Конечно, мы не оспариваем подлинность скандинавской мифологии. Нет веских причин ставить под сомнение тот факт, что мифологическая традиция северных германцев во многом перекликается с континентальной германской. Вот и Якоб Гримм много размышлял о том, что объединяет мифологию разных германских племен. Во время работы над своей книгой он сознательно ограничил круг изучения, исключив из него уже хорошо систематизированную скандинавскую мифологию. Такой подход позволил ему сфокусировать внимание на критическом анализе древнегерманских верований, особенно в тех случаях, когда они расходились или противопоставлялись скандинавским. При этом Якоб Гримм обращался к скандинавскому материалу, чтобы показать общность мотивов и сюжетов.
Какие аргументы приводит Якоб Гримм в пользу единства мифологических систем? Он выделяет ряд факторов, доказывающих древность, своеобразие и тесную взаимосвязь германской и скандинавской мифологии[34]:
1. Языковое и поэтическое единство
Языки германских племен имеют несомненную генетическую близость, что подтверждается не только общей лексикой, но и древнейшей поэзией. Аллитерационный стих был настолько уникален для германцев, что его невозможно спутать с поэтическими формами соседних народов. Впоследствии на юге Германии и в Саксонии аллитерация уступила место рифмованному стиху из-за распространения христианства и вытеснения языческих песнопений; в Скандинавии же долгое время сохранялись многие элементы древнегерманского типа стихосложения.
2. Общие культовые термины и мифологические понятия
В различных германских языках обнаруживаются идентичные термины, которые относились к древним культам. Если допустить, что готы в IV веке или алеманны в VIII веке использовали слова, совпадающие по форме и значению с терминами, зафиксированными в скандинавских источниках XII–XIII веков, то это скорее свидетельствует о единстве религиозных и правовых систем, которое сложилось в глубокой древности. Время от времени встречаются практически идентичные мифологические концепты и имена, например древневерхненемецкое muspilli и эддическое muspell, обозначавшие гибель мира, или древнеанглийское Brosingamene и скандинавское Brîsîngamen — золотое украшение Фрейи, которое изготовили братья Брисинги.
3. Героические сказания и мифы в общегерманском контексте
Сходство между германскими и скандинавскими героическими преданиями проявляется не только в сюжетах, но и в скрещивающихся генеалогиях: готские, франкские и скандинавские родословные часто переходят одна в другую. Мифы и легенды развивались в тесном контакте, а скрытые мифологические мотивы сохранялись в эпосе и преданиях на всем германском пространстве. Показателен в этом ключе эпический памятник «Песнь о Нибелунгах», который представляет собой удивительный сплав реальных исторических событий и мифологических представлений, отраженных в том числе и в скандинавских текстах. «Песнь» возникла еще в бурную эпоху Великого переселения народов и вобрала в себя как древнегерманские героические предания о драконоборце Зигфриде, так и подлинные исторические события V века. Сюжет складывается вокруг трагической истории Зигфрида, невинной жертвы трех братьев Кримхильды. В результате их коварного сговора он погибает на охоте. Кримхильда, его супруга, желая отомстить братьям за убийство Зигфрида, в итоге обрекает всех на верную смерть. Этот мифологический пласт накладывается на реальную историю гибели бургундского королевского рода в 437 году во время сражения с гуннами под предводительством Аттилы. Особую художественную ценность эпосу придает органичное соединение исторических фактов с элементами мифологического сознания. Здесь мы встречаем и классический мотив битвы с драконом, после которой герой обретает неуязвимость, и таинственный клад нибелунгов — мифического народа, обитающего в туманных землях, и волшебные артефакты вроде всесокрушающего меча и плаща-невидимки. Не менее значим и поединок с Брунгильдой, наделенной сверхъестественными способностями, что отражает архаичные представления о женской магической силе. Именно это искусное вплетение исторической правды в мифологическую образность превращает «Песнь о Нибелунгах» в уникальный литературный памятник, где факты обретают эпическое звучание, а мифы получают историческую конкретику.
