Обращение германцев в христианскую веру стало поворотным событием европейской истории. Этот процесс, начавшийся в IV веке с основания арианской церкви у готов и завершившийся принятием христианства скандинавскими племенами в конце XI — начале XII века, отличался сложностью и неоднородностью. Географический и временной разброс впечатляет: уже в V–VI веках христианские миссионеры достигли Ирландии, а в конце VI века началось крещение англосаксов. Впоследствии именно проповедники с британских островов сыграли важную роль в распространении религии среди франков. Средневековым сознанием христианская миссия воспринималась как освобождение язычников от власти дьявола: уничтожались капища, проводилось насильственное крещение, вводилась церковная десятина. Речь шла не о богословских тонкостях, а об утверждении единого Бога. Миссионеры постоянно балансировали между христианскими догмами и местными верованиями, решая, насколько допустимы компромиссы.
Переломным моментом в истории франкских племен, доминировавших на просторах бывшей Западной Римской империи, стало обращение в католическую веру короля Хлодвига из династии Меровингов и его дружины. Это событие быстро обросло легендами, подчас самыми невероятными. Летописец Григорий Турский, например, рассказывал, что королева Хродегильда, супруга Хлодвига, настойчиво убеждала его принять христианскую веру и отвергнуть языческих идолов. Однако король долгое время оставался глух к ее увещеваниям, пока во время войны с алеманнами войско Хлодвига не оказалось на грани разгрома. Видя неминуемое поражение, король возвел взор к небу и воскликнул со слезами на глазах[49]:
Крещение Хлодвига, ок. 1500.
Courtesy National Gallery of Art, Washington
О Иисусе Христе, к тебе, кого Хродегильда исповедует сыном бога живого, к тебе, который, как говорят, помогает страждущим и дарует победу уповающим на тебя, со смирением взываю проявить славу могущества твоего. Если ты даруешь мне победу над моими врагами и я испытаю силу твою, которую испытал, как он утверждает, освященный твоим именем народ, уверую в тебя и крещусь во имя твое. Ибо я призывал своих богов на помощь, но убедился, что они не помогли мне. Вот почему я думаю, что не наделены никакой силой боги, которые не приходят на помощь тем, кто им поклоняется. Тебя теперь призываю, в тебя хочу веровать, только спаси меня от противников моих[50].
И вождь алеманнов пал. Воины, увидев своего короля убитым, обратились в бегство. Крещение позволило франкам-завоевателям относительно долго властвовать над покоренными народами. Взошедший на престол Карл Великий видел своей священной задачей защиту и распространение веры. Особое беспокойство у него вызывали северо-восточные земли, где саксы упорно сопротивлялись христианизации. Присоединение этих территорий сопровождалось ожесточенными войнами и принудительным обращением в христианство. После долгого сопротивления саксонский вождь Видукинд сдался и принял крещение, а Карл Великий стал его крестным отцом. Однако покорность воле сильного не всегда означала искреннюю веру. Например, в Швеции в XI веке языческие капища еще соседствовали с христианскими церквями. А вот в Исландии нашли мудрое решение религиозного вопроса: на народном собрании законоговоритель Торгейр провозгласил христианство религией острова, но призвал не преследовать тех, кто не готов принять крещение. Добавим еще кое-что. Историки отмечают, что миссионеры хотя и клеймили прежних языческих богов, запрещая германцам молиться им, но не препятствовали «отпрыскам» королевских династий возводить свои родословные к именам древнегерманского пантеона.
Давайте с помощью немецкого археолога Лутца Грунвальда на конкретном примере посмотрим, как хронологически разворачивалась христианизация германцев[51]. Используя данные раскопок, произведенных по среднему течению Рейна и в низовьях Мозеля, он установил, что новая религия начинает проникать в удаленные римские колонии, заселенные германцами, не ранее первой трети VI века. Надгробные камни с христианскими надписями указывают на то, что возникшие общины были крайне малочисленны, а большая часть населения, судя по всему, все еще остается верна древним языческим культам. Лишь ко второй трети VI века к христианским общинам добавляется новая группа последователей. Настоящий «прорыв» наступает в последней трети VI века, когда начинается активное возведение церквей. Среди археологических находок VII века мы видим все больше предметов с явно христианской символикой, хотя часть населения продолжает придерживаться синкретических верований, сочетая языческие и христианские традиции. В VIII веке значительно расширяется строительство храмовых объектов: христианство к этому времени окончательно утверждается в населенных районах среднего Рейна и нижнего течения Мозеля.
