Слова, вынесенные в заголовок, принадлежат выдающемуся востоковеду Мирзе Казем-Беку. Он написал их в середине XIX века, размышляя о сущности персидской мифологии. Его мысль можно выразить еще лаконичнее: «Нет нации без эпоса». Древние предания сохраняют в коллективной памяти архаичные представления о судьбе, чести и героизме, выступая мощным фактором формирования национального самосознания. Данный тезис находит яркое подтверждение в истории европейских народов, особенно в немецкой культуре, где важное место занимает «Песнь о Нибелунгах». В этой эпической поэме мифологические мотивы тесно переплетаются с реальными историческими событиями эпохи Великого переселения народов, а отдельные эпизоды приобретают значение символов национальной судьбы. Для многих поколений немецких интеллектуалов и художников «Песнь о Нибелунгах» стала выразителем национального духа, а не просто образцом эпического наследия.
Песнь о Нибелунгах, ок. 1250.
Badische Landesbibliothek
Песнь была создана или записана в начале XIII века неизвестным автором, предположительно в районе города Пассау. До наших дней дошло порядка тридцати семи различных редакций сюжета. Текст состоит из двух крупных частей: первая посвящена подвигам Зигфрида, его браку с Кримхильдой и трагической смерти, вторая — мести Кримхильды за убийство супруга и гибели бургундов.
Кримхильда, сестра трех королей Бургундии — Гунтера, Гернота и Гизельхера, живет при дворе в Вормсе. Однажды ей снится, как прирученного ею сокола убивают два орла. Ее мать, королева Ута, толкует этот сон как предвестие трагедии, которая постигнет будущего мужа Кримхильды. Королевич Зигфрид из Ксантена на празднике по случаю посвящения в рыцари слышит о красоте Кримхильды и решает добиться ее руки. Он отправляется в Вормс с двенадцатью рыцарями и, прибыв в королевский замок, грозит учинить беспорядки, если им не устроят прием, подобающий статусу. Бургундские короли стремятся избежать конфликта: их советник Хаген фон Тронье рассказывает им, что Зигфрид непобедим и обладает чудесными способностями. Задолго до своего появления при бургундском дворе юный рыцарь сразился с драконом, победил его и, искупавшись в крови поверженного чудовища, стал почти неуязвимым для любого оружия (лишь одно место между лопатками, куда упал липовый листок, осталось нетронутым, но Хаген об этом пока не знает). Еще раньше Зигфрид заполучил важные магические артефакты. Братья-короли Шильбунг и Нибелунг поручили ему справедливо разделить между ними клад нибелунгов — мифических обитателей прирейнских земель, но тут вспыхнула ссора, в результате Зигфрид поразил обоих братьев волшебным мечом Бальмунгом, захватил сокровища, а позже обзавелся плащом-невидимкой.
Зигфрида и его рыцарей принимают при дворе бургундских королей с почетом. Он проявляет себя благодарным гостем, использует свое боевое мастерство и магию, чтобы помочь бургундам победить в саксонской войне. Лишь после этого события он впервые видит Кримхильду на торжестве, посвященном победе, и всем становится ясно, что они влюблены друг в друга. Ее старший брат Гунтер хотя и не против их брака, но желает жениться первым и выбирает в супруги могущественную и суровую королеву Исландии Брунгильду. Понимая, что ему одному не справиться с ее магическими способностями, он хочет привлечь Зигфрида, а тот решает воспользоваться ситуацией[65]:
Зигфрид, сын Сигемунда, ответил королю:
«Согласен я, коль мне ты отдашь сестру свою,
Пригожую Кримхильду: награды никакой
Другой я не желаю тогда за труд усердный мой»[66].
Гунтер обещает выполнить условие. С помощью плаща-невидимки они преодолевают сложные испытания, и Брунгильда соглашается на брак. В Вормсе играют пышную двойную свадьбу. Брунгильда, обладавшая сверхъестественной силой, в первую же брачную ночь своим волшебным поясом связывает Гунтера и вешает его на стене. Бургундский король вынужден вновь просить Зигфрида об одолжении. Тот, использовав плащ-невидимку, тайно пробирается в спальню Брунгильды, побеждает ее в борьбе и незаметно забирает источники ее силы — пояс и кольцо, которые он увозит с собой. Брунгильда теряет магические способности и власть над супругом.
