Медленно догорал закат. Солнце уже давно опустилось за горизонт, и ночные сумерки незаметно окутывали землю.
Внизу над речкой Дунайкой поднимался туман. Он рос, как снежный ком, и скоро на двенадцатиметровой террасе стало ощущаться его холодное прикосновение. Из лагеря не доносилось веселых голосов, смеха, песен. Все были заняты сборами к завтрашнему отъезду. Следовало бы идти к костру, давать последние распоряжения перед дорогой, но какая-то неведомая сила удерживала меня на террасе. Как-то непривычно было видеть опустевшие раскопы, в которые медленно вползала ночная мгла. Казалось, совсем недавно на этом месте загорелые парни нивелировали поверхность, расставляли колышки и тянули шпагат. Сельчане долго никак не могли понять, чего хотят эти молодые здоровенные хлопцы, а председатель местного колхоза сокрушался несколько раз, что мы могли бы принести больше пользы у него на сенокосе. Но шли дни, недели. Из недр земли появились сокрытые на большой глубине котлованы древних жилищ. Много раз над раскопом слышалась «Эврика!», свидетельствовавшая о новых интересных находках. Художники делали десятки планов, чтобы потом, при тщательной камеральной обработке, восстановить конструкцию жилищ, быт жителей этого поселения.
И вот работы закончены, завтра мы двинемся на новое место. Но было трудно расставаться с поселением, где несколько тысяч лет назад дымили костры древних жителей этого края. На первых наших отвалах уже успела вырасти трава, но я хорошо помню теплый июньский вечер, когда мы впервые приехали сюда, в село Новопетровку Амурской области, и увидели только что вскрытый карьер вдоль новой дороги. В стенках его Алексей Павлович Окладников неожиданно обнаружил конец острой каменной пластины, а рядом с ней — лезвие другого инструмента, сделанного из того же материала — светло-желтого вулканического туфа. Вулканический туф, как мы давно уже убедились, был излюбленным и лучшим материалом мастеров каменного века на Среднем Амуре. Он вполне заменял им кремень, который на берегах Амура всегда был дефицитным и редкостным минералом.
Началась «охота за плечиками», то есть за уступами стенок древнего жилого углубления. Нужно было нащупать край древнего жилища, осторожно зачистить стенки дома, покинутого его обитателями несколько тысяч лет назад… «Плечики» и в самом деле находились на своем месте — там, где им положено быть, — по краям жилого углубления, вырытого в твердом желтом суглинке каменными мотыгами первобытных строителей. Обнажился под лопатами археологов и пол жилища древних амурцев. Но теперь лопатами копать было уже нечего: здесь годились только ножи, совочки и кисточки.
Раскопки неолитического поселения у с. Новопетровки
Мы увидели пол, остатки костра, горевшего когда-то посредине жилья. И еще желаннее была новая находка: в центре торчал крупный валун, на первый взгляд, самый обыкновенный. Но на его поверхности виднелись какие-то странные углубления и ямки, а местами валун сплошь был покрыт ими — совсем как мельничный жернов. Рядом в изобилии рассыпаны осколки вулканического туфа и готовые поделки: скребочки и проколки, удивительные по тонкости отделки, — настоящие каменные шилья.
Здесь, на этом самом месте, сидел тот искусный и терпеливый мастер, который в совершенстве понимал свой материал — хрупкий и твердый камень, знал его «душу» и мог предвидеть его капризы; ведь одно неудачное движение сводило на нет весь труд мастера. В жилище было немало обломков и заготовок, свидетельствовавших и о том, что не всегда единоборство с камнем заканчивалось победой человека.
Такие жилища-полуземлянки не раз уже встречались археологам на Амуре. Попадались нам и мастерские, где обрабатывался камень людьми неолитической эпохи.
Но здесь необычным было другое. При всем нашем старании мы не нашли ни типичных неолитических наконечников стрел, покрытых мелкими сколами — «ретушью» — с обеих сторон, ни крупных орудий для обработки дерева — топоров, долот и тесел. Похоже, что обитатели этого жилища и не собирались их выделывать. Они выделывали только нуклеусы, с которых снимались превосходные пластины наподобие первой, найденной нами. Десятки, сотни ножевидных осколков лежали на полу жилища. Многие из них, прочные и тонкие, имели настолько острые лезвия, что не требовали никакой дополнительной обработки; у других же лезвие было отделано тонкой ретушью. Они, несомненно, служили вкладными лезвиями для ножей, кинжалов и копий с костяной или деревянной основой. Из тонких пластин выделывались также проколки, разнообразные острия и прочие инструменты.
Орудия труда из неолитического поселения у с. Новопетровки:
1. нуклеус; 2. сверло; 3. нож; 4–5. орнаментированные фрагменты керамики; 6. плечиковая проколка
Пришлось так и назвать эту новую для нас археологическую культуру «новопетровской культурой пластин»!
Жизнь древних людей в районе Новопетровки раскрылась с неожиданной разносторонностью. За первым жилищем найдено было второе, а за ним и другие — целый поселок из десяти жилищ.
Поселок у Новопетровки располагается на древней, сильно размытой террасе, круто спускающейся к долине реки Дунайки. Терраса сложена из светло-желтых супесей, под которыми залегают желто-коричневые суглинки, переходящие в мощные напластования коричневых глин.
Люди каменного века не случайно выбрали именно эту высокую террасу в двух-трех километрах от Амура: ей не грозит разрушительная сила амурских паводков, сильные и частые ветры обдувают мыс и уносят с него полчища гнуса и комаров — этого грозного бича амурских прерий. Верхние отложения террасы — довольно рыхлая супесь — позволяют легко выкопать простейшими каменными и костяными орудиями котлованы для жилищ, дождевая и снеговая воды быстро поглощаются песчаной почвой или стекают вниз, в долину речки Дунайки.
Поселок имел своеобразную и характерную планировку. Жилища располагались на самом краю речной террасы. Поэтому некоторые из них начали уже оплывать вниз под обрыв. Большая часть жилищ ориентирована с запада на восток.