В «Германской мифологии» проводится мысль, что обращенные в христианскую веру германцы еще долго хранили память о древних богах, продолжая поклоняться им, правда, в несколько видоизмененной форме. Вот как писали об этом в одной австрийской газете в конце XIX века[52]:
Чтобы языческие боги отпугивали людей, их превратили в чертей с лошадиными копытами и козлиными рогами или в змей и жаб. Однако это не мешало видеть в них святых и ангелов-хранителей, с образами которых срослись христианские предания. Многие языческие сказания умело подстраивались под нужды нового культа, а древние заклинания для защиты полей, отвращения града и грозового бедствия, от гусениц, слизней, мышей и всякой нечисти переродились в христианские заговоры.
Имена божественных персонажей и витязей героического прошлого мы встречаем в легендах, народных песнях, сказках и поверьях, пословицах и поговорках. Они проникли даже в названия дней недели, тут и Донар, и Тиу, и Фрийя… Языческие ритуалы, очищенные от кровавых жертвоприношений, теперь обслуживали календарный трудовой цикл, который ориентировался на смену времен года: пахотные и посевные работы весной, летний сенокос, сбор урожая осенью, подготовка к долгой зиме. Крестьяне обращались к силам небесным, дабы те даровали погожие дни для доброго урожая и крепкое здоровое тело, готовое вынести тяжкий труд. Только просьбы были больше похожи не на христианские молитвы, а на заклинания, унаследованные от далеких предков. И боги в них были тоже совсем из других времен.
Например, Водан. В его целительных способностях мы удостоверились благодаря Второму Мерзебургскому заклинанию. Этот откровенно языческий текст был сохранен христианскими монахами не из праздного любопытства, а из практической необходимости — они видели в нем действенное средство от ран и недугов. Как бы они к нему ни относились на самом деле, ясно одно: этому тексту придавалось значение, сопоставимое с латинской заступнической молитвой, размещенной следом за ним в богословской рукописи. Очевидно, монахи не сомневались в эффективности заговоров, а обилие языческих имен их не смущало. До нас дошло несколько текстов разных эпох, в которых германские боги фигурируют как целители.
Дольше всех память о целительных силах верховного бога язычников хранили шведы. В их стране лечебные заговоры с участием Водана, по-шведски Одина, находили даже на рубеже XIX–XX веков. Большинство текстов предназначалось также для избавления лошадей от недугов преимущественно травматического характера[53]:
Один мчится сквозь скалы и камни,
Ведет коня для исцеления:
«Боль пусть перейдет в здоровье, хаос — в порядок.
Кость к кости, сустав к суставу,
Как было прекрасно, когда все было целым!»
Во многих случаях шведские заговоры почти в точности повторяют сюжет и структуру более архаичного Второго Мерзебургского заклинания. Некий персонаж, а может быть, сам верховный бог, именуемый ниже Даве, направляется в сакральный лес, его конь повреждает ногу, которую исцеляет Водан (Один)[54]:
Даве ехал по мосту и попал в Тивский лес.
Конь споткнулся о корень и вывихнул ногу.
Явился пешком Один:
«Я исцелю тебя от боли,
Плоть к плоти, кость к кости,
Я ставлю сустав к суставу,
И твоя нога больше не будет болеть или ныть!»
Согласно шведским поверьям, и богини не отставали от верховного бога в искусстве врачевания. В такой роли чаще всего выступала Фрейя. Вот известный заговор с тем же мотивом исцеления коня от вывиха[55]:
Фулла скакала с кручи,
Конь левую ногу вывихнул в пути.
Тут пред ней явилась Фрейя:
«Исцелю я коня твоего:
Из вывиха, из падения — в сочлененье!