Зигфрид и Кримхильда уезжают в Ксантен и счастливо живут девять лет. На десятый год супруги получают приглашение на праздник в Вормс, где вспыхивает ссора между двумя королевами. В результате Кримхильда раскрывает роль Зигфрида в «усмирении» Брунгильды и предъявляет в качестве доказательства пояс и кольцо, заставив Брунгильду прилюдно плакать от досады и позора. Хаген требует убийства Зигфрида, чтобы отомстить за унижение королевы, восстановить честь бургундов и прибрать к рукам сокровища нибелунгов. Гунтер нехотя соглашается; Хаген хитростью выпытывает у Кримхильды, где находится уязвимое место Зигфрида, и во время охоты убивает его. После этого он топит клад в Рейне, чтобы лишить Кримхильду наследства. На этом заканчивается первая часть.
Убийство Зигфрида.
Pfizer, Gustav; Schnorr von Carolsfeld, Julius; Neureuther, Eugen Napoleon. Der Nibelungen noth. Stuttgart und Tübingen, J. G. Cotta. 1843 / The Library of Congress
Кримхильда скорбит по Зигфриду и замышляет месть. Спустя годы она выходит замуж за короля гуннов Этцеля (Аттилу). Став могущественной королевой, она использует свое положение, чтобы отомстить братьям, их слуге Хагену и знатным бургундам. Кримхильда приглашает все бургундское рыцарство ко двору Этцеля. Несмотря на многочисленные предупреждения, бургунды с большим войском отправляются в путь. Во время путешествия Хаген встречает у водоема вещих дев, которые предсказывают, что никто, кроме капеллана, не останется в живых. Он пытается обмануть судьбу, бросив следовавшего с ними священника в Дунай, но тот спасается и оказывается тем самым единственным, кто вернется домой. Хотя бургундов поначалу принимают при дворе Этцеля с почетом, вскоре обстановка меняется. Во время пира происходит открытый конфликт, в результате Хаген убивает сына Кримхильды и Этцеля, после чего начинается кровавая бойня. Бургунды оказываются в ловушке, их убивают одного за другим, все войско погибает. Плененный Хаген отказывается раскрыть Кримхильде тайну клада нибелунгов. В гневе она собственноручно убивает его, после чего погибает от руки одного из рыцарей, посчитавшего поступок Кримхильды противоречащим кодексу чести[67]:
И вот теперь все пали, кому уж рок судил.
В куски воитель старый царицу изрубил.
Лить слезы принялися тут Этцель и Дитрих.
Оплакивали горько мужей и родичей своих.
Да, много чести ратной в ту пору полегло;
Большое горе людям несчастье принесло.
Окончился бедою тот царский пир честной;
Да и всегда-то радость кончается везде бедой.
Сюжеты о Зигфриде и кладе нибелунгов дошли до нас в разноплановых литературных версиях, отражающих особенности эпохи и регионов. В качестве северогерманских источников чаще всего упоминаются эддические песни и прозаические переложения, а также «Сага о Волсунгах» и «Сага о Тидреке». Исследователи отмечают, что скандинавские памятники сохранили наиболее архаичные черты древнегерманских героических преданий, которые на юге Германии подверглись существенным изменениям под влиянием христианской традиции и исторических событий. Позднейшая континентальная версия сюжета представлена в «Песни о Роговом Зигфриде» XVI века, где древние мотивы были заметно переработаны. Из отдельных поэтических источников сложилась целостная биография легендарного Зигфрида[68]:
Герой вырастает в лесу, не зная родителей, у искусного кузнеца или альба. Он освобождает девушку, которая заперта в высокой башне или живет на вершине горы, окруженная пламенем или широкой водной поверхностью; преодолеть эти препятствия может только суженный ей герой, обладающий чудесным мечом или конем и побеждающий дракона, который охраняет девушку. Вместе с девушкой герой приобретает неисчерпаемый клад и волшебные предметы, подчиняющие ему природные силы. Затем он попадает во власть демонических противников… С помощью чар они заманивают его в свои сети, отнимают у него девушку для себя и, убив героя, завладевают его кладом.