От жилищ сохранились только впущенные в материковый слой песка неглубокие котлованы. Наземные части жилых построек, естественно, не сохранились, и о характере конструкций домов можно судить только по расположению ям от столбиков и очагов. Ямы от столбиков в большинстве случаев встречаются по всему краю котлована. Второй их ряд прослеживается вокруг очага, образуя овал диаметром 1,5–2 метра. Здесь стояли центральные опорные столбы, поддерживавшие крышу.
Жилища первожителей Амура, судя по всему, напоминали полуземлянку. Несмотря на то что котлован сравнительно неглубокий, зимой, во время метелей, он играл немалую роль. Столбики первого ряда, по-видимому, поддерживали земляные стенки котлована и одновременно являлись опорами для внешней рамы, к которой крепились балки перекрытия. Верхние концы этих балок крепились ко второй внутренней раме, опиравшейся на столбы, расположенные вокруг очага.
Снаружи стены и крышу покрывали, должно быть, для большей плотности травой, возможно даже и берестой, и все это тщательно засыпалось землей.
Ни в одном из жилищ мы не обнаружили входа. По-видимому, хозяева пользовались для этого дымовым отверстием. У народов, населяющих берега Амура и весь Северо-Восток, дымовое отверстие долгое время служило одновременно и входом в жилище.
Так, например, на языке нивхов понятие «войти в дом» передается словом «спуститься», а «выйти» — словом «подняться». У них, по словам Л. Я. Штернберга, во время медвежьего праздника существовал обряд внесения и вынесения медвежьего мяса и костей через дымовое отверстие: «Когда оживают из тьмы тысячелетий отдаленнейшие отголоски глубочайшей древности, когда с благоговейной строгостью соблюдается ритуал, не изменившийся в течение десятков веков, снова возрождается и воспоминание о дымовом отверстии, заменившем дверь. Именно через это отверстие по специально вставленному шесту спускались в юрту со шкурой и мясом убитого медведя. И тем же путем выносили из юрты все ритуальные принадлежности, а также кости медведя для похорон в медвежьем срубе».
В целом жилища, раскопанные в Новопетровском поселении, близки по конструкции и внутреннему устройству к жилищам народов, населяющих низовья Амура. Так, например, наиболее древним видом жилища у нивхов была полуземлянка — «то-рыв».
По описанию советского этнографа — нивха по национальности — Ч. М. Таксами, «то-рыв» снаружи имела сферическую форму, наподобие небольшого земляного бугра. Зимой, занесенная снегом, она представлялась «снежным холмом с верхушкой, почерневшей от проходящего сквозь него дыма».
Центром жизни такой полуземлянки, в том числе и новопетровской, являлся очаг. Именно в этом месте мы и смогли собрать комплекс находок, ярко характеризующих быт древних приамурских племен. В одном жилище на полу оказалась груда плоских галек с выбоинами по краям. Может быть, рыбак сушил свою сеть, и она так и «осталась» у очага. В другом жилище мы раскопали «клад» — настоящее сокровище древнего мастера в виде тщательно запрятанных в землю лучших ядрищ-нуклеусов. Такие же «клады» — запасы сырья — хранились в других жилищах. Обнаружили мы также почти целый глиняный сосуд: значит, первобытные «новопетровцы» знали уже гончарство. В их быту употреблялись плоскодонные глиняные сосуды, украшенные только одним налепным валиком.
Новые находки подтверждали: на Среднем Амуре в четвертом-пятом тысячелетии до н. э., то есть 6–7 тыс. лет назад, существовал мир очень своеобразной культуры местных племен. Они жили иначе, чем племена других областей Азии. Это был мир оседлых людей, живших, в отличие от бродячих прибайкальских соседей и аборигенов Монголии, в прочных постоянных жилищах типа полуземлянок.
Экономической основой оседлого образа жизни племен, обитавших в бассейне Амура, служило, так же как в Приморье, рыболовство. О большом значении его в хозяйстве «новопетровцев» свидетельствуют грузила, встречающиеся на поселении в большом количестве. Количество найденных здесь грузил, их размеры позволяют говорить о наличии у «новопетровцев» сетей как одного из основных орудий рыболовства того времени. В Прибайкалье рыболовная сеть тоже появляется в неолите. Сети изготовлялись, по-видимому, из крапивы. И. А. Лопатин писал, что нанайцы «веревки и нитки для рыболовства изготовляли сами. Не только где-нибудь в отдаленных от русских селений стойбищах, но даже в непосредственной близости города, до того это производство стоит у них на значительной высоте и качество веревок вполне отвечает требованиям.
Материалом для изготовления веревок служит не лен и конопля, которых гольды (нанайцы. — А. Д.) совершенно не знают, а дикая крапива. Осенью гольдячки ножом срезают уже засохшую крапиву и складывают в кучки сушить. Зимой же или весною на досуге гольдячки или старики выбирают из сухих стебельков крапивы волокна. Для этого стебелек с вершинки надламывают и раздирают вдоль на две части, а потом ловким движением пальцев ухватывают и выдирают волокна… Уже изготовленные нити и тонкие веревки гольды варят для мягкости в воде, а только что связанные рыболовные сети мочат в свежей крови убитых зверей. Кровь впитывается в нитки и делает их хотя и не очень гибкими, но зато прочными и предохраняет их от гниения».
Подобные же способы изготовления из крапивы нитей и плетения из них сетей применяли, по-видимому, и обитатели Новопетровского поселения. Крапива на Среднем и Нижнем Амуре являлась единственным возможным пригодным материалом для этих целей, так как ни дикого льна, ни конопли здесь не произрастает. Интересно, что исследователей XVIII–XIX веков поражало следующее обстоятельство: у многих народов Сибири и Дальнего Востока сети, изготовленные из крапивы, долгое время конкурировали с привозными русскими текстильными.
О размерах сетей «новопетровцев» можно судить по грузилам. Наряду с обыкновенными небольшими гальками с выемками, предназначавшимися для небольших сетей, при раскопках поселения встречено несколько массивных грузил весом до 3–4 килограммов. В верхней своей части они имели специальное отверстие для крепления и, возможно, употреблялись для невода.