Избавлю от лесной хромоты, каменной хромоты, дорожной хромоты.
Зло из плоти — добро в плоть,
Зло из кости — добро в кость,
Добро вместо зла, сустав к суставу,
Никогда больше не познаешь боли!»
У континентальных германцев древние боги сравнительно рано были замещены христианскими святыми. Но и здесь мы встречаем их в лечебных заговорах. Текст, приводимый ниже, был зафиксирован на севере Германии в начале XX веке и по всем признакам тоже относится к скандинавскому фольклору[56]:
Один и Берхта через воду ступали,
Где змеи и гады клубились.
Один шел по правую руку,
Берхта шла по левую.
И вмиг исчез весь яд.
Этот заговор повествует о мифологических персонажах, чье присутствие обеспечивает защиту от змеиного укуса. Первым упоминается северогерманский Один, но в паре с ним оказывается фигура южнонемецкого фольклора по имени Берхта, аналог богини Фригг. Именно Берхту часто называют спутницей Водана у континентальных германцев. Она выступает как защитницей, так и судьей, ведающей человеческими судьбами. В заклинании описывается, как оба божества пересекают водоем, кишащий пресмыкающимися: Один держится правой стороны, Берхта — левой, их союз рассеивает отраву. Подобные тексты использовались как обереги от укусов, болезней или иных напастей. Исчезновение яда символизирует победу сакральных сил над хаосом. Распределение ролей, возможно, олицетворяет мужское и женское начало, свет и тьму, порядок и тайну. В народных верованиях правая сторона часто ассоциировалась с благом, левая — с потусторонним или интуитивным. Упоминание Одина и Берхты в одном тексте необычно, поскольку их культы зародились в разных регионах. Фольклорные заговоры зачастую сохраняли архаичные имена вне зависимости от изначального контекста; мифологические сюжеты кочевали, адаптируясь к новым реалиям, но сохраняя магическую силу.
В немецких заговорах, направленных на лечение или защиту домашних животных, прежде всего лошадей, место Водана чаще всего занимает апостол Павел, сопровождающий святого Петра, как уже упоминалось ранее. Однако это не единственный пример замещения языческих богов христианскими святыми. В первые столетия после принятия христианства этот процесс скорее происходил хаотично, чем подчинялся какой-то строгой схеме. Например, в Трирском заговоре X века, предназначенном для исцеления коня, фигурируют Христос и святой Стефан, которые верхом направляются в Иерусалим. У городских стен конь Стефана заболевает, и Иисус исцеляет его. В других текстах встречаются апостолы Матфей, Петр и святой Симеон, действующие либо вместе с Христом, либо самостоятельно. Женские персонажи в таких заговорах редки; даром целительства обычно наделяется Дева Мария. В одном из сюжетов она встречает Иисуса, ведущего хромого жеребца или ослика, и вправляет вывих. Языческая основа этих текстов проступает сквозь христианскую оболочку, особенно в заклинательных формулах вроде «кость к кости, сустав к суставу».
Сохранение мифологического наследия в повседневной жизни германцев происходило не только в виде «теургической мимикрии» — адаптации древних магических практик под требования христианской догматики. Нередко средневековые писцы (в большинстве своем монахи), начиная записывать на слух или копировать текст, приходили в смущение, встретив в нем языческие элементы, и, не имея возможности исправить уже написанное, перерабатывали последующие части. В результате возникали компиляции из разрозненных фрагментов неоднородного происхождения. Яркий образец такого смешения мы находим в двух рукописях X–XI веков, содержащих почти идентичные редакции заговора от эпилепсии. Благодаря им мы узнали о судьбе Донара, одного из главных богов континентальных германцев, в христианском мире.