Особое место в этих повествованиях занимает вопрос о деве, которую освобождает герой. Наиболее распространенная трактовка, известная как по литературным обработкам, так и по оперному циклу Рихарда Вагнера «Кольцо нибелунга», связана с образом Брунгильды (Брюнхильды). Зигфрид пробуждает ее ото сна, вступает с ней в брак, но вскоре покидает ради новых подвигов и оказывается при дворе бургундского короля Гунтера. Здесь под влиянием колдовского напитка он забывает о своей первой невесте, женится на Кримхильде, сестре Гунтера, и обещает помочь королю добиться руки Брунгильды. Вероятно, рассказ о первом браке Зигфрида с Брунгильдой — это скандинавское добавление, которое отсутствует в немецких текстах; мотив напитка забвения также не встречается в германских версиях, но играет важную роль в северных источниках. В древнейших скандинавских вариантах освобожденная девушка — это спящая на вершине горы валькирия Сигрдрива, которую герой пробуждает от волшебного сна. По всей видимости, это международный сказочный сюжет о спящей красавице, адаптированный к героической тематике.
С сюжетом пробуждения девушки от магического сна генетически связаны рассказы о хитроумном сватовстве у континентальных германцев. Зигфрид, жених Кримхильды, помогает своему другу Гунтеру добиться руки воительницы Брунгильды, которая живет во дворце, окруженном пламенем. Зигфрид в облике Гунтера преодолевает огненную преграду, три ночи проводит на брачном ложе с Брунгильдой, но вспоминает о клятве и доставляет невесту «законному» жениху. Во время ссоры между Брунгильдой и Кримхильдой раскрывается обман: Кримхильда предъявляет пояс и кольцо, полученные Зигфридом в брачную ночь. Оскорбленная Брунгильда требует возмездия, и один из братьев или вассалов Гунтера убивает Зигфрида. Причина гибели героя вполне объяснима, это месть за поруганную честь. Значительную роль играет трансформация женских образов: изначально Брунгильда и Кримхильда (по другим источникам — Брюнхильда и Гудрун) ассоциируются с божественными или магическими функциями, но в поздних версиях они становятся беспощадными мстительницами.
Сюжеты, на которых строятся сказания о Зигфриде (в скандинавской традиции — Сигурде), глубоко укоренены в древнегерманской мифологии, но в процессе многовекового развития претерпели значительные изменения, типичные для перехода от языческого мировоззрения к героической песне и рыцарскому роману. Они восходят к общим для древних германцев легендам, которые со временем разделились на континентальную (немецкую) и скандинавскую традиции. В их основе лежат архетипические мотивы: подвиги героя-драконоборца, связанное с золотом роковое проклятие, трагическая любовь, неотвратимая смерть и месть. Однако если скандинавские источники тесно переплелись с языческими верованиями, то немецкая «Песнь о Нибелунгах» — это скорее уже переосмысление мифов в духе средневекового рыцарского эпоса.
Главный герой изначально был мифическим борцом против нечисти. В немецком эпосе он описывается как идеализированный рыцарь, хотя в его истории сохраняются следы древних мифов: убийство дракона и обретение неуязвимости (за исключением роковой метки на теле), предательство и насильственная смерть. В скандинавских текстах этот персонаж примыкает к миру богов, особенно привязан он к Одину, выступающему как направляющая сила рока; косвенное отношение он имеет и к Локи, по чьей вине проклятие клада Андвари становится причиной трагических событий в судьбе героя. Даже само имя «нибелунги» (в скандинавском прочтении «нифлунги», или «дети тумана», ср. скандинавский Нифльхейм «мир туманов») указывает на мифологическую природу этих созданий: в немецком эпосе это цверги, владеющие проклятым кладом, в северной традиции — похожие на них подземные существа, хранители сокровищ.
