после ужина ломтики. Пища, забытая в поле крестьянами или пастухами на пастбище, становилась их добычей. Хлеб и пироги цверги подменяли камнями. Цвергов ловили и срывали с их голов колпаки, получая над духами власть.
Но и сами цверги умели отменно готовить. Когда над горами нависали небольшие облака или по склонам поднимались клубы молочного тумана, говорили, что это пекут подземные жители; из трещин в скалах доносился аромат блинов, свежего хлеба и пирогов, а в пещерах можно было встретить печи. В Альпах горные жители были убеждены, что цверги занимаются сыроделием: они якобы придумали сладкий сыр, но его рецепт люди могли выведать только хитростью. Из сыворотки они также изготавливали золото. Наконец, цверги варили отличное пиво! Помимо всего прочего, они еще считались искусными кузнецами, которые создавали великолепные предметы. Под землей они добывали драгоценные камни, соль, золото, серебро, руду. В горных пещерах и шахтах раздавался звук их молоточков, словно в кузнице. Если горняки его слышали, то, значит, поблизости находились богатые залежи руды. Цверги умели видеть будущее, знали скрытые свойства камней и растений, особенно целебных трав, благодаря которым жили так долго. Иногда они делились мудрыми советами с людьми, но некоторые тайны не раскрывали.
Как вы уже поняли, цвергов можно было встретить повсеместно. И все же в основном духи были «закреплены» за определенными природными объектами. Кто-то видел прогуливавшуюся среди луговых трав «васильковую мать» — этим призраком пугали детей, чтобы они, собирая цветы, не заходили в глубь поля. В других местах на пашнях показывалась «ржаная тетка» с длинными железными сосцами и забирала с собой непослушных детишек. Младенцы, которых она приложила к своей черной груди, обычно умирали. А уж темный лес даже на взрослых нагонял панический страх! Казалось, за каждым деревом или кустарником притаились злые чудовища, поганые духи: дикий, грубый и косматый шрат, похожий на древнеримского фавна или греческого сатира; какой-то лохматый бильвис, чья внешность трудно поддавалась описанию — то ли цверг, то ли эльф, то ли кобольд; древесные, мшистые и травяные девы-кикиморы… По всей видимости, многие образы, ставшие со временем обычными персонажами детских страшилок, когда-то составляли группу природных богов. Свои изначальные функции они еще исполняли, помогая человеку при посевных работах, уборке урожая, заготовке дров или сена, они же оберегали домашний скот на пастбищах. Их жестокий нрав проявлялся, когда они сталкивались с людской неблагодарностью, невежеством, глупостью и алчностью. Но именно такие моменты люди запоминали и несправедливо приписывали духам исключительно негативные черты, превращая их в пугала.
По-настоящему жестокими считали водяных и русалок. В народных легендах они не только убивали людей, оказавшихся в их власти, но и мстили даже собственным сородичам, если те выходили на берег и общались с каким-нибудь человеком. Бывало, русалки затанцуются с парнями, отпрыск водяного не послушает отца и уйдет в мир людей, кто-то из «сухопутных» обманет водного царя, тогда сквозь толщу воды прорывался его гнев — фонтаном начинала бить кровь, или провинившийся получал яблоко как «черную метку», что предупреждало о неминуемой каре.
Вспомним старинную немецкую балладу о принцессе Лилофее, которую захотел взять в жены повелитель подводного царства. Он заманил девушку к реке, выстроив красивейший мост из чистого золота, по которому ей непременно захотелось прогуляться; получив власть над ней, водяной утянул несчастную на дно в свой хрустальный дворец:
Он коснулся белой ее руки,
Красоту королевы хваля,
И пошла за ним следом на дно реки
Лилофея, дочь короля.
И тогда схватил ее водяной
(Словно горло стянула петля):
«Не уйдешь ты отсюда! Ты будешь со мной,
Лилофея, дочь короля»[94].
Принцесса родила ему семерых сыновей; однажды ей удалось уговорить водяного отпустить ее на землю повидать родных взамен на обещание вернуться. Оказавшись в королевском замке с родителями, она решила больше не покидать их, но в это время в окно залетело яблоко как напоминание о данном слове. Тогда Лилофея громко произнесла, что останется на земле, а детей они разделят — троих сыновей пусть забирает отец, а четверых она оставит себе. Но в ответ прозвучал грозный голос подводного царя:
Я троих заберу, и троих я отдам.
Но, сокровище честно деля,
Мы седьмого должны разрубить пополам,
Лилофея, дочь короля.
Все поделим: и ноги, и руки его.
Ты возьмешь половину и я.
Ради спасения жизни любимого сына Лилофея покинула землю и навсегда поселилась во дворце водяного. Дочери подводного царя не уступали своему отцу в жестокосердии и коварстве. Они вовсе не были похожи на тех получеловеческих существ с рыбьими хвостами, какими принято изображать русалок. В немецких суеверных рассказах они принимали облик красивых девушек, которые увлекали юношей в свои объятия; напитавшись их жизненными силами, они сохраняли надолго свою молодость, а бездыханные тела несчастных топили в водоемах. Или, подобно Лорелее, приманивали рыбаков сладким пением и сбрасывали их с кручи в водную пучину. Правда, сохранилось немало историй о безответной любви русалки, ее верности избраннику и гибели из-за человеческой подлости. Как правило, доверившись юноше, который клялся любить и защищать ее, она становилась жертвой обмана.
Ундина. Джон Уильям Уотерхаус, 1872.
Private collection / Wikimedia Commons
Очень популярен был сюжет, возникший еще в XIV веке и позже переработанный в цикл легенд о морской деве по имени Ундина. Благородный рыцарь Петер фон Штауффенберг встречает прекрасную русалку, которая влюбляется в него. Она предлагает ему богатство, красоту и вечную любовь, но с одним условием — он никогда не должен жениться на другой женщине:
Слилась навеки я с тобой,
Но будь и ты навеки мой.
Другой не сделай женой своей,
Прекрасным телом моим владей…
<…>
Соблазн узнаешь не однажды,
Но берегись невесты каждой,
Затем что — истина, не ложь, —
Став женихом, в три дня умрешь…[95]
Петер соглашается и несколько лет живет в роскоши, русалка навещает его каждую ночь. Однако со временем он начинает тосковать по обычной жизни и решает жениться на земной женщине, нарушив обет. В день свадьбы русалка появляется и напоминает о наказании, через три дня Петер умирает.