Много странных личностей жило на равнинах в верховьях Миссури во времена бизонов, и никто из них не был такими странными, таким замечательными чудаками, как люди, которые время от времени приходили к нам с северных торфяных болот. Одним из таких был Томас Фаваль, странный парень, в большей степени индеец, белую кровь в котором который выдавали только менее выступающие скулы и пробивающаяся редкая поросль волос под носом и на подбородке. Это был очень высокий мужчина, около шести футов четырех дюймов ростом, сильный и в то же время стройный и грациозный.

Как-то зимой я работал на торговом посту, который мы поставили на ручье Плоской Ивы, притоке реки Устричных Раковин. Мы находились примерно в двухстах милях по дороге от форта Бентон и в ста милях от главного поста к северу от нас, на Миссури. Торговля в посту на ручье Плоской Ивы оказалась куда более активной, чем вначале думали, и поздней осенью наши запасы товаров начали иссякать. Было решено неразумным воспользоваться постом на реке Миссури, поэтому наш обоз был отправлен в форт Бентон за новым товаром. Это было где-то в ноябре.

Примерно десятого декабря мы начали ждать возвращения своего обоза и все более и более беспокоились, потому что наши запасы сократились до пары ящиков патронов, небольшого количества ткани и нескольких фунтов муки и чая. Был еще пост на реке Йеллоустоун, и мы боялись, что индейцы пойдут торговать туда, ведь сотня миль верхом для сыновей равнин – пустяк. И никто не волновался больше, чем Том Фаваль.

Вечером 23-го выпал снег, а на следующее утро стало очень холодно. Где бы ни находился наш запряжённый быками обоз, я решил, что там он и останется, пока не начнётся чинук. Представьте мое удивление, когда вскоре после этого в темноте того рождественского сочельника издалека донёсся пронзительный скрип колёс по снегу и похожие на пистолетные выстрелы удары кнутов. Весь лагерь услышал их и в ожидании собрался у поста, и вскоре медленно подкатил обоз; измученные быки были белыми от инея, и их почти не было видно из-за того, что из их ноздрей вырывались клубы влажного воздуха.

Люди так окоченели от холода, что не могли распрячь быков, поэтому мы сделали это за них, а когда животных отпустили, нашлось много добровольных помощников, которые помогли разгрузить груз и перенести в длинный бревенчатый склад. Кто-то в фургоне подкатил бочонок виски к заднему концу фургона. Старый Том увидел это и, подбежав, обхватил его руками с криком: «Благослови господи! Благослови этот пандус!» Без посторонней помощи он опустил четырехсотфунтовую бочку на землю, подкатил её к зданию и , несмотря на свои шестьдесят пять лет, перенёс через дверной проем так, словно это был мешок с перьями.

Как только погонщики быков оттаяли и покончили с ужином, они стали помогать нам с торговлей, и к девяти часам были удовлетворены последние нужды индейцев были удовлетворены, и они разошлись по своим вигвамам. Старый Том и его хорошенькая молодая жена остались.

– Я хотел бы переночевать у вас, – сказал он.

– А почему бы и нет? – ответил я. – Сегодня канун Рождества. Давайте соберёмся у огня и повеселимся.

В гостиной был большой камин из грубых камней, скреплённых глиной, вокруг которого мы и уселись. Я достал дюжину банок устриц, открыл их и поставил на угли подогреть. Рядом для желающих стоял кувшин. Горячие устрицы с галетами под несколько глотков спиртного пошли отлично, все были веселы и довольны, и вечер быстро пролетел в песнях, шутках и смехе. Но мужчины очень устали и около одиннадцати часов разошлись, чтобы улечься.

Моя Натаки удалилась на свою лежанку, а молодая женщина-кри устроила себе гнездышко из трёх или четырёх бизоньих шкур в углу; только мы со старым Томом остались у огня. Я скрутил новую сигарету; он сделал глоток и снова набил трубку табаком и корой красной ивы.

– Ну что ж, старина, – сказал я, – ты знаешь, какая сегодня ночь; будь добр, сделай мне рождественский подарок. Расскажи мне о том печальном опыте, на который ты намекал на днях.

– Это история не для рождественских праздников, – ответил он. – Но ты её получишь, и вот это меня утешит, – он похлопал по кувшину, стоявшему рядом с ним. – Без сомнения, я буду сильно волноваться, рассказывая её.