Вещие девы, появляющиеся в «Песни о Нибелунгах» у берегов Дуная, — один из самых загадочных и архаичных элементов эпоса, сохранившийся вопреки христианской переработке сюжета в XIII веке. Их образ навеян древними германскими представлениями о духах воды, хранителях судьбы и пророчицах. В эпосе они носительницы высшего знания, способные провидеть будущее.
Рейнские девы оплакивают потерю золота, Артур Рэкем, 1910.
Wagner, Richard; Rackham, Arthur. The Rhinegold & the Valkyrie. London: W. Heinemann; New York, Doubleday. 1910 / New York Public Library
Сцена, в которой Хаген находит купающихся дев и, похитив их одежду, вынуждает поведать ему о будущем, содержит отголоски древних ритуальных практик. Вода здесь — граница между мирами, а сами девы являются как бы посредницами между людьми и высшими силами. Их пророчество о гибели бургундов в земле гуннов — ключевой момент, подчеркивающий роковую обреченность. Интересно, что Хаген, узнав правду, скрывает ее от остальных и становится воином судьбы, осознанно ведущим соплеменников на верную гибель. Вещие девы, способные превращаться в животных или птиц, конечно, относятся к мифологическим персонажам. Помимо них, в «Песни о Нибелунгах» упоминаются драконы и карлики (цверги), которых мы встречаем также в средневековых рыцарских романах. О них и поговорим чуть подробнее.
В скандинавских сагах драконов часто ассоциировали со змеями, изображая как исполинских рептилий. У континентальных германцев эти существа относились к химерам, соединявшим в себе элементы разных животных. Средневековый эпос редко детализирует их внешность, однако в рыцарском романе «Вигалуа» Вирнта фон Графенберга, созданном примерно в те же годы, что и «Песнь о Нибелунгах», встречается исключительно подробное описание дракона[69]:
Его голова была невероятно огромной, черной и покрытой шерстью, пасть достигала в длину шести футов, а в ширину — локтя, сужаясь к концу, будто только что заточенное копье; в пасти торчали клыки, подобные кабаньим; все его тело покрывали широкие роговые чешуи; от головы до хвоста тянулся высокий острый гребень, как у крокодила, способный расколоть дно корабля. У дракона, как и полагается, был длинный хвост, а также петушиный гребень, только гораздо массивнее; брюхо у него было травянисто-зеленым, глаза — красными, бока — желтыми, острый гребень — тоже желтым, а уши напоминали ослиные. Кроме того, у него были неуклюжие лапы, как у грифона, но покрытые медвежьей шерстью. Два прекрасных крыла отливали яркими красками, словно павлиньи перья, а его узловатая, похожая на рог горного козла шея, изгибаясь, почти касалась земли.
В «Беовульфе» дракон изображен огнедышащим гигантом с прочной, как камень, кожей, неуязвимой для меча. Особое место занимает скандинавский Фафнир, он дракон-мудрец, некогда бывший человеком. Убив отца и завладев проклятым золотом, он превратился в змея, став одновременно угрозой для людей и хранителем сокровищ. Фафнир не описан как воплощение чистого зла, это сложный персонаж, чья роль в мифе двойственна: с одной стороны, он нарушил порядок и наказан, с другой, он сдерживает разрушительную мощь золота. Когда наступил расцвет рыцарской литературы, битва с драконом стала обязательным испытанием для эпического персонажа: «Чудовища совершенно необходимы, чтобы герой проявил себя героем»[70]. В рыцарских романах поединок часто решал судьбу целого народа, а победа над драконом требовала не только силы и доблести, но и магического оружия.