Заговор начинается с обращения: «Донар, милосердный и всесущный! Громовый Донар, вечный гул!» Далее следует эпический фрагмент: сын дьявола появляется на Адамовом мосту, разрубает камень, рассекает дерево, демонстрируя недюжинную силу. Но сын Адама побеждает его. Затем повествование сменяется врачевательной темой: святой Петр посылает Павла «соединить жилы, связать их узами» и изгнать Сатану. Завершается текст заклинанием: «Так же и я изгоню тебя, злой дух, из этого человека, как только моя рука коснется земли»[57]. Отчетливо просматривается трехчастная структура заговора: от языческого вступления к основной части, в которой ветхозаветный эпизод битвы сил добра и зла сменяется новозаветной сценой с участием апостолов, и в финале звучит закрепляющая формула. Некоторые исследователи видят здесь отсылку к библейскому сценарию конца света: Христос (сын Адама) сразится с Антихристом (сыном дьявола), и Сатана будет пленен.
Упоминаемый Адамов мост отсутствует в канонической библейской традиции, но его корни можно найти в народной религиозности, где слышны отголоски дохристианских верований. В скандинавской мифологии радужный мост Биврёст, подобно ветхозаветной лестнице Иакова, соединяет мир людей с обителью богов, его обрушение знаменует конец света — Рагнарёк. Вполне возможно, что в заговоре речь идет о разрушении моста, и это воспринималось бы как аллегория греха, разрывающего человека с Богом, а победа Христа восстанавливает нарушенный порядок. Образ моста в фольклоре часто означал испытание, инициацию, переход в иную реальность или состояние. В данном контексте мост становится метафорой человеческой природы, уязвимой перед злом, но способной к преодолению. В заговоре отразился универсальный для раннего Средневековья архетип: борьба между хаосом и порядком, где мост — одновременно и поле битвы, и символ надежды на восстановление утраченного единства.
Но как объяснить присутствие Донара? Он упоминается в самом начале, но не проявляет себя в последующем повествовании. Ученые предполагают, что Донар здесь перевоплощается в сына дьявола. В качестве аргумента приводится древнесаксонский обет крещения, составленный предположительно в VIII веке еще при Карле Великом. Обращаемые в христианскую веру саксы должны были отречься от дьявола и традиционных языческих германских богов и поклясться, что впредь будут исповедать только веру в Бога Отца, Сына и Святого Духа[58]:
Отрекаешься ли ты от дьявола?
И да ответит он: «Отрекаюсь от дьявола.
И от всех дел его?»
И да ответит он: «И отрекаюсь от всех дел его.
И от всех козней бесовских?»
И да ответит он: «И отрекаюсь от всех козней и речей бесовских, от Донара, и Одина, и Сакснота, и от всех духов нечистых, что суть сподвижники их».
Герой одного современного исторического романа, саксонский проповедник Рутинус именует Водана «исчадием, рожденным из адского пламени, Донара — достойным проклятия нечестивым властителем гроз, а Сакснота — прародителем презренного племени язычников»[59]. Любая новая религия ставит себя выше предшествующего культа и превращает прежних богов в демонов. Так и христианство обратило языческого Донара в сына дьявола. Якоб Гримм отмечает, что языческие имена богов и их атрибуты в немецком языке перешли в возгласы, скрывающие более грубые или запретные выражения, например, «Donnerwetter!» («Гром и молния!»). Первая часть созвучна имени Донар, а слово целиком может выражать удивление или раздражение, подобно русскому словосочетанию «Черт возьми!», и заменять табуированные у христиан обозначения нечистой силы. Вместо «Zum Teufel!» («К черту!») говорят «Donnerwetter!» («Гром и молния!»), чтобы ненароком не вызвать бесов.
Еще в начале VII века папа Григорий I Великий в послании к франкским миссионерам призывал не уничтожать языческие храмы, а превращать их в церкви, праздники же заменить днями почитания христианских мучеников. «Ибо очевидно, — рассуждал он, — невозможно разом отнять все у тех умов, что еще не смягчены верой. Кто стремится достичь высшей точки, должен подниматься к ней постепенно, шаг за шагом, а не прыжками»[60]. Храмы следовало очистить от языческих идолов, окропить святой водой, воздвигнуть там алтари и поместить в них мощи святых. Даже древний обычай заклания жертвенных животных папа Григорий предлагал обратить в христианское торжество: в дни освящения храмов или памяти мучеников люди должны были устраивать вокруг бывших капищ навесы из ветвей и сопровождать празднества благочестивыми трапезами.