Летом моего двадцатого года, в августе, я приехал в форт Вермилион, получив направление от агента в доме на Оленьем озере, где я проработал два года до этого. Ответа не требовалось, и я поступил в распоряжение управляющего в форте Вермилион, добродушного человека по имени Берд.

– Ты, должно быть, устал, Томас, – сказал он. – Отдохни немного и радуйся жизни; позже мы найдем для тебя какое-нибудь занятие.

В форте было много сотрудников и членов их семей, а неподалеку был большой лагерь метисов с Красной реки, так что вы можете быть уверены, что я действительно получил удовольствие от пирушек, танцев и сверкающих юных дев! На четвёртый день после того, как я туда приехал, я впервые увидел Мари Бланшар. Я встретил её на танцах, и я танцевал с ней, и я вернулся на свою лежанку с кружащейся головой и странным чувством в сердце.

Хорошенькая! О боже! И миниатюрная! Около пяти футов двух дюймов ростом; грациозная, обаятельная, добрая и непорочная – это, несомненно, была настоящая фея. Рядом с ней я выглядел прекрасно, возвышаясь, как сосна над ивой, и при этом она любила меня так же, как я любил ее. В этом она откровенно призналась через неделю после нашей встречи. Мы потанцевали и прогулялись по берегу реки! Это была прекрасная ночь, тёплая и тихая, и от полной луны было светло почти как днём.

– Мари, о, Мари, дорогая, – сказал я. – Я люблю тебя так сильно, что просто сводит меня с ума. Сжалься надо мной! Сделай меня самым счастливым человеком на этих великих северных землях.

Разве она запнулась или заколебалась? Ни на мгновение.

– О, Высокий, – сказала она, глядя на меня снизу вверх, и её большие глаза засияли, – я так рада! Конечно, я буду твоей женой.

– Было слишком низко, чтобы наклоняться, поэтому я поднял её, и мы поцеловались четыре раза – священное число. Затем я поставил её на ноги, и мы, взявшись за руки, пошли к её родителям и рассказали им о нашем желании, и менее чем через полчаса добрый святой отец, который жил в форте, объявил нас мужем и женой.

Для нас обоих дни пролетали незаметно, как счастливый сон. Они пролетели слишком быстро. Прошел август, часть сентября, и однажды управляющий позвал меня в контору.

– Томас, дружище, – сказал он, – пора готовиться к зиме. Чем бы ты хотел заняться? Как ты думаешь, что у тебя лучше всего получается?

– Ваша честь, сэр, – ответил я, полностью уверенный в себе и, возможно, немного тщеславный, как свойственно молодости, – я могу делать почти всё, что угодно: торговать, ставить капканы, даже сводить счета, но если вы предоставите мне выбор, этой зимой я лучше буду ставить капканы, чем заниматься чем-то другим!

Итак, всё было решено так, как я хотел. Я должен был отправиться на север, в Оленьи горы, где, как говорили, было очень много всяких пушных зверей, и особенно куницы, и в качестве партнера агент дал мне одного француза, по имени Антуан Шарбоно. Он был довольно крупным мужчиной, этот Шарбоно, сильным и здоровым, холостяком лет тридцати. Однако он не был холостяком по своей воле, как сказала мне моя маленькая Мари, слегка вздрогнув при этих словах, потому что ни одна женщина не захотела бы быть его.

Знаете, время от времени попадаются такие мужчины, которых женщины, кажется, сторонятся, так же как лагерная собака боится запаха волчьей шкуры и шарахается от неё подальше. Я не знал этого мужчину, разве что как случайного знакомого. Агент приказал мне, и мне нечего было возразить.

Мы отправились в путь в последний день сентября, этот человек, Мари и я, взяв с собой упряжку из восьми хороших собак, которых нагрузили нашими вещами – постельными принадлежностями, небольшим количеством провизии, кастрюлями и сковородками и несколькими бобровыми капканами; для зверей, что живут на земле, мы должны были использовать падающие ловушки. На краю поляны мы остановились и оглянулись на то место, где провели такие счастливые дни, где впервые узнали, что такое настоящая жизнь.