Драконы по-прежнему очень популярны и востребованы в искусстве. И вовсе не обязательно рисовать их злобными существами! Возьмем, к примеру, фантастический роман с элементами эпического повествования и рыцарской саги немецкого писателя Михаэля Энде «История, конца которой нет» (по-немецки роман называется Die unendliche Geschichte, на русском языке закрепилось название «История, конца которой нет», но мы сохраним дословный перевод). Здесь дана прекрасная характеристика особого рода созданий — Драконов Счастья, редчайших представителей волшебного мира Фантазии[71]:
Они нисколько не похожи на обычных драконов, которые, подобно омерзительным гигантским змеям, живут в глубоких пещерах, распространяют вокруг себя нестерпимую вонь и частенько охраняют либо подлинные, либо воображаемые сокровища. Такие твари — порождение Хаоса, и у них мрачный и злобный нрав. Трепеща перепончатыми, обтянутыми кожей, как у нетопырей, крыльями, они неуклюже, с шумом взмывают вверх, извергая из пасти пламя и дым. Драконы Счастья, напротив, дети тепла и света, безотчетной радости, и, хотя тела их огромны, они легки, как летние облака. Поэтому им не нужны крылья, чтобы летать. Они плавают в воздухе, как рыбы в воде[72].
А еще они умеют петь! Их голоса сравнимы с хором церковных певчих, а песни напоминают далекий колокольный звон. Кому довелось услышать это пение, запомнит его на всю жизнь. Дракон Счастья Фалькор (по-немецки Fuchur), покрытый сверкающей перламутровой чешуей, сопровождает персонажей романа, защищает их, жертвует собой ради их спасения. Но как быть рыцарю, мечтающему победить чудовище, чтобы доказать свою доблесть? Не убивать же добрых существ?! Конечно нет! И поэтому в романе есть вполне «типичный» злой дракон Смерг, обитающий в свинцовом замке посреди волшебного леса[73]:
Крылья у него из склизкой кожи, тридцати двух метров в размахе, а когда он не летает, он сидит, словно гигантский кенгуру. Туловищем он схож с шелудивой крысой, а хвост у него, как у скорпиона, и малейшее прикосновение его ядовитого жала несет с собой смерть. Задние конечности его похожи на ноги огромного кузнечика, а передние — хилые, кривые и слабые на вид, словно ручонки маленького ребенка.
Описание дополняется отталкивающими деталями: его длинная шея вытягивается, как у гигантской улитки, на ней — три головы. Главная напоминает крокодилью и извергает ледяное пламя, а две другие крошечные, с лицами старика и старухи. Первая все видит и слышит, вторая — говорит. В подземелье замка спрятан свинцовый топор, это единственное оружие, способное убить чудовище, поэтому дракон хранит его как зеницу ока. Конечно, рыцарь находит топор, убивает злодея и спасает похищенную чудовищем принцессу, завершая тем самым классический драконоборческий сюжет.
Альберих едет в колонне Нибелунгов, нагруженных золотыми и серебряными сокровищами, Артур Рэкем, 1910.
Wagner, Richard; Rackham, Arthur. The Rhinegold & the Valkyrie. London: W. Heinemann; New York, Doubleday. 1910 / New York Public Library
Еще один класс фантастических творений — гномы, но называть мы их будем на немецкий манер цвергами. Благодаря европейскому фольклору сложился вполне узнаваемый портрет этих сказочных созданий: маленькие человечки с белой бородой и красным остроконечным колпаком, живущие под землей или в глубоких пещерах; умелые мастера, добытчики и ревностные хранители своих сокровищ. О народных воззрениях мы поговорим чуть позже, а вот что касается образа цверга в мифе, эпосе и рыцарском романе, то здесь мы имеем дело с более сложным набором представлений.
В германской мифологии и немецком средневековом эпосе цверги появляются в самых разных сюжетах, занимая особое место среди сверхъестественных существ. Хотя они редко выступают как главные герои, их второстепенные роли часто оказываются знаковыми для развития повествования. Уже в эддических и древнеисландских песнях упоминаются более сотни имен цвергов, а их внешность и черты характера передаются с удивительной детализацией. Исидор Севильский утверждал, что рост цверга составляет около полуметра; для лучшего понимания их размеров в средневековых текстах часто приводили сравнение с фигурой героя: одни цверги были ему по пояс, другие — не выше колен. Современные писатели почти доподлинно копируют старинные описания: «Оба человечка едва доходили Атрейо до колена. Без всякого сомнения, они принадлежали к широко разветвленному роду гномов, хотя и выглядели весьма своеобразно»[74].