Местная знать, желая показать свою готовность служить новому культу, возводила религиозные постройки у себя во владениях. Это были «домовые церкви», которые частично перестраивались из языческих храмов. Настоятелей назначал не епископ, а землевладелец, и часто священнослужители все еще оставались приверженцами старой веры. Локальные особенности богослужебных практик сохранялись еще долго, и со временем их стали ценить и бережно хранить как «местный колорит». Наиболее ярко это проявилось на юге Германии. Вот типичный пример: в Баварии отмечают день святого Леонарда, покровителя лошадей и защитника домашнего скота. Специалисты не скрывают, что это чуть ли не самый языческий из христианских праздников у местных жителей. По всей земле устраивают торжественные конные процессии, в богато украшенных повозках восседают дамы в старинных нарядах. В «конном паломничестве» к святому Леонарду усматривают католическую адаптацию распространенного в тех краях еще в дохристианскую эпоху выезда в сакральную рощу для поклонения Водану. Главным атрибутом языческого ритуала была повозка, запряженная священными лошадьми.
День святого Леонарда в Фишхаузене-на-Шлирзе в Баварии. Петер фон Гесс, 1825.
Staatliche Museen zu Berlin, Nationalgalerie / Andres Kilger
Религиозную обрядовость, как и ритм жизни верующих в целом, определяет литургический (церковный) год — повторяющаяся последовательность христианских праздников. Церковный год сложился вокруг двух праздничных циклов, вершины которых — Рождество Христово и Пасха. У западных христиан год начинается с вечерни накануне адвента — четырехнедельного предрождественского периода, который захватывает и день святого Николая. Рождество становится первым большим праздником литургического года. После перерыва, вмещающего святки и Масленицу, следует Страстная неделя. Великий пост завершается в Пасхальную ночь празднованием Воскресения Христова. День святого Мартина, отмечаемый в ноябре, символизирует финальную стадию литургического года.
Время подготовки к Рождеству, или адвент, хранит в себе отголоски древних обрядов зимнего солнцеворота. Традиция зажигать свечи и украшать дома вечнозелеными ветвями напоминает языческие ритуалы: германцы вешали в жилищах живые ветки как символ вечной жизни и оберег от злых духов. Особый смысл имел обычай Варвариных веточек (Barbarazweige): сорванные 4 декабря, в день святой Варвары, вишневые или яблоневые побеги ставили в воду, и если они расцветали к Рождеству, то это сулило удачу в наступающем году. В народных традициях ветвям приписывали особые магические свойства. Считалось, что если взять их с собой на праздничную службу накануне Рождества, то можно обрести способность видеть скрытое. Такие ветви использовали также в качестве рождественского деревца, но чаще как «жизненный прут», символизирующий пробуждение природы. С этим названием связан любопытный обряд: на Рождество женщины семьи, служанки и деревенские девушки слегка стегали друг друга этими ветками. Иногда деревенские парни, изображая озорных духов, бегали по селу и шутливо хлестали девушек прутьями, как бы заряжая энергией ожидаемой весны. В некоторых местностях прутья называли ветками Берхты (Berchtazweige), языческой богини плодородия и защитницы от нечисти.
Зимняя ночь солнцеворота воспринималась как возрождение света и торжество жизни — мотив, органично вписавшийся в христианскую символику. Земной ипостасью животворящего света был огонь, который долго присутствовал в ритуалах и магических практиках. Например, считалось, что очаг должен гореть всю Рождественскую ночь, недогоревшие поленья следовало хранить год, чтобы разжечь от них печь в следующий сочельник. В предрождественский период, по народным поверьям, злые духи становятся особенно активными. Ведьмы устраивают свои тайные сборища, и крестьяне защищают от них хлева, окуривая дымом. Лесные девы могут заглянуть в дом или показаться ночью на улице. Иногда проскачет жутковатый всадник на белом коне, и особенно пугает то, что он держит свою собственную голову под мышкой. Народная молва рассказывает и о других чудесах: блуждающие огоньки заводят путников в глухие места, в лесу слышится лай призрачных собак, в амбарах хозяйничают маленькие загадочные существа — «рождественские человечки», а в темных углах можно увидеть призрачных белых дев. В адвент обычные четверги превращаются в «проклятые ночи», полные необъяснимых явлений[61]. Такое суеверие возникло, видимо, как результат демонизации образа Донара, кому посвящен этот день недели: говорили, что в такую ночь «сам дьявол взбирается на чертову стену».
