Все старожилы знали Бобра Билла, и каждый из них был его другом, потому что он был таким добродушным, щедрым, компанейским человеком и, несомненно, храбрым. Неважно, как его звали на самом деле; некоторые из нас знали это, знали, где он родился и вырос. Он происходил из хорошей семьи в одном из восточных штатов и вернулся туда в старости, чтобы провести оставшиеся дни со своей престарелой сестрой. Z могу себе представить, как он сидел у камина в старой усадьбе, непрерывно курил, думал о своих многочисленных приключениях и время от времени сердито топал по полу, когда чувствовал особенно острый приступ ревматизма. И я уверен, что он часто думал о молитве индейца, которую мы однажды слышали: «Не дай мне дожить, о Солнце, до того, чтобы стать старым, немощным и терзаться болью. Даруй мне возможность умереть, пока жизнь ещё приятна