Некоторые цверги обладали непропорционально большой головой, длинным носом, огромными руками, горбом или даже отвислыми ушами, другие же отличались от людей лишь низким ростом. Во французских источниках они чаще изображались уродцами, а в средневековой немецкой литературе наделялись скорее привлекательной внешностью. Возраст цвергов так же неоднозначен: так, Альберих в поэме «Ортнит» похож на четырехлетнего ребенка, хотя ему около пятисот лет, в «Песни о Нибелунгах» персонаж с тем же именем выглядит седобородым стариком, чей возраст не уточняется.
Наряду с такими негативными чертами, как хитрость и коварство, цверги наделяются мудростью и недюжинным умом. Кроме того, они обладают нечеловеческими способностями, упоминаемыми уже в древнескандинавских песнях, поскольку многие из цвергов владеют магическими артефактами: кольцами, мечами, поражающими любого противника, шапками-невидимками, волшебными коронами. Особое место занимает пояс силы, дарующий своему обладателю невероятную мощь. Встречаются упоминания о выдающихся ремесленных навыках цвергов, особенно в обработке металлов и кузнечном деле. Выкованные ими доспехи и оружие высоко ценятся воинами, поскольку сочетают искусную выделку с магическими свойствами.
Обитают цверги преимущественно в горных пещерах или великолепных подземных дворцах; вход в их жилища тщательно скрыт, а внутри хранятся несметные сокровища. Богатство цвергов — распространенный мотив в средневековой литературе, поскольку, будучи неутомимыми рудокопами, они имеют доступ ко всем драгоценным металлам и самоцветам. Если где-то упоминается сказочное богатство, то почти всегда рядом будет охраняющий его цверг. В «Песни о Нибелунгах» таким сторожем стал Альберих, которого мы видим в трех ключевых эпизодах. Вначале он хранитель клада нибелунгов, но после гибели двух братьев-королей жаждет мести. В схватке с Зигфридом он теряет плащ-невидимку, а позже проигрывает ему в поединке, сдается и служит герою-победителю. В последний раз Альберих появляется в образе рыцаря, бессильно наблюдающего, как бургунды увозят сокровища, которые он больше не может охранять из-за утраты магических артефактов.
В позднем рыцарском романе цверги встречаются реже, чем в эпических источниках, и четко делятся на два типа: благородных и зловредных. Короли изображаются величественными и роскошно одетыми, тогда как простые цверги носят скромные одежды. Есть среди них и рыцари, великодушные, храбрые; в этом случае низкий рост цверга, пожалуй, единственное отличие от обычных людей. Зловредные же создания, напротив, наделены отталкивающей внешностью, дурным нравом, грубыми манерами, которыми они даже гордятся, и напрочь лишены магических способностей. Якоб Гримм, характеризуя контакты цвергов с людьми, отметил следующую особенность, указывающую на исконную, языческую природу этих существ[75]:
Время от времени цверги контактировали с людьми, но чаще они избегали встреч; в целом цверги производят впечатление угнетенного, притесненного народа, уступившего свою древнюю родину могущественным захватчикам. В характере цвергов всегда есть нечто застенчивое, нечто языческое, нечто такое, что не позволяет им общаться с христианами. Когда цверги возмущаются неверием людей, то это, очевидно, стоит понимать как негодование из-за отказа людей от старой веры.
Где цверги, там и великаны. Парацельс считал, что и тех, и других создал Бог, чтобы отпугивать людей или поражать их воображение. В XVI веке христианская традиция толковала цвергов как духов, низвергнутых с небес вместе с Люцифером; эти «маленькие язычники» не успели превратиться в демонов, потому что на пути в ад застряли на земле среди гор и деревьев. Поначалу великаны должны были защищать цвергов от драконов, чтобы волшебный народец мог полноценно выполнять свое предназначение — добывать сокровища, переплавлять руду и ковать магические орудия. Но ситуация вышла из-под контроля, и великаны из защитников превратились в поработителей. Теперь цверги прислуживали им, а доблестные рыцари вступали в схватку с этими лесными гигантами, чтобы освободить подземных кузнецов. Так выглядит версия развития событий, которую мы находим в романах о рыцарях Круглого стола и отдельно — в цикле о Дитрихе Бернском. А что предшествовало этой легенде? И здесь мифологические воззрения германцев довольно рано разделились на скандинавскую и континентальную линии.