Из крапивы «новопетровцы» могли вязать и ловушки типа вентеря. Летом и весной, особенно во время спада воды, можно видеть, как нанайцы ставят такие ловушки в руслах небольших ручьев. Рыба, скатывающаяся в Амур, попадает в них в большом количестве.
Несмотря на то что на поселении не было обнаружено крючков, они, по-видимому, также применялись для ловли рыбы в весеннее и летнее время. Подледный лов широко распространен у жителей Амура и до настоящего времени. Но рыболовство зимой носило, по всей вероятности, эпизодический характер.
Кроме рыбной ловли, обитатели Новопетровского поселения занимались, несомненно, охотой и собирательством, но в значительно меньшей степени, чем соседние племена Якутии и Прибайкалья.
Откуда же взялись племена этой своеобразной и оригинальной культуры пластин?
Как уже говорилось, в мезолите на Дальнем Востоке происходит складывание двух традиций в обработке камня — галечной и пластинчатой, представленных осиповской и устиновской культурами. Сравнение каменного инвентаря новопетровской и устиновской культур убеждает нас в их несомненных генетических связях. Племена устиновской культуры жили в Приамурье очень продолжительное время. В раннем неолите они перешли к оседлому образу жизни, научились лепить керамику и шлифовать камень. Одно из их поселений и было раскопано у села Новопетровки. Такие же поселения известны и в других местах Приамурья. Обитатели их были настоящими мастерами по обработке камня. Но в это время в Среднем Приамурье обитали племена и иного образа жизни.
Осиповская мезолитическая культура была открыта более тридцати лет назад. Но долгое время археологам не удавалось проследить ее памятники в других местах на Нижнем Амуре, кроме района Хабаровска.
Прошло много лет, но все попытки решить эту загадку были напрасны. Куда же могли деться племена, населявшие эту территорию 8–10 тыс. лет назад? Не могли же они исчезнуть бесследно?
В 1961 году небольшая баржа, на которой археологи спускались по реке Зее, пристала в устье реки Громатухи. Долина речки глубоко врезалась в коренной берег. Слева возвышался скалистый мыс пирамидальной формы, круто обрывающийся к Зее. Справа поднимались обнажения скалистого мыса, к которому примыкала небольшая, отчетливо выраженная площадка, по-видимому, остаток старой надпойменной террасы.
Каково же было удивление археологов, когда у подножия террасы они нашли каменные наконечники стрел и копий, ножи. Пришлось подняться на террасу и применить давно испытанный в таких случаях способ: заложить несколько шурфов. В первых же шурфах обнаружились признаки древнего поселения. Место для него люди выбрали весьма удачно. Устье речки богато и сейчас рыбой, несомненно, поблизости водились и звери, на которых охотились обитатели поселка. Правый мыс на протяжении почти всего дня и, что особенно важно, в утренние часы залит солнечным светом. С него открывается хороший обзор окрестностей. Археологи зачистили обрез. Сразу же под дерном залегал культурный слой в светло-коричневой супеси. Но ниже этого слоя лежало еще два слоя, отличавшихся от первого по цвету, и в каждом из них встречались каменные орудия. Поселение оказалось трехслойным.
Культурный слой поселения на р. Громатухе
При раскопках, продолженных затем в 1965 и 1966 годах, удалось выяснить, что все три слоя насыщены находками, в которых наблюдается единство форм и техники обработки изделий из камня и приемов в орнаментации сосудов.
Во всех трех слоях найдена и керамика. Наиболее распространен орнамент, нанесенный колотушкой, обмотанной травой или грубой тканью, а также орнамент из различных ромбических, прямоугольных и округлых вдавлений, расположенных опоясывающими сосуды рядами. Встречаются также гребенчато-пунктирный орнамент, нанесенный подвижным зубчатым колесиком, налепной рассеченный валик, различного рода комбинации из прочерченных линий.
Во втором и третьем слоях обнаружены очаги и небольшие хозяйственные ямы. Изделия из камня в этих слоях концентрировались, в основном, вокруг очажных пятен. Если сравнить формы каменных орудий и технику изготовления их на этом поселении и в новопетровской культуре пластин, то сразу же заметен резкий контраст. Это разные культуры, представляющие разные этнические группы древнего населения. В то же время между памятниками на Громатухе и памятниками осиповской культуры наблюдается известное единство. Одинаковы на этих поселениях и наконечники копий и дротиков и мелкие орудия: наконечники стрел, проколки, скребки для обработки шкур животных, резцы, тесловидно-скребловидные инструменты.
Единственно новое, что появилось у «громатухинцев», в отличие от племен осиповской культуры, — керамика. По-видимому, эти две культуры отделяет какой-то промежуток времени, в течение которого люди научились выделывать глиняную посуду и украшать ее разнообразным орнаментом. «Громатухинцы» были потомками племен, некогда живших на высоких холмах по берегу Амура. Потому на Нижнем Амуре и не найдено больше поселений этого типа, что люди ушли из этого района в бассейн Зеи и Среднего Амура.
Поселение на Громатухе отличаются от поселений новопетровской культуры не только формами орудий, но и образом жизни. Если при раскопках неолитических поселений у села Новопетровки обнаружены полуподземные дома, в которых жили большие семьи в течение продолжительного времени, то здесь найдены только очаги, сложенные из крупных речных галек. Эти очаги находились, по-видимому, в легких переносных жилищах типа чумов. Обитатели поселения в устье Громатухи вели, в таком случае, кочевой или полукочевой образ жизни, останавливаясь на продолжительное время только в местах, богатых зверем или дичью. Точно так же кочевали с места на место в течение тысячелетий неолитические охотники прибайкальской тайги.
Орудия труда из неолитического поселения на р. Громатухе:
1. тесловидно-скребловидный инструмент
Это объясняется иной, чем у «новопетровцев», экономической основой хозяйства. Если «новопетровцы» занимались, в основном, рыболовством, то «громатухинцы» — охотой. Рыболовство временно, по каким-то причинам, утратило свое значение. На поселении не обнаружено грузил, характерных для неолитического поселения у Новопетровки. Это говорит о том, что значение рыболовства у «громатухинцев» было сведено, судя по всему, до минимума.