На время адвента выпадает праздник святого Николая (6 декабря). К этому дню забивали скот, запасали мясо, а излишки съедали за праздничным столом. Дети лакомились сладостями, взрослым доставались обильные трапезы, так крестьяне копили силы в ожидании весны. Конечно, особое значение придавали специальным блюдам и изделиям из теста, на приготовление которых затрачивалось много времени. Например, рождественский пряник (по-немецки Lebkuchen) первоначально представлял собой ритуальное пряное печенье на медовой основе, служившее подношением духам. Эта традиция зародилась в германскую эпоху, когда пряники ели, веря в их способность отпугивать нечистую силу. Археологические находки подтверждают их использование как погребальных даров. Современный свой вид пряник приобрел благодаря средневековым монахам, владевшим секретами работы с пряностями; они и превратили его в праздничное лакомство, мастерски сочетая мед с редкими восточными специями — корицей, имбирем и гвоздикой. Особую известность приобрел нюрнбергский пряник.
Еще один обычай — подавать на Рождество запеченного гуся или свинину — тоже уходит корнями в Средневековье. В древние времена гусь ассоциировался не с Рождеством, а со святым Мартином, в честь которого на германских землях возводились ранние христианские церкви. После дня его почитания начинался Рождественский пост, окончание которого и становилось поводом для праздничного застолья, где центральным блюдом часто выступал гусь. Более архаичной традицией была подача «рождественского поросенка», как называли в крестьянской среде специально откармливаемую к празднику свинью. Ее забивали в день святого Фомы, а после ночной рождественской мессы блюда из свинины ставили на стол. Якоб Гримм объяснял традицию сервировать «рождественского поросенка» остаточным влиянием языческого культа поклонения священному животному древних богов — золотощетинному кабану[62]:
В Скандинавии Фрею в качестве искупительной жертвы на праздниках приносили кабана (sônargöltr); в Швеции до недавних времен сохранялся обычай в канун Йоля печь хлеб или пирог в форме кабана. Представление о кабане с золотой щетиной встречается и во внутренней Германии. Кто на Рождество воздержится от пищи до ужина, верят в Тюрингии, тот увидит золотого поросенка (то есть в древние времена на вечернем пире жертвенного поросенка подавали последним).
Вернемся ко дню святого Николая. Традиционные обычаи, включающие шествия, посещение детей и раздачу подарков, приобрели со временем противоречивые формы, которые в разных местностях значительно отличаются друг от друга. Святой Николай как носитель особой миссии выступает по отношению к детям щедрым дедом и одновременно строгим воспитателем. Николай редко приходит один, обычно его сопровождает персонаж, одетый в пугающий наряд, либо шумная толпа сказочных существ в устрашающих масках. В Германии спутника святого обычно называют кнехтом Рупрехтом, в южных регионах — Крампусом. Во время своего посещения Николай одаривает примерных детишек, а кнехт Рупрехт, напротив, наказывает непослушных розгами.
До сих пор не получил однозначного решения вопрос о происхождении фигуры христианского святого, ежегодно появляющегося с мешком подарков, а также его свиты и элементов обряда. Их связывали с культом Водана, Донара или богов плодородия. И хотя сам святой Николай вряд ли может считаться замещением языческого бога, все же можно предположить, что жуткие участники ритуального шествия восходят к более древним демоническим образам, а не к христианской концепции дьявола. Вероятно, со временем они стали ассоциироваться со злыми духами в христианском понимании[63]. Что касается кнехта Рупрехта, то принято считать, что он в родстве с обрядовыми персонажами демонического типа или даже с «жестокой Берхтой», являющейся во время святочных ночей.