Великаны Фазольт и Фафнер похищают Фрейю, Артур Рэкем, 1910.
Wagner, Richard; Rackham, Arthur. The Rhinegold & the Valkyrie. London: W. Heinemann; New York, Doubleday. 1910 / New York Public Library
В скандинавских мифах инеистые великаны и их потомки ётуны играют заметную роль в актах творения и уничтожения мира. Их образ далеко не всегда носит однозначно враждебный характер. Вопреки стереотипам, они не являются непримиримыми противниками богов или людей, их природа многогранна. Великаны могут быть не только огромными, грубыми, жестокими и глупыми, но и мудрыми, изощренными, а иногда по творческому потенциалу даже соперничают с богами. Более того, многие боги сами происходят из рода великанов, что стирает четкую границу между ними. Ётуны олицетворяют неукротимые силы природы и космический хаос, они приносят с собой ураганы и бури, провоцируют горные обвалы, сход лавин, природные катаклизмы. Вспомните, как в романе Михаэля Энде разыгрывается сцена с великанами. Атрейо и дракон Фалькор попадают в эпицентр вихря, вызванного поединком четырех повелителей воздушных стихий:
Эти Ветры Великаны вечно спорят, кто из них самый сильный и должен командовать тремя остальными. Для них это что-то вроде игры — ведь ни с одним из них при этом ничего не случается. Но горе тем, кто попадет в область их схватки. От этих несчастных просто ничего не останется.
Подобно скандинавским ётунам, каждый из Ветров наделен именем: «Того, что приходит с севера, зовут Лирр, того, что с востока, — Баурео, того, что с юга, — Ширк, а того, что с запада, зовут Майестрил»[76]. Немецкие предания также описывают великанов как духов природы, олицетворяющих ее необузданность. Например, чудовищными исполинами — властителями ветров и грозовых туч — оказывается пара Винд и Виндин. В средневековой героической и рыцарской литературе великаны почти всегда описываются как агрессивные антиподы благородных героев. Они типичные антагонисты, олицетворяющие хаос и языческую угрозу, которых рыцарю надлежит победить в бою. Их облик нагоняет ужас: могучие тела, невероятная сила, но примитивный ум. В отличие от скандинавских сородичей их роль сугубо негативна, подобно драконам, они служат испытанием для рыцаря. По мере христианизации Европы образ великанов в немецкой литературе приобретает все более демонизированные черты, тогда как цверги, напротив, встраиваются в куртуазный контекст, становясь частью рыцарского мира.
В фольклорных сказаниях великаны считаются древним, но давно исчезнувшим народом; они либо погибли насильственной смертью от рук людей, либо изгнаны ими со своих земель. Впрочем, в средневековых назидательных текстах и баснях они, напротив, несут людям погибель. Вот как встреча с великаном-людоедом обыграна в притче одного из выдающихся немецких поэтов XIII века Конрада Вюрцбургского. В этом отрывке заметно влияние как немецкой героической, так и христианской поэтики — борьба света и тьмы, драма выбора между спасением индивидуальным и общим[77]:
Двенадцать разбойников пришли к дому великана, что стоял в чаще лесной.
Одного за другим он глотал, и быстро ряды их редели,
Пока не остался последний. Задумался тут людоед, как бы и его одолеть.
Поднялся двенадцатый, желая себя проявить как герой, дав отпор.
Но великан насмешливо крикнул: «Теперь уж никто тебя не спасет!
Пока двенадцать вас было, держаться должны были вы друг друга!»
Таков человек пред лицом властолюбца: поодиночке каждый слаб и уязвим,
Только вместе могут устоять люди под гнетом.
Кто выйдет один, окажется быстро повержен и сломлен.