У «громатухинцев» появляются и новые формы каменных орудий, которых нет в новопетровской культуре. Это, прежде всего, крупные лавролистные и полулунные ножи-кинжалы и наконечники копий, характерные для неолита Восточной Сибири. Рабочее лезвие этих орудий оббито широкими сколами и дополнительно обработано мелкой ретушью. Больших размеров ножи и наконечники копий свидетельствуют о том, что основным объектом охоты становится крупный зверь: лось, медведь, изюбр. На промысле использовались самострелы, ловушки, петли.
Орудия труда из неолитического поселения на р. Громатухе:
2–3. керамика; 4–5. нуклеусы; 6. концевой скребок
Орочи, например, еще недавно настораживали самострел на медведя следующим образом. По обе стороны звериной тропы устанавливали загородку. Посредине тропы вбивали колышек, к которому привязывали нить, свободный конец ее, в виде петли, накидывали на спусковой крючок; сбоку от тропы вбивали два кола, расположенные на небольшом расстоянии друг от друга, в одну линию. Сверху в развилки их клали станину самострела, на которую накладывали древко стрелы с наконечником. Для сгибания луковища применяли упорную палку. На мелких животных самострелы настораживались почти таким же образом, но в древко вставлялся меньший наконечник и слабее сгибалось луковище.
Орудия труда из неолитического поселения на р. Громатухе:
1. нож-кинжал; 2. наконечник копья; 3. наконечник дротика; 4. нож-скобель
Наряду с самострелами могли применяться и ловушки в виде глубоких ям с вбитым на дне острым колом. На мелких животных настораживались ловушки давящего типа.
У нас пока нет фактов о наличии лыж у племен, населявших Приамурье в каменном веке. Но многие ученые считают, что в Сибири лыжи появились в неолите. Поэтому можно предполагать, что и древние «громатухинцы» зимой передвигались на лыжах.
Охота на лыжах, как правило, дает большой эффект. Зверям по свежему, глубокому снегу бежать трудно, а охотник хорошо видит следы, и ему не стоит особого труда догнать жертву. Кроме крупных зверей, обитатели Громатухинского поселения промышляли также мелких животных и дичь.
Бассейн Амура еще в XIX веке был краем непуганых птиц. Охота на них не требовала особых приспособлений, кроме хорошей, в некоторых случаях, маскировки. Для охоты применялись луки, дротики, силки. Обитатели Громатухинского поселения имели, по-видимому, луки такого же типа, что и неолитические племена Забайкалья и Прибайкалья, то есть усиленного типа. Костяная обкладка лука на поселениях громатухинской культуры не сохранилась по той причине, что супеси, перекрывающие заполнение жилища, достаточно хорошо пропускают влагу и воздух.
Водоплавающую птицу неолитические племена ловили при помощи силков. В этнографии этот способ отражен довольно подробно.
Тунгусы, живущие у дельты Лены, протягивают силки поперек оврагов, часто посещаемых дикими гусями, и дети и женщины загоняют в них птиц. Еще недавно в Сибири силки ставили даже под водой, чтобы ловить за шею лебедей, выкапывавших корни водяных растений.
Некоторые народы применяли силки и для ловли ценных хищных зверей. И. А. Лопатин писал, что нанайцы ловили соболя на петли из волосяных веревок: «Для того чтобы зверек не перегрыз петли и вскоре после попадания не вырвался из нее, гольды привязывают такую петлю к верхушке силою нагнутого дерева. Для этой цели нагибают растущее вблизи тропинки дерево и закрепляют его приблизительно так же как тетиву на курок лука-самострела. Когда соболь попадает в петлю головою, то он сильно дернет, и от этого наклонное дерево сорвется с зацепки и с силою выпрямится; от этого пойманный соболь окажется подвешенным на выпрямившемся дереве и, конечно, в несколько мгновений будет удавлен до смерти». Силки, таким образом, являются универсальным орудием для охоты как на птиц, так и на мелких животных. В силу многих причин еще не найдены силки, относящиеся к неолитическому времени. Только в Северной Швеции обнаружены силки позднего бронзового века.
Промысел крупного зверя требовал от неолитического охотника большой сноровки, отличного знания тайги, умения перехитрить зверя. Несомненно, что эти качества прививались охотникам с раннего возраста. У орочей, например, В. Г. Ларькиным описан обряд посвящения в охотники, корни которого, несомненно, уходят в эпоху каменного века. Как только юноше исполнялось 14 лет, отец давал сыну лук и семь стрел. Подросток отправлялся в тайгу и не возвращался до тех пор, пока не убивал кабаргу или не подстреливал подсвинка. Успешно выполнив первое задание, сын возвращался домой и получал от отца уже девять стрел и копье. На этот раз «кандидат» в охотники обязан был убить сохатого или медведя, и в случае удачи юноша должен был принести домой голову убитого зверя. Через три дня после возвращения сына с охоты отец устраивал торжество, на которое приглашал всех родственников, а также всех соседей по стойбищу. На следующий день начинались спортивные игры: стрельба из лука, метание копья, остроги по движущимся целям, фехтование на палках, борьба. Во всех этих состязаниях обязательно должен был участвовать молодой охотник. По окончании празднества присутствовавшие гости дарили юному охотнику ножи, наконечники стрел, остроги, копья, лыжи и лыжные палки, а отец — лук и полный колчан со стрелами. После этого юноша становился полноправным членом охотничьего коллектива.
Летом и осенью женщины и дети Громатухинского поселения занимались, по-видимому, собирательством. В лесу в это время года много грибов, ягод, орехов.
В Приамурье уже известно около двадцати поселений громатухинской культуры, и с каждым годом их число увеличивается.
Будучи как-то проездом в Чите, я зашел к своему другу Игорю Ивановичу Кириллову, преподавателю Читинского пединститута. Он уже несколько лет исследует неолитические памятники в Забайкалье и нашел очень много интересного. Его небольшая квартира была завалена пакетами с коллекциями. Просматривая находки, мы развернули сверток с тесловидно-скребловидными инструментами и лавролистными наконечниками копий.
— А не с Громатухинского ли поселения этот материал? — спросил я его.