4. Связь мифологии с природой
Мифологические элементы прочно ассоциировались с растительным миром. Это свидетельствует о древней традиции связывать религиозные представления с природными объектами, что характерно для архаических форм язычества. Возьмем, к примеру, омелу. С давних времен она привлекала внимание людей. Ни одно другое растение Германии не овеяно таким количеством мифов и преданий. В мифологии она символизирует торжество жизни над смертью. Согласно скандинавским сагам, омела была священным растением богини Фригг. Именно омела стала причиной гибели ее сына Бальдра. Оплакивая сына, Фригг верила, что ее слезы, попавшие на ягоды омелы, помогут вернуть сына из царства мертвых. В надежде увидеть Бальдра живым она одаривала поцелуями всех, кто проходил под кустом омелы, взяв с растения обещание больше никогда не причинять вреда, а лишь укреплять чувства влюбленных. Именно поэтому до сих пор существует рождественская традиция целоваться под омелой. Древние германцы почитали омелу, растущую высоко на деревьях, считая, что она упала с небес. Во время зимнего солнцестояния ее срезали как оберег, приносящий удачу. Многие верили, что ее ветви защищают от злых духов и пожаров, и развешивали их у входа в жилище[35].
5. Перевоплощение языческих образов и символов
Со временем языческие боги превращались в демонов, вещие девы — в ведьм, а обряды — в суеверия. Имена богов сохранились в восклицаниях, клятвах и проклятиях. Происходил своеобразный перенос языческих образов на христианских святых и Деву Марию, эльфов — на ангелов[36]:
Вера наших предков в эльфов и великанов развилась и расширилась до веры в ангелов и демонов, но сама основа древних сказаний при этом сохранялась. Вотан, Донар, Цио и Фоль стали рассматриваться как зловредные дьявольские существа, а представление об их ежегодном торжественном проходе по землям преобразилось до веры в Дикое воинство.
Языческие праздники и традиции постепенно интегрировались в христианскую культуру, а священные места нередко становились храмами. Христианская церковь, особенно в культе святых, сохранила множество языческих рудиментов в ритуалах и обрядах.
Единство мировоззренческих концептов у континентальных германцев и их скандинавских сородичей проявляется прежде всего в схожих представлениях о рождении Вселенной и в ожидании неизбежной гибели всего сущего. Наиболее показательно это видно при сравнении древнейших письменных памятников мифологического и религиозного содержания. Проследуем за далекими предками немцев и окунемся в мир их литературы.
В тексте Вессобруннской молитвы и в скандинавских мифах, записанных в «Старшей Эдде», есть удивительные параллели, словно они два варианта одной древней истории о рождении мира. Вессобруннская молитва — один из древнейших письменных памятников на древневерхненемецком языке. Рукопись ранее хранилась в библиотеке бенедиктинского монастыря в Вессобрунне, откуда и происходит ее название. Сохранившийся вариант молитвы датируется началом IX века и представляет собой запись на баварском диалекте. Однако наряду с баварскими чертами в нем присутствуют элементы нижненемецких диалектов, в том числе древнесаксонских. Это позволяет предположить, что дошедший до нас вариант — это переработка более раннего оригинала, вероятно созданного в VIII веке на территории Саксонии или соседних регионов, что располагаются на севере Германии.
Вессобруннская молитва.
Bayerische Staatsbibliothek / Wikimedia Commons
Оба текста начинаются с описания изначального хаоса. В молитве это статичная пустота:
Вот что узнал я меж людьми как величайшее из чудес, что не было ни земли, ни неба над ней, ни деревьев, ни гор, ни сущего вовсе, не светили ни солнце, ни луна, и моря великого не было тоже. Не было ничего во всех пределах, лишь один Бог Всемогущий, милостивейший из мужей, и с ним были сонмы духов небесных.
В «Прорицании вёльвы» из «Старшей Эдды» та же идея передается как зияющая бездна, где сталкиваются ледяной Нифльхейм и огненный Муспельхейм и рождается великан Имир[37]:
В начальное древнее время жил Имир,
Земли тогда не было; не было неба;
Ни морского песку, ни холодной волны;
Трава не росла: всюду бездна зияла[38].
Примечательно, что и в молитве, и в эддических фрагментах подчеркивается неопределенность в назначении и расстановке светил или их полное отсутствие на раннем этапе творения[39]:
Солнце с месяцем вместе на небе стояло
И касалось десницею края небес.
Не знало оно, где чертог его в небе,
И месяц не знал, что за мощь он имеет;
И звезды не ведали, где их пути.