Скажем прямо, это не единственный казус, с которым приходится мириться церкви. Не секрет, что благодаря массовой поп-культуре главным персонажем Рождества считают Санта-Клауса, он приносит подарки детям в ночь на 25 декабря, проникая в их дома через камин. Причем в это чудо верят дети на всех континентах. Как это соотносится со святым Николаем у немцев, ведь он выполняет похожую функцию, только примерно на три недели раньше? На протяжении столетий этот святой оставался единственным, кто раздавал подарки, но сегодня в Германии он скорее выступает предвестником Рождества в период адвента. Тот, кто тщательно почистит сапоги вечером 5 декабря, может надеяться на сладости и другие мелкие подарки, которые ночью принесет Николай и разложит в выставленные сапожки или развешенные чулочки. Многие обычаи возникли еще в раннем Средневековье, когда святой Николай особо почитался, однако со временем возросла роль других персонажей — младенца Христа (Christkind) и Рождественского Деда (Weihnachtsmann). В Германии уже в XIX веке Рождественский Дед объединил в себе черты Николая и его подручного Рупрехта. Младенец Христос чаще всего изображался как ангелочек в белых одеждах с крыльями (эта фигура стала символом многих рождественских базаров в Германии, особенно в южных католических регионах)[64]:
В христианские времена сопровождение одаривающего людей Христа-младенца или Богородицы могли вменять в обязанность определенным святым, однако постепенно такой святой снова вырождался в древнего кобольда, причем в более грубого, чем раньше. На рождественских представлениях Спасителя часто сопровождает его традиционный спутник Петр, иногда место Петра занимает святой Николай, иногда — Мария с Гавриилом или старый Иосиф, наряженный в крестьянскую одежду и играющий ту же роль, что и кнехт Рупрехт.
Вот так с течением времени вокруг праздника Рождества сложился новый миф, вобравший в себя элементы христианской религии и мифологических воззрений глубокой древности!
Дата Рождества была выбрана неслучайно: она совпадала с римским празднованием дня рождения Непобедимого Солнца и германскими зимними торжествами. Двенадцать святочных ночей (с 25 декабря по 6 января) — самый яркий пример сохранения языческих верований. По-немецки их называют «дымные ночи» (Rauchnächte) или «суровые ночи» (Rauhnächte). Германцы верили, что в эти дни Дикая охота Водана проносится по небу, а духи умерших бродят среди живых. Чтобы умилостивить их, оставляли угощения. Позже христианство наполнило эти поверья новым смыслом, вместо духов говорили о святых, а обряд окуривания домов превратился в защиту от нечистой силы. Отсюда и первое название святочного периода — «дымные ночи». В эти вечера священник или хозяева дома после службы окуривали все комнаты дома и хлев травами или ладаном и окропляли святой водой, чтобы отвадить ведьм и изгнать злых духов. В этих же мистических сумерках родились легенды о Берхте или фрау Холле (Хольде), которая известна у нас по сказке братьев Гримм под именем «госпожа Метелица». Частенько ее даже изображали на пряниках, используемых в различных ритуалах и обрядах.
Дикая охота Водана. Фридрих Вильгельм Гейне, 1882.
Wägner, Wilhelm. Asgard and the gods: the tales and traditions of our Northern ancestors, forming a complete manual of Norse mythology. London: S. Sonnenschein, Le Bas & Lowrey. 1886 / University of California Libraries
Великому посту предшествует Масленая неделя, по-немецки Fastnacht или Fasching. Это время немцы в шутку называют пятым временем года, наполненным яркими и шумными забавами, языческими по своему происхождению. Во многих масках, персонажах и обычаях карнавала сохранились отголоски дохристианских ритуалов, символизировавших переход от зимы к весне. В древности люди, наряжаясь в злых духов и чудовищ, шумом и ударами палок пытались изгнать зиму. И сейчас участники надевают костюмы и деревянные маски демонов, ведьм и мифических существ, полностью перевоплощаясь в них на время масленичного карнавала. В последнюю ночь сжигают соломенную куклу, символически отпуская друг другу грехи перед началом поста — этот древний обряд до сих пор остается одним из самых зрелищных моментов праздника.