— Да, с Громатухинского, — спокойно ответил Игорь Иванович. — Но только эта Громатуха наша — забайкальская.
Это было в самом деле какое-то удивительное совпадение. Мало того, что древние племена Приамурья дошли до Забайкалья, но одно из них жило тоже на речке Громатухе. За последние годы ряд поселений этой культуры найден и раскопан на реке Ононе и в других местах Забайкалья.
В двадцатых — тридцатых годах в Маньчжурии русскими исследователями А. С. Лукашкиным, В. В. Поносовым, М. К. Яковлевым и другими был открыт ряд памятников, тоже близких к громатухинской культуре. Племена Среднего Приамурья 5–6 тыс. лет назад оказали, следовательно, большое влияние на формирование неолитических культур Верхнего Амура, Забайкалья и Маньчжурии. Возможно, в это время происходило складывание большой этнической общности охотников и рыболовов, ядром которой были приамурские племена.
В то время, когда выше Хабаровска по Амуру и Зее жили племена новопетровской и громатухинской культур, ниже начинался мир нижнеамурских племен, далеких предков нанайцев и ульчей. Эти древние народы, жившие в низовьях Амура 5–6 тыс. лет назад, оставили глубокий след во всей дальнейшей истории и культуре народов Амура.
Из Хабаровского краеведческого музея в Ленинградское отделение Института археологии на имя А. П. Окладникова пришла посылка. Директор музея Всеволод Петрович Сысоев прислал своему старому другу коллекцию каменных орудий и керамики, найденных им на территории старого нанайского села Кондон. Развернув драгоценный сверток, ученый сразу же обратил внимание на прекрасно отшлифованные топоры из светло-зеленого нефрита и на керамику, украшенную затейливым спиральным орнаментом.
Что-то подобное он видел еще в 1935 году на острове Сучу, что в низовьях Амура. В том памятном году молодые археологи открыли на острове древний поселок. От самих жилищ, конечно, уже ничего не осталось, они были разрушены временем, но глубина заплывших котлованов достигала трех-четырех метров, а диаметр западин — не менее десяти. В древности это были большие помещения, в которых жило несколько семей. В одном из таких жилищ археологи обнаружили сосуды, украшенные спиральным узором, напоминающим кондонский орнамент.
Память подсказала ученому, что в Эрмитаже, в фондах, хранится коллекция этнографа Э. Р. Шнайдера, тоже собранная им в Кондоне. Алексей Павлович немедленно отправился в Эрмитаж. Каменные орудия, так же как и присланные В. П. Сысоевым, поразили его совершенством обработки, а богатый орнамент сосудов совершенно его очаровал. «Надо копать», — решил профессор.
И через некоторое время в Кондон выехал отряд археологов под его руководством. Кондон — большое нанайское село, привольно раскинувшееся на берегу быстрой речки Девятки. Кругом, на многие километры, — бескрайная тайга, мари и топи. Само село защищено с севера горами, и зимой они являются прекрасным барьером для холодных ветров. На левом берегу реки стоит высокая обрывистая скала. В старинной нанайской легенде рассказывается, что один охотник из рода Самар долго гнал раненого оленя. Он зашел уже так далеко, что не знал, как найти дорогу обратно. Кругом шумела тайга, солнце еле-еле проглядывало сквозь стену деревьев. И вдруг он вышел на эту скалу, и перед ним раскрылась чудесная, залитая солнцем долина. На полюбившееся ему место охотник привел своих родственников. Так возник здесь этот поселок. И действительно, в селе — все Самары, люди приветливые и дружные, оказавшие нам во время раскопок неоценимую помощь.
Древний поселок каменного века располагается в центре нынешнего Кондона, на берегу холодного и прозрачного ручья. Раскопки здесь велись в течение нескольких лет. Было вскрыто около десяти жилищ, поведавших ученым много нового о жизни, быте и культуре прежних властителей этих мест.
Жилища на поселении примыкали почти вплотную друг к другу. Они не образовывали улицы и были расположены как соты в улье. При строительстве их вначале выкапывался котлован глубиной до 1–1,5 метра и площадью до 100 и более кв. метров. Землю рыли при помощи каменных мотыг и вытаскивали, по-видимому, корзинами, сплетенными из прутьев. У стен котлована ставились на расстоянии до полуметра друг от друга столбы, которые строители оплетали ивовыми прутьями и потом обмазывали глиной. Этот ряд столбов служил также опорами для нижних концов бревен перекрытия. Верхние концы перекрытия укладывались на округлую или четырехугольную раму, опиравшуюся на столбы, вкопанные вокруг очага в центре жилища. От очага осталась большая яма в виде прямоугольника длиной до полутора метров и шириной около 30 сантиметров, заполненная золой и мелкими угольками. Вокруг ямы сооружалась деревянная рама, которая с внутренней стороны обмазывалась глиной, чтобы дерево не загоралось. Очаг, так же как и в новопетровских жилищах, играл в жизни «кондонцев» большую роль: на нем варилась пища, у очага велись беседы во время долгих зимних вечеров.
Как в заполнении котлована, так и на полу, в особенности на дне ямы и около стен, рассеяны были многочисленные каменные изделия и обломки сосудов. Костей животных и костяных изделий не было, за исключением мелких пережженных фрагментов. Кость в неолите Амура из-за влажности и рыхлости песчаного грунта вообще сохраняется плохо. Зато в Кондоне найдено множество совершенно целых или раздавленных землей, но все же сохранивших свою первоначальную форму глиняных сосудов. Одни из них лежат на боку, другие стоят вертикально, третьи перевернуты кверху дном. В одном из жилищ оказалось три вставленных друг в друга сосуда.
В распределении каменных изделий наблюдается иногда определенная закономерность. Кремневые отщепы лежат целыми скоплениями в том месте, где производилась выделка каменных орудий, — в своего рода «мастерских». У стен одного из кондонских жилищ уцелела кучка пластинчатых наконечников стрел из кремня, плотно сложенных вместе и обращенных остриями в одном направлении. Стрелы лежали, должно быть, связкой или в колчане. Древки их сгнили, а наконечники сохранили свое первоначальное положение.