– Река Мира, – сказал я своей крошке, – это мирная река и мирная страна. Я считаю это знаком того, что у нас будет счастливая, благодатная зима.

– Конечно, так и будет, – воскликнула она, – и мне все равно, сколько продлится эта зима. Пусть идет снег и дует ветер, пусть Творец Холода делает всё, что в его силах – мы будем в тепле и удобстве, несмотря на него и его бури.

Мы повернули и углубились в лес, и день за днём в течение двух недель двигались на северо-восток, пока не пришли высоко в горы к месту, которое, казалось, было именно тем, что мы искали. Для бобров тут было слишком высоко, но следов куницы и ласки было более чем предостаточно, столько я прежде не видел, и там были лоси, и благородные олени, и карибу, и несколько лесных бизонов. Недостаток мяса нам не грозил. Мы с Шарбоно начали рубить брёвна для постройки хижины. Если бы нас было всего двое, нам хватило бы любой хижины, но ради моей маленькой Мари я приложил все усилия, чтобы сделать жилище тёплым и уютным, и сложил большой широкий очаг из камня и глины, чтобы холод не был нам страшен.

В тот день, когда мы сюда переехали, пошёл снег, и он шёл семь дней и ночей – лёгкий пушистый снежок – пока не покрыл склон горы слоем толщиной в четыре фута. Пришлось потратить время на изготовление снегоступов и собачьих упряжек. Затем мы подождали, пока снег осядет, прежде чем приняться за нашу работу; это было так легко, что мы справлялись с ней в наших больших снегоступах. Когда начался снегопад, у нас было четыре лосиных окорока, но поскольку кроме нас нужно было кормить восемь собак, они быстро закончились, и нам пришлось отправиться за новыми запасами раньше, чем мы ожидали. Француз пошёл в одну сторону, я в другую.

Вечером мы вернулись в лагерь почти одновременно, и никто из нас не сделал ни единого выстрела. Мы не видели никого, в кого можно было бы стрелять, и не видели следов никого крупнее лесной мыши – даже следов кролика или куропатки. Рогатая дичь, пушные звери – всё, казалось, исчезло из этой страны. Я решил, что они всего лишь спустились к подножию гор и скоро вернутся. Шарбоно был со мной не согласен; он считал, что дичь ушла из этой страны на всю зиму, и что если мы останемся, то умрём с голоду. Однако он все время ворчал, и я не обращал на него внимания.

Снег оседал и твердел, и день за днём мы отправлялись на разведку, всё дальше и дальше, но без особого успеха. Хотя мы бродили и на два дня и две ночи разбивали лагерь в низинах, мы не нашли никакой рогатой дичи, не убили никого, кроме пары дикобразов, трёх или четырёх кроликов и одинокой куропатки.

– Давайте убираться отсюда, – твердил Шарбоно. – Давайте соберём вещи и вернёмся в форт.

Но я не стал его слушать. Добрый агент отправил меня сюда, и я должен был здесь остаться. Я не мог вернуться с пустыми руками и встретиться с ним лицом к лицу. Я верил, что со временем дичь вернётся, что у нас все будет хорошо, если только набраться терпения и смелости, и моя Мари тоже так думала. Хотя мы все чаще ложились спать голодными, она никогда не жаловалась, но, казалось, становилась тем веселее, чем больше мы страдали.

Так прошёл ноябрь и несколько дней декабря. Собаки отощали, и мы тоже. Однажды я нашёл логово бобров и поймал шестерых, по одному бобру за ночь, расставив свои капканы подо льдом. Несколько дней мы никого не могли добыть; потом снова добывали дикобраза, или одну-две сойки, порой и ворона. И каждую ночь Шарбоно сидел у костра и ворчал, пока, наконец, не свёл меня с ума.

Наконец, однажды вечером я сказал ему:

– Завтра ты запрягаешь собак, отправляешься в форт и рассказываешь агенту о том, в каком положении мы находимся. Если он скажет, чтобы мы возвращались – так тому и быть. Если он скажет, что мы должны остаться здесь, тоже так тому и быть. В любом случае возвращайся поскорее и принеси еды; немного пеммикана, вяленого мяса, немного чая и кувшин вина на Рождество. Тебе следует понадобится четыре дня на дорогу туда и шесть на возвращение с грузом. Сегодня двенадцатое число. Мы ждем тебя самое позднее двадцать четвертого.