Название праздника Пасхи звучит на немецком языке Ostern и имеет, вероятно, также мифологические корни. Беда Достопочтенный писал еще в VIII веке, что оно происходит от имени германской богини утренней зари и плодородия Остары (Eostre). Такую точку зрения разделял и Якоб Гримм, хотя у современных исследователей эта гипотеза не находит поддержки. Предлагаются другие варианты трактовки — например, его происхождение связывают с древнегерманскими корнями со значением «лить воду» или «окроплять», что может указывать на языческие практики водного очищения (вспомните погружение повозки богини Нерты в тайное озеро). По другой версии, в основе лежит слово, обозначающее зарю или восток: в стародавние времена омовение или крещение производили ранним утром, обратившись лицом к восходящему солнцу. Праздник Воскресения Христова был установлен весной, а это время во многих культурах ассоциировалось с обновлением и пробуждением природы. Христианская Пасха приурочена к первому полнолунию после весеннего равноденствия, что создает естественную параллель с более древними праздниками плодородия. Главные символы немецкой Пасхи (заяц и яйцо) когда-то были атрибутами языческих весенних ритуалов. Плодовитый заяц олицетворял обновление жизни, а яйца, которые он приносил и прятал так, чтобы люди их долго искали на Пасху, символизировали зарождение всего сущего.
День Иоанна Крестителя, известный в славянской традиции как Иван Купала, в западном христианстве отмечается 24 июня. Его празднование являет собой причудливый сплав древних кельтских и германских обрядов: костры, ритуальные прыжки через пламя, сбор целебных растений сохранили свою языческую суть. Культ огня уходит корнями в эпоху прагерманского единства — для северных народов пламя было сакральным источником тепла и света, жизненной силы. Центральным обрядом купальской ночи было разжигание Иванова огня, связанного с символикой света и летнего солнцеворота. Народная молва приписывала ему способность отгонять нечистую силу, вызывающую недуги, падеж скота и рождение детей с врожденными пороками, что отразилось в обычае сжигать уродливые соломенные куклы. Особую защитную функцию костер выполнял против градовых туч, за что его прозвали «градовым огнем». Широко распространенный обычай перепрыгивания через пламя сочетал в себе элементы инициации и очистительного ритуала — считалось, что совместные прыжки усиливают магическое действие, а пара, преодолевшая костер вместе, вскоре должна была сочетаться браком.
И еще одна интересная традиция лишь отчасти считается христианской — освящение целебных трав в конце лета. Дело в том, что 15 августа отмечается Успение Пресвятой Богородицы — торжество, посвященное вознесению Девы Марии на небеса. Этот древнейший из религиозных праздников, возникший не позднее VI века и проникший к германцам в IX веке, слился с языческими травяными обрядами, которые имели куда большее значение для простого народа, чем богословская идея вознесения Богоматери. Первоначально церковь относилась к освящению трав с недоверием: известный миссионер Бонифаций, прославившийся уничтожением священного дуба Донара в Гайсмаре и позднее убитый за такое святотатство язычниками, даже пытался запретить обряд. Однако духовенство, столкнувшись с устойчивостью языческих ритуалов, все же предпочло адаптировать некоторые из них под нужды христианского культа. Так образ Девы Марии вобрал в себя черты дохристианской богини, которой посвящались целебные растения.
Успеньев день открывает череду урожайных праздников. Наиболее значимым из них является поминовение святого Мартина (11 ноября). Несмотря на христианскую природу своего покровителя, этот праздник сохраняет отголоски древних языческих обрядов. Он знаменует окончание сельскохозяйственных работ и одновременно переход к зиме. Традиционные атрибуты праздника — шествия с огнями и ритуальные костры — символизируют победу света над зимней тьмой. Исследователи прослеживают связь этих обычаев с обрядами поклонения небесным светилам. Особый интерес вызывают кулинарные традиции, которые, возможно, восходят к германским жертвенным практикам, где праздничная трапеза была формой почитания богов плодородия и выражением благодарности за хороший урожай. Ко дню святого Мартина немцы повсеместно готовят гусей, выпекают пряники и булочки. Надо сказать, что по обилию угощений на столе этот праздник вполне можно считать гастрономической репетицией Рождества.