Изделия из камня поражают удивительно тщательной отделкой. Ножи и наконечники копий с поистине ювелирной тонкостью выструганы тончайшей ретушью. Большие массивные топоры, употреблявшиеся для рубки деревьев, строительства лодок и других хозяйственных целей, зашлифованы и отполированы до блеска. Наконечники стрел, проколки, скребочки и другой мелкий каменный инвентарь отделаны особенно искусно. Каменные орудия обрабатывались отбойниками и отжимниками на особых подставках из крупных галек или массивных плит песчаника.
Отбойники — удлиненные овальные гальки, на одном, а иногда и на обоих концах которых имеются выбоины, получившиеся в результате сильных, резких ударов о желваки. Они служили для первичной черновой оббивки изделий, при их помощи орудиям труда придавалась желательная форма. А дальнейшая отделка ретушью — выстругивание — производилась отжимниками — прочными длинными остриями из кости или удлиненными овальными гальками с приостренным концом. Часто у многих древних племен в качестве отжимников употреблялся рог животных.
Известный американский этнограф В. Холмс писал, что «возможность обработать камень техникой отжима непосвященными принимается с недоверием, а утверждение об употреблении для этого костяных орудий кажется настолько невероятным, что вообще остается за пределами веры читателя». Но в этнографии имеется очень много примеров большого искусства в обращении с камнем. По наблюдениям Д. Снайдера, индейцы в районе Эльдорадо тратили на изготовление наконечника стрелы, включая закрепление его в древко, не более 20 минут.
Испанец Торквемада с изумлением писал, что ацтекские мастера обрабатывали твердый, как стекло, обсидиан с такой легкостью и точностью, как будто это была брюква, которую они резали металлическим ножом. На его глазах ацтекский мастер сделал за короткий срок 10 обсидиановых ножей.
Недавно весь мир облетела весть о том, что профессор Мельбурнского университета Дональд Томсон в неприступных пустынях Австралии отыскал первобытное племя биндибу. Однажды Томсон наблюдал, как охотник племени биндибу оттачивал собственными зубами лезвие каменного топора, «откусывая чешуйки камня по краю орудия и сплевывая их одну за другой так, что они падали на песок подобно снежинкам».
Неолитические мастера Амура также обрабатывали орудия труда с изумительной легкостью и изяществом. Это достигалось благодаря великолепному знанию свойств камня, а также тысячелетнему опыту, который вырабатывался в человеческом коллективе и передавался от поколения к поколению. Некоторые изделия, особенно совершенные по отделке, применялись, по-видимому, для различных ритуальных целей. Так, в Кондоне и на некоторых других поселениях, относящихся к этой культуре, найдены совершенные по обработке топоры из нефрита. Отдельные наконечники стрел изготовлены с таким мастерством, что в поперечном сечении они не толще одного-двух миллиметров при длине в пять-шесть сантиметров. Такие наконечники стрел при неосторожном обращении ломались и для охоты употребляться, конечно, не могли; для этого использовались массивные и более надежные наконечники. Нефритовые топоры, безусловно, очень ценились и употреблялись по своему прямому назначению, по-видимому, очень редко. Материал для их изготовления привозился из Забайкалья или из Северной Маньчжурии. В южной части Советского Дальнего Востока месторождений нефрита пока не выявлено.
Из нефрита выделывали не только топоры, но и различные украшения, а также блесны. Последние вырезаны из минерала нежного беловатого цвета со светло-зелеными прожилками.
Для экономики народов, обитавших на Нижнем Амуре, особенно большое значение имел массовый ход рыбы во время нереста.
Правда, как это ни странно на первый взгляд, но в инвентаре неолитических поселений на Амуре нет такого изобилия рыболовных орудий, как скажем, в неолите Прибайкалья, — например, крючков для ловли рыбы или наконечников гарпунов.
Отсутствие подобных средств ловли рыбы объясняется, во-первых, тем, что крючки и гарпуны выделывались, как правило, из кости или даже из дерева — материалов, бесследно разрушившихся в условиях влажного амурского климата. Не найдено на Амуре пока и неолитических погребений, а именно в них-то встречены в Прибайкалье гарпуны и крючковая снасть.
Тем не менее в неолите Амура есть все же как прямые, так и косвенные данные, по которым можно судить о характере орудий рыбной ловли и способах рыболовного промысла.
Среди крупных каменных орудий на Амуре часто встречаются просверленные круглые камни, палицы или кастеты из вулканических пород. Они предназначались, по разъяснению стариков ульчей и нивхов, для умерщвления раненных ударом гарпуна, пойманных в сеть или на крючок громадных рыб — осетров и калуг.
Характерны для нижнеамурского неолита и крупные грузила с желобками или с отверстием на одном конце — для крепления к сети. Такие большие гиревидные грузила употреблялись для оснащения как сети, так и крупного невода на больших реках.
Изобилие рубящих орудий позволяло рыболовам строить разнообразные ловушки, заколы, а также долбленые лодки. В Кондоне найдены многочисленные узкие и длинные овальные гальки с присмоленными до сплошной черноты концами. Ими могли проваривать березовым варом швы шитых легких лодок-берестянок.
Орудия труда из неолитических поселений Нижнего Амура:
1. керамика с орнаментом «амурская плетенка»; 2. тесло; 3–5. блесна; 6. грузило; 7. наконечник стрелы; 8. скребок
Особенно важно, что почти все способы ловли рыбы были коллективные. В промысле участвовали десятки людей, а может быть и вся община, потому что одна семья не в состоянии изготовить большой невод и ставить его на больших реках. Само собой разумеется, коллективный лов рыбы, особенно во время нереста, должен быть несравнимо продуктивнее, чем индивидуальная добыча рыбы в мелких таежных речках при помощи удочки или гарпуна. Племена Нижнего Амура были настоящими ихтиофагами. Рыба не только кормила их, но и одевала. Из рыбьих шкурок аборигены Нижнего Амура шили себе одежду и обувь. Приспосабливаясь к великой реке, они изобрели и блесну, и лодку-берестянку.