Ключевое различие мы видим в образе творца. Вессобруннская молитва говорит о Боге всемогущем, что чуждо скандинавской традиции. В скандинавской мифологии мир рождается как результат жертвоприношения, здесь Один вместе с братьями Вили и Ве убивают великана Имира, а из его тела создают мироздание. Христианский текст очищает этот архаичный сюжет от крови и политеизма, но сохраняет намек на множественность участвующих в созидательном акте духов. Даже вода, упомянутая в обоих текстах, играет разную роль. В молитве ее отсутствие — это часть описания пустоты. В «Эдде» же воды возникают из крови Имира, затопившей бездну. Это типично языческий мотив — мир творится из тела первосущества, как в мифах многих народов.
В древневерхненемецкой поэме «Муспилли» и скандинавских мифах перед нами разворачиваются два варианта германского апокалипсиса — христианский и языческий. «Муспилли» (Muspilli) — загадочный поэтический памятник эпохи Каролингов, сохранившийся лишь фрагментарно. Он был записан около 830–840 годов на полях богословского манускрипта и представляет собой редкий образец раннехристианской литературы, впитавшей как библейские традиции, так и отголоски германского мифологического сознания. Название произведения восходит к древнегерманскому понятию, обозначающему апокалиптический огонь, который поглотит мир в конце времен. Дошедший до нас текст начинается с драматического описания посмертной участи души, за которую сражаются небесные и адские силы. Яркие образы адских мук служат назиданием живущим, напоминая о неизбежности Божьего суда. Особый интерес представляет вторая часть, где разворачивается неканонический сюжет о последней битве пророка Илии с Антихристом. Согласно поэме, кровь павшего в этой схватке Илии воспламенит мир, что станет предвестием Судного дня:
Как только кровь Илии коснется земли, горы воспламенятся, ни одно дерево не устоит на земле, воды иссякнут, болота высохнут, небо вспыхнет пламенем, луна падет, Мидгард сгорит, не останется камня на камне. И тогда придет Судный день в этот мир, и явится он с огнем к людям, и никто из родных не сможет помочь другому пред лицом конца света. Когда сплошной огненный дождь все воспламенит и огонь с ветром сметут Вселенную, где будет тогда земля, за которую враждовали родичи? Земля сожжена, душа сокрушена, и не знает она, чем искупить вину, так уходит она в ад.
Мир обречен на гибель, и огонь станет его главным разрушителем. В «Муспилли» пламя пожирает землю как кара Господня, в «Эдде» огонь («жизни питатель») есть природная стихия, которую выпускает великан Сурт, завершая эпоху богов[40]:
Солнце черно; земли канули в море,
Звезды срываются вниз с вышины.
Пар всюду пышет, и, жизни питатель,
Лижет все небо жгучий огонь.
В обеих традициях апокалипсис предваряется битвой между силами света и тьмы. В «Муспилли» это противостояние ангелов и демонов за души людей, тогда как в «Эдде» боги-асы сражаются с хтоническими чудовищами: волком Фенриром, змеем Ёрмунгандом и великанами. Но если христианский текст делает акцент на моральном выборе и спасении души, то скандинавские мифы повествуют о фатальной битве, где даже боги бессильны, ведь Один, зная о грядущем Рагнарёке, не может его предотвратить и уберечь людей даже от братоубийства[41]:
В распре кровавой брат губит брата;
Кровные родичи режут друг друга:
Множится зло, полон мерзости мир.
Век секир, век мечей, век щитов рассеченных,
Вьюжный век, волчий век — пред кончиною мира.
Ни один из людей не щадит другого.
В христианской традиции конец света представлен как финал истории, за которым последует Страшный суд, в скандинавской мифологии гибель мира — это этап в бесконечном цикле, когда из моря поднимется новая земля, жизнь начнется заново, горе позабудется[42]:
Знаю я, вижу, как снова возникнет,
Вновь зеленея, из моря земля.
Бьют водопады; орлы за добычей
Станут к воде на лету припадать.
Христианская эсхатология линейна, языческая, напротив, циклична, она подобна смене времен года или времени суток. В заключение еще скажем, что особая роль отведена пророкам и провидцам. В «Муспилли» глас Божий взывает к грешникам, в «Эдде» провидица рассказывает Одину о судьбе мира. Разница в том, что христианское пророчество звучит как предупреждение и призыв к покаянию, а эддическое предсказание составлено как холодное описание неизбежного.