После отъезда Шарбоно я охотился усерднее, чем прежде, но с меньшим успехом. Мы очистили лосиную шкуру от меха, нарезали ее небольшими полосками и отварили. Мы варили её часами, но так и не смогли прожевать, просто глотали кусочки и запивали бульоном, в котором, вероятно, было мало питательных веществ. Мы считали дни. Наступило двадцать четвертое, но Шарбоно так и не появился. Рождественским утром я подстрелил кролика, из которого получился замечательный ужин, дополненный супом из лосиной кожи.

– Конечно, – сказали мы, – Шарбоно придёт сегодня.

Но он не пришёл, ни в тот день, ни в любой другой, и, наконец, когда наступил Новый год, мы были уверены, что с ним случилось что-то серьезное; что в результате какого-то несчастного случая он погиб на тропе. Нам ничего не оставалось, как самим отправиться в форт.

Очень рано утром 2-го числа мы надели снегоступы и отправились в долгий путь; я шёл впереди, неся одно шерстяное одеяло и пару одеял из кроличьих шкурок, маленький медный чайник, мой топор, ружье и боеприпасы. На

Из-за Мари мы шли медленно; путь у нас занял две недели. На снегоступах, пробираясь по поваленному лесу и кустарнику, которые мешали нашему продвижению осенью, мы думали, что сможем добраться до форта за восемь дней, несмотря на нашу слабость; и в тот первый день мы действительно преодолели приличное расстояние, хотя у нас и не было ничего съестного. За весь долгий день я не увидел ни одного живого существа.

Когда наступил вечер, я нарубил много зеленых и сухих дров и расчистил участок земли площадью около десяти квадратных футов на склоне холма, используя снегоступ, чтобы разгребать снег. В верхней части участка я развёл костёр, а в нижней части устроил постель из еловых веток. За ней я натянул шерстяные одеяла на вертикальные палки. Защищенные таким образом от холодного воздуха сзади и согретые теплом костра, горевшего перед нами, мы чувствовали себя комфортно всю ночь, время от времени подбрасывая дрова в костёр, хотя ночь была такой холодной, что ветки трещали, как выстрелы из винтовки.

На следующий день Мари начала отставать, хотя и уверяла, что не ослабела и не упадёт в обморок от голода, что она вполне в состоянии идти дальше. Я закутал её в одеяла, я продолжил путь, неся её на спине. После обеда я подстрелил сойку и, когда она сварилась, проглотил всего пару кусочков. Хотя я просил и упрашивал её съесть всё, маленькая женщина взяла только маленький кусочек. Так мы и шли, несколько дней обходясь без еды, почти без неё, и день ото дня моя маленькая женщина становилась все слабее и слабее. Я тоже ослабел, но не так сильно, как она.

На шестой день мы наткнулись на старые следы карибу на снегу, а чуть позже и на свежие. Я соорудил ложе гнездо из веток и одеял, уложил в него дорогую женщину и погнался за оленем, но так и не догнал. Я шёл за ним, сколько мог, а потом мне пришлось вернуться по своим следам, и, скажу я вам, на сердце у меня было тяжело. Мне стало еще тяжелее, когда я вернулся к Мари и обнаружил, что она лежит в каком-то оцепенении, из которого её было трудно вывести.

Я развел небольшой костёр и отдохнул, согреваясь и подбадривая Мари, и напряжённо размышлял. Я знал, что до Форта осталось не так уж далеко. Если я буду идти всю ночь и весь следующий день, то смогу добраться туда к сумеркам, если у меня хватит сил.

– Что ж, это должно получиться, – сказал я себе. Я бы не сдался. Примерно через час я посадил малышку себе на спину и побрёл дальше, спотыкаясь, по темному лесу, пока не рассвело. Когда я остановился, то развёл ещё один маленький костер и отдохнул. И снова вперед, вперед! вперед! вперед! время от времени останавливаясь, чтобы обнять маленькую женщину, прижать её лицо к своему и попросить её не унывать, потому что до форта, супа, мяса и заслуженного отдыха, оставалось совсем немного.

С каждым разом ободрить её становилось всё труднее. Она слабо улыбалась, и в её глазах было отсутствующее выражение, когда она шептала: «Да, Высокий. Ты такой хороший, так добр ко мне. О, как я люблю тебя, Высокий!»

К концу того дня мои силы, казалось, совсем иссякли. Только неимоверным усилием воли я удержался на ногах, спотыкаясь о камни, как пьяный. Когда стемнело, я почти сдался, но у меня хватило сил сделать ещё одно усилие, и тогда – вот, река и искры, летящие из труб форта! Я, пошатываясь, прошел через ворота и встретил друга, пересекавшего двор.

– Кто вы? – спросил он, и я узнал этот голос.

– Скорее, Батист, – крикнул я, – отведи нас в свою комнату; попроси свою добрую жену приготовить немного супа, мы умираем с голоду.

Я уложил мою Мари в постель, но, несмотря на все мои мучительные усилия, я опоздал. Она открыла глаза, улыбнулась, сделала один или два слабых вдоха – и скончалась.

– Она умерла, – повторил старик, скорее для себя, чем для меня, – она умерла, несмотря ни на что, она умерла.

А потом какое-то время он молчал, грудь его тяжело вздымалась, по щекам текли слёзы, на которые он не обращал внимания.

– Я опустился на колени рядом с ней, – продолжил он, – и мне тоже захотелось умереть. – Как получилось, что вы там умерли от голода? – спросил Баптист, ласково положив руку мне на плечо. – Мы думали, что там прекрасное место. Когда Шарбоно пришел, он сказал, что у вас всё хорошо.

– Он что, пришёл? – спросил я в свою очередь. – И сказал, что у нас всё хорошо? Интересно, что с ним стало? Могли ли мы обогнать его по дороге? Или он лежит мёртвый в этом В забытом богом лесу?

– Да нет же, он здесь, – сказал Батист. – А где же ещё ему быть? Он сказал, что не понравился тебе и ты велел ему уволиться и попросить агента дать ему другу работу.

Когда я услышал эти слова, мой мальчик, мое сердце, казалось, остановилось, а потом по всему телу пошла дрожь. Я так разозлился, что мог только прошептать:

– Где он? Где он сейчас, в этот момент?

– Некоторое время назад, – ответил мой друг, – я видел, как он играл в карты в комнате служащего. Я думаю, он всё ещё там.

Я вскочил на ноги и бросился в комнату служащего, распахнув дверь. Когда эта тварь увидел меня, он вскочил из-за стола и попытался убежать, но я поймал его и почувствовал, что во мне сила сотни мужчин. Я поднял его и швырнул головой об стену; я поднимал его и швырял об пол снова и снова; затем я поднял его и бросил в камин, на пылающие поленья. В этот момент все потемнело передо мной, и я потерял сознание.

Прошло много дней, прежде чем я вернулся к жизни. Я лежала на лежанке в комнате Батиста, а его добрая жена сидела рядом и вышивала верх мокасин. В одно мгновение я все вспомнил.

– Что с моей Мари? – спросил я. – Где её тело?

– Мы похоронили её, – ответила женщина и добавила: – Много дней назад мы похоронили её. Ты долго болел.

– А с ним что? – продолжал я. – Что с этим чудовищем Шарбоно? Я его сильно побил?

– Он тоже мёртв, – сказала она мне. – Мне показалось, что ты не оставил в его теле ни единой целой кости. Он был мёртв, когда его вытащили из огня, куда ты его бросил.

По крайней мере, это была хорошая новость, и она помогла мне выздороветь. Вскоре я пришел в себя, и когда наступила весна, добрый агент перевёл меня, и я навсегда покинул форт Вермилион.

Вот почему святые дни для меня – печальное время, напоминающее мне о дорогом человеке, которого я любил и потерял. Ты удивляешься, парень, что в такие моменты мне нужна пара глотков, чтобы прийти в себя?

– Но, Том, старина, – сказал я, – это было очень давно, а теперь у тебя есть те, кто любит тебя, о ком нужно заботиться.

– Парень, парень! – воскликнул он. – знай: мужчина никогда по-настоящему не любит больше одного раза. Верно, есть женщины; мужчина не может без них жить. Но моё сердце не принадлежит им. У меня нет сердца. Оно покоится в далекой могиле далеко на север отсюда. Для меня моя жизнь закончилась.

Опубликовано в «Прогулки» в октябре 1909 года