Во многих странах Европы в течение ряда лет демонстрировалась выставка «Археология СССР». С рекламных щитов ее задумчиво и загадочно смотрела маска-личина с амурских берегов. В Швейцарии издана почтовая открытка с этим изображением, газета «Унита» поместила его на одной из своих страниц…
Более века назад, в 1854–1856 годах, академик Л. И. Шренк собрал коллекцию различных предметов изобразительного искусства малых народов Амура, глубоко поразившего ученого. Он был удивлен, что у малых народностей, затерянных на крайнем Востоке, существует такое высокое чувство прекрасного, выразившееся в орнаменте на одежде, обуви, изделиях из бересты, дерева, кости. Л. И. Шренк обратил также внимание на часто встречающиеся «изображения человеческого лица». Но выполнены они были в стилизованной манере, напоминали скорее всего маски, и от них веяло какой-то грозной силой. Очень часто личины вычерчивались как бы одной непрерывно раскручивающейся спиралью. Тогда же ученый подметил, «что вкус к орнаментике и развитие ее в Амурском крае… возрастает по мере удаления от китайцев…» Позднее, в 1898–1899 годах на Амуре работал крупный американский ученый Б. Лауфер, участник Тихоокеанской экспедиции Д. Джезупа. Внимание Б. Лауфера также привлекло богатое по содержанию и оригинальное по исполнению искусство амурских народов. Но, в отличие от Л. И. Шренка, истоки этого искусства он видел в Китае.
Оба крупных ученых пользовались, по существу, одними и теми же источниками, но пришли к совершенно противоположным выводам. Кто же прав?
«…В начале Света жили три человека: Шанвай, Шанкоа, Шанка. И было три лебедя-ныряльщика.
Однажды послали люди трех лебедей-ныряльщиков на дно реки достать для Земли камней и песка. Птицы нырнули. Семь дней были под водой. Вышли, смотрят: Земля ковром цветет, в реке Амур рыба плывет, тогда три человека сделали человека по имени Кадо и женщину Джулчу. Потом деву по имени Мамилчжи. Народ размножился и занял всю землю по Амуру.
Кадо сказал: „Есть три солнца на небе. Жить слишком горячо. Я хочу застрелить два солнца!“ И он пошел к восходу. Вырыл яму, спрятался в ней. Увидел, как взошло первое солнце, и застрелил его. Выстрелил во второе солнце, но мимо. Третье — убил. Одно среднее осталось.
Вода кипела — горой стала. Гора кипела — рекой стала. А пока камни не остыли, Мамилчжи нарисовала на них птиц и зверей. Потом камни стали твердыми…»
Так вечным памятником о великих делах первого охотника остались древние рисунки, застывшие на гранитных валунах и скалах у нанайского села Сикачи-Алян.
В этой нанайской легенде сделана попытка объяснить происхождение «писаных» камней, как их называют в народе, или петроглифов.
Скалы, подмытые водами Амура, рухнули вниз, и «писаные» камни лежат на берегу. Некоторые из них можно увидеть только весной и осенью, когда падает уровень воды, и седой Амур на некоторое время отдает их в распоряжение археолога. На камнях в Сикачи-Аляне выбиты самые различные изображения.
Особенно поразительны антропоморфные маски-личины. Широкая верхняя часть, огромные круглые глаза, раскрытая пасть с двумя рядами больших острых зубов и непропорционально узкий округлый подбородок — все это создает устрашающую картину. В верхней части некоторые маски окружены ореолом расходящихся лучей.
На одном камне изображены две антропоморфные маски-личины — одна под другой. Глядя на них, удивляешься, с какой выразительностью древний мастер смог передать чувства, одолевавшие его душу.
Общий вид писаниц у с. Сикачи-Алян
Изображение свиньи
Личина
Изображение лося
Личина на сосуде
Память подсказывает: узоры на одежде, обуви нанайцев и ульчей Нижнего Амура очень похожи на эти изображения. Рядом с личинами на скалах выбиты фигуры лосей, оленей и других животных и птиц. С поистине воздушной легкостью подчеркнуты первобытным мастером гордый развал рогов, стремительность бега и спокойствие отдыха диких животных.
Среди изображений зверей особенно поражает экспрессией и тонкостью исполнения образ могучего лося, выбитый на большом камне: продолговатое туловище, еле заметные ноги, длинная шея и маленькая голова с роскошными рогами — все это дышит готовностью к бегу. Посредине туловища выбито несколько концентрических кругов — знаков, отождествляемых с солнцем. Это не просто лось, а лось небесный, живущий в легендах и преданиях многих народов тайги и тундры, возлагавших на него свои надежды на благополучие, обилие стад и хорошую охоту.
Несомненный культовый смысл имели маски-личины. Эти изображения напоминают лицо-маску Великого духа Афви гвинейских племен тома. Легенды рассказывают, что дух Афви пожирал юношей, чтобы отрыгнуть их смелыми мужчинами, полноправными членами охотничьего коллектива. Женщины и все непосвященные, хоть раз увидевшие изображение Афви, должны были умереть.
Не потому ли изображения в Сикачи-Аляне находятся на берегу Амура в месте, окруженном густым лесом?
Конечно, сейчас трудно точно установить, какое значение имело каждое из этих изображений, но одно остается несомненным: все фигуры выбиты очень талантливой рукой мастера.
Но когда? Легенды рассказывают, что это было очень давно, в незапамятные времена, когда на небе пылали три солнца и на земле жили три мифических существа…
В жизни встречается не так много дней, события которых мы ясно и отчетливо запоминаем на всю жизнь. Пятое сентября 1964 года было для меня одной из таких дат…
Моросил легкий дождь, земля уже успела раскиснуть, и мы медленно пробирались вдоль берега Амура, скользя на крутых уступах. Накануне А. П. Окладников, В. И. Жалковский — художник, неизменный спутник многих археологических экспедиций, и я приехали в село Вознесенское. Было еще светло, и мы решили осмотреть берега Амура в надежде найти что-нибудь интересное.