Не отпускают нас эти загадочные тексты! Но мы вернулись к ним не ради заклинательных формул, а чтобы поговорить о скандинавских богах и их континентальных alter ego. Помните, мы выяснили, что из семи сакральных персонажей, которые фигурируют во Втором Мерзебургском заклинании, только у Фоля и Синтгунт не находится северных двойников? Водану соответствует Один, Фрийя приравнивается к супруге верховного бога Фригг, а Бальдр остается и там, и там при своем имени. Но если за образом Фоля усматривать Тора, как предполагают некоторые ученые, то в напарники этому суровому скандинаву напрашивается континентально-германский Донар. К женским персонажам можно подобрать скандинавских богинь, обладающих способностью к врачеванию.
Донар. Густав ван де Валль Перне, 1911.
Drents Museum / Wikimedia Commons
Давайте по порядку. И начнем мы с пары Один и Водан (Якоб Гримм почти повсеместно называет его Вотаном, но мы останемся верны форме, упоминаемой в Мерзебургском заклинании). Он занимал центральное место в пантеоне у всех германских племен, будучи для них универсальным верховным божеством. Его культ пронизывал не только религиозные практики, но и саму структуру мифологического сознания древних германцев, что особенно ярко проявляется в их родовых преданиях. В этих сказаниях Водан неизменно выступает как ключевая фигура, от которой вели свое происхождение знатнейшие героические и королевские роды. Эта генеалогическая традиция гармонично уживалась с древнегерманским эпосом, где границы между божественным и человеческим оказывались размытыми: обожествленные герои соседствовали с богами, способными воплощаться в земных воителей, а мифологическое прошлое сливалось с исторической памятью народа.
С точки зрения эволюции мифа континентально-германский Водан и скандинавский Один представляют собой разные стадии развития одного архаичного божества, чей образ менялся в зависимости от культурного контекста. У континентальных германцев Водан сохранял древние черты, связанные с войной, магией и загробным миром, хотя в некоторых локальных культах прослеживались и элементы плодородия. В отличие от него в скандинавской традиции Один занял место верховного бога, став символом сильной власти конунгов. Его культ объединил воинство вокруг идеи Вальгаллы, а сам мифологический образ обогатился мотивами жертвенности и провидения.
Первоначально Водан воспринимался не столько как демоническая фигура, сколько как могущественный покровитель воинов и носитель сакрального знания. Он ассоциировался с защитной и целительной магией, а также с ритуальной одержимостью в бою. Культ Водана был особенно значим для воинских братств, где он олицетворял ярость и силу. В позднем германском фольклоре за ним закрепился образ предводителя Дикой охоты — призрачной процессии душ павших воинов, что подчеркивало его роль проводника в загробный мир. При этом Водан не всегда занимал место верховного бога в пантеоне, у некоторых германских племен его функции могли уступать по значимости культу других богов.
В скандинавской мифологии Один стал олицетворением не только воинской доблести, но и высшей мудрости. Он возвысился над другими богами и стал царем Асгарда. Его образ приобрел черты мудрого старца, чья сила заключалась не в физической мощи, а в интеллекте и магическом знании. Один добровольно пожертвовал глазом, чтобы испить из источника Мимира, а затем провисел девять ночей на ясене Иггдрасиль, добывая тайны рун.
Перейдем к скандинавскому Тору и континентально-германскому Донару. Их образы восходят к общему индоевропейскому прототипу бога грозы, что подтверждается многочисленными параллелями. Оба божества связаны с природной стихией и защитой от хтонических сил, а их имена происходят от древнегерманского корня со значением «гром», что отразилось в названиях дней недели (англ. Thursday, нем. Donnerstag — «четверг»). Однако между ними существуют важные различия, обусловленные степенью сохранности мифологических традиций.
Тор в скандинавской традиции — старший сын Одина и богини земли Ёрд; Донар считался сыном Водана, равным «отцу в могуществе и влиянии». Несмотря на тесное родство с Воданом, Донар сохранял черты более древнего индоевропейского бога-громовержца, возможно почитавшегося до утверждения культа Водана. В народных верованиях место его обитания иногда видели в горных и скалистых объектах. Однако идею о троне Донара на вершине горы, что вполне сопоставимо с небесным жилищем Водана, Якоб Гримм считает более поздней интерпретацией, а не каноническим мифом. В отличие от Водана, покровительствующего воинским дружинам, Донар действовал в одиночку, сражаясь с хтоническими силами. Его передвижение пешком или на повозке, а не верхом подчеркивало природу этого божества, близкого к простому народу, что также соответствует образу скандинавского Тора. Героически павшие в бою витязи отправляются к Водану, а к Донару — простолюдины.
Тор в скандинавской мифологии выступает прежде всего как воин, оберегающий Мидгард и Асгард от великанов и чудовищ, его молот — символ защиты и освящения. Хотя Тор иногда ассоциируется с дождем, его роль как бога плодородия вторична по сравнению с воинской функцией. В отличие от него Донар у континентальных германцев сильнее связан с земледелием, что отразилось в римских интерпретациях, где он отождествлялся с покровителем земледельцев Геркулесом. Как пишет Якоб Гримм, молот Донара использовался не только как оружие, его броском измеряли земли, как в более поздние времена «лозой Водана». Скандинавские источники содержат множество сюжетов о Торе, но о Донаре таких подробных мифов не сохранилось из-за отсутствия письменной традиции у континентальных германцев до христианизации.
Осталось поговорить о богинях-целительницах. Мы остановились на версии, что Фрийя находит свое эддическое воплощение в образе скандинавской богини Фригг, супруги Одина. Фрийя появляется в окружении трех женских персонажей, что вполне перекликается с описанием свиты Фригг, в которую входит Эйр — пожалуй, самая известная богиня-целительница. В «Младшей Эдде» она описывается как лучшая врачевательница, а ее имя некоторые исследователи интерпретируют как «милосердие» или «помощь». Когда по просьбе Ганглери в «Младшей Эдде» перечисляются имена богинь, то Эйр следует сразу за Фригг и Сагой, что говорит об ее особой значимости. Якоб Гримм дал более расширенную характеристику, еще сильнее усиливающую ее роль в мифе[43], для него Эйр — «оберегающая богиня-помощница, посланница верховных богов».
К сожалению, кроме эддических текстов, Эйр больше нигде не упоминается, поэтому многие высказывают сомнение в ее подлинности как персонажа мифа, предполагая, что она всего лишь плод художественного вымысла Снорри Стурлусона. Спорить не будем, но вот что составитель «Младшей Эдды» точно отразил, так это принцип коллективного взаимодействия богинь при проведении ритуала. Приведем в качестве иллюстрации текст Первого Мерзебургского заклинания[44]:
Eiris sazun idisi, sazun heraduoder.
Suma hapt heptidun, suma heri lezidun,
suma clubodun umbi cuonio uuidi:
insprinc haptbandun, inuar uigandun!
Когда-то сидели девы, сидели посреди войск.
Некоторые оковы плели, некоторые войско останавливали,
Некоторые развязывали узы:
Избавься от оков, избеги воюющих!
Здесь и без излишних комментариев понятно, что вещие девы действуют сообща, причем ритуал основан на триединстве совершаемого обряда: кто-то плетет узы для пленения врага, кто-то пытается нейтрализовать вражеский отряд, кто-то в это время освобождает пленного. Подобную тройственность мы наблюдаем в местных культах матрон — женских божеств, которых германцы и кельты считали покровительницами семьи, домашнего очага, плодородия и земледелия. Однако есть основания полагать, что эти богини могли также исполнять функции целительниц в локальных традициях. Матроны особенно почитались в приграничных с Римской империей районах, где соседствовали германо-кельтские и античные верования. Часто их изображали втроем, сопроводив эпитетами, прямо указывающими на их целительные способности. Так, в надписях из Бонна и Кёльна упоминаются Matronae Sanandis, «целительные матроны». Важным аргументом в пользу их роли врачевательниц служит расположение алтарей, многие из которых найдены у дарующих здоровье священных источников. Кроме того, образы матрон перекликаются с другими богинями, сочетавшими плодородие и врачевание. В более поздних скандинавских верованиях черты матрон, возможно, унаследовали дисы — так называли богинь, связанных с судьбой, родами и защитой от болезней. Ученые считают, что дисы совпадают с фигурирующими в Мерзебургском заклинании вещими девами (idisi).
К приведенному выше списку Якоб Гримм добавляет несколько древних богов континентальных германцев, у которых имелись точные скандинавские соответствия либо чьи имена этимологически совпадали. Особое место среди них занимает бог Тиу (известный как Циу или Цио, по Якобу Гримму), который почитался как покровитель воинской доблести, справедливости и закона. Его имя восходит к прагерманскому и индоевропейским корням, от которых происходят имена верховных богов в других культурах, таких как греческий Зевс и римский Юпитер. Это лингвистическое родство позволяет предположить, что в глубокой древности Тиу выполнял функции небесного божества и, возможно, был верховным богом до того, как его роль перешла к Водану. Римский историк Тацит отождествлял германского бога войны с Марсом, подчеркивая его воинственный характер. Однако в отличие от римского аналога Тиу был не только богом битвы, но и защитником правопорядка, покровителем народных собраний (тингов), где вершилось правосудие и заключались клятвы. Эта функция сближает его со скандинавским Тюром, который также считался гарантом договоров и общественного порядка. С усилением культа Одина, вобравшего в себя многие воинственные и магические черты, значение Тиу постепенно уменьшилось, и он стал восприниматься как второстепенное божество. Тем не менее его образ сохранился в рунической традиции: руна Тейваз (Тиваз), названная в его честь, символизировала мужество, победу и духовную силу.
В мифологии континентальных германцев наряду с громовержцами и воинственными богами существовал культ богов плодородия, отвечавших за урожай, благополучие и природные циклы. Одним из таких богов был Фро, которого исследователи, начиная с Якоба Гримма, отождествляют со скандинавским Фрейром, дарующим изобилие, несущим солнечный свет и мужскую силу. Хотя прямых упоминаний о Фро в римских хрониках или средневековых источниках почти не сохранилось, лингвистические параллели, топонимика и фольклорные пережитки позволяют реконструировать его образ и роль в древнегерманском пантеоне. Имя Фро восходит к прагерманскому слову со значением «господин», «владыка», что позволяет предположить высокий статус бога, не только наделенного природными силами, но и следящего за соблюдением социального порядка. Если Водан был богом воинской элиты и магии, а Донар считался защитником простых людей, то Фро воплощал идею мирного процветания, обеспечивая плодородие полей, приплод скота и благополучие рода: «Ветер плодородия, гуляющий среди пшеничных посевов, производил Фро, проезжая на своем вепре»[45], [46]. У Тацита упоминается богиня плодородия и земледелия Нертус (Нерта), но не называется ее мужская ипостась. Якоб Гримм и другие исследователи предполагали, что у нее мог быть божественный супруг, брат или сын, возможно, им был сам Фро. В скандинавской мифологии Фрейр и Фрейя образуют пару, олицетворяющую мужскую и женскую плодовитость, и не исключено, что у континентальных германцев существовала подобная пара — Нерта и Фро.
В древнегерманских верованиях особое место занимал культ богини Нерты, чей образ олицетворял плодородие, сакральный порядок и циклическое обновление. Наиболее раннее упоминание о ритуале поклонения ей встречается у Тацита. Согласно его описанию, германские племена верили в периодическое явление богини среди людей. Ее символом была особая повозка, хранившаяся в священной роще на острове. Этот сакральный объект был укрыт тканями, и лишь жрец имел право прикасаться к нему, определяя момент прибытия божества. Ритуал сопровождался торжественным шествием: повозку, запряженную коровами, провозили по землям общины, что знаменовало наступление священного времени. В этот период прекращались все военные конфликты, оружие прятали, железные предметы замыкали, наступал всеобщий мир. Посещенные богиней места украшались, а племенная община устраивала празднества. После определенного срока жрец возвращал повозку в святилище, после чего проводился ритуал очищения в тайном озере. Водам озера предавались не только сама повозка и покрывала, но и участвовавшие в церемонии рабы. Этот мрачный элемент, вероятно, символизировал идею жертвенного обновления. Якоб Гримм добавляет[47], что «в Швеции таким божеством был Фрей, сын Ньёрда, завешенную повозку которого весной возили по стране, в то время как народ молился и праздновал»[48].