Прошло уже часа два-три, мы успели вымокнуть и хотели поворачивать обратно, но Алексей Павлович предложил осмотреть еще высокий берег на излучине Амура, неподалеку от нанайского села Хунгари. Мы направились туда. И вскоре последовали ошеломляющие открытия. Мы находили то большой, хорошо зашлифованный топор, то прекрасно отретушированный нож или наконечник стрелы из прозрачного халцедона. Вскоре все забыли о дожде, началась увлекательная «охота». Как бы вернувшись в детство, мы удивленно и радостно кричали: «Эврика! А у меня копье… скребок…»
И вдруг мой взгляд упал на большой фрагмент керамики. Когда я поднял его и вытер налипшую грязь, то вначале не поверил своим глазам. Черепок был покрыт яркой малиновой краской, и на нем виднелся какой-то непонятный орнамент. Не знаю, то ли вид был у меня не совсем обычный, то ли я закричал громче, чем следовало, но Алексей Павлович сразу же очутился около меня. Скоро мы нашли еще несколько таких же черепков, покрытых краской и орнаментом.
На следующий день мы вооружились лопатами и ножами и стали осторожно, слой за слоем, зачищать это место.
Прошло несколько дней. Утром мы отправлялись на берег Амура, а вечером возвращались в школу, где остановились, и все «колдовали» над черепками, пытаясь их сложить в единый сосуд. И вот однажды совсем неожиданно мы собрали маску-личину.
Сердцевидный мягкий овал лица, глубокий вырез рта и чуть выпуклые губы; глаза — непропорционально большие, в виде двух реторт. Очень осторожно выдавлен нос, так что трудно сказать, где он начинается. Вся поверхность лица, за исключением глаз, покрыта мелким сетчатым орнаментом. Рядом с лицом — какие-то изображения в виде лап с когтями. Личина изваяна в верхней части — у венчика — большого, слабо профилированного сосуда.
Позднее удалось найти еще одно изображение меньших размеров, глаза которого обозначены глубоко прочерченными кругами и которое напоминает человеческое лицо. В нем больше мягкости и очарования. Первое же изображение приближается к сикачи-алянским маскам-личинам. От него веет каким-то холодом и угрозой.
Жаль, что Амур похитил часть этого удивительного сосуда. Несмотря на самые тщательные поиски, нам удалось собрать только его фрагменты, из которых трудно вылепить единое целое. Но вполне возможно, что первая маска-личина, находящаяся в верхней части сосуда у венчика, — какое-то верховное божество. Несколько ниже с двух сторон (нами найдена еще половина личины, аналогичная второму изображению) нарисованы два его помощника. А вокруг них орнамент из кружочков, спиралей, волнистых линий…
В Японии в каменном веке — в культуре дзёмон — известны антропоморфные скульптуры, принимавшиеся некоторыми популяризаторами за изображения… космонавтов. Они имеют, хоть и отдаленное, сходство с личинами села Вознесенского.
При раскопках этого поселения были найдены обычные для Нижнего Амура сосуды, украшенные спиральным орнаментом и амурской плетенкой. Люди жили на этом месте в одно и то же время, что и в неолитическом поселении у села Кондон. Здесь найдены такие же, как в Кондоне, каменные топоры, копья, наконечники стрел, обнаружено много древней посуды, украшенной затейливым резным орнаментом. Но наиболее часто сосуды украшались спиралью. Нередко, прежде чем прочертить спираль, древние художники покрывали сосуды мелкими оттисками штампа в виде гребенки. Удивительно, что такая же спираль имеется и среди наскальных изображений у села Сикачи-Алян. Некоторые личины здесь представляют собой как бы непрерывно развертывающуюся полосу. Она начинается обычно у правого глаза, окружает его и концентрическими окружностями сплошь заполняет всю личину.
Мастера, оставившие рисунки на глыбах у Сикачи-Аляна, маски-личины у Вознесенского и Кондона, жили в одно время и представляли одну и ту же художественную традицию.
Как бы в дополнение к этому, в 1964 году, при раскопках на поселении у села Кондон, рядом с целой группой сосудов, украшенных спиральным орнаментом, найдена скульптура молодой женщины. По совершенству техники исполнения и выразительности она является одним из ярчайших образцов искусства каменного века. Нежная красота, спокойствие и строгость юности запечатлены искусной рукой древнего ваятеля в небольшом портрете. Удивительно, что почти все женские скульптуры того времени в Европе и Средней Азии передавали, в основном, отличительные признаки женского пола, связанные с культом плодородия. Совсем в другом стиле выполнена кондонская Венера. Главное внимание уделено лицу. Оно юно и одухотворено. Но и это не главное. Главное в том, что это, скорее всего, индивидуальный портрет. Все черты лица выполнены тщательно и любовно. Кажется почти невероятным, что древние художники могли одновременно создать наводящую ужас маску божества и образ земной обаятельной женщины.
«Кондонская Венера»
Не только думы о завтрашнем дне, о пище и крове беспокоили народы Амура пять тысяч лет тому назад. Чувствуя прекрасное, они сумели выразить это чувство, оставив нам яркие рисунки на камне, своеобразный орнамент на сосудах и, наконец, воплощение идеала красоты в образе «Кондонской Венеры».
Сейчас можно сказать с точностью до нескольких десятков лет, когда жили на Амуре эти удивительные художники. Поселение в Кондоне датируется радиоуглеродным анализом 4520±20 лет тому назад. Значит, к этому времени относятся и изображения у Сикачи-Аляна, и маски-личины из села Вознесенского.
А теперь вернемся к спору двух ученых. Кто же прав? Л. И. Шренк или Б. Лауфер?
Облик скульптуры из неолитического поселения в Кондоне удивительно напоминает лица нанайских девушек. Но не только внешнее сходство сближает племена, жившие на Амуре пять тысяч лет тому назад, и современных нанайцев и ульчей. В одежде, резных украшениях на дереве и бересте — всюду можно увидеть спирали, нижнеамурскую плетенку и орнамент, похожий на маски-личины камней Сикачи-Аляна и сосуда из Вознесенского.
Истоки искусства малых народов уходят в каменный век Приамурья. Там зародилась его богатая и самобытная культура, которая привлекла внимание Л. И. Шренка и Б. Лауфера в XIX веке и дошла до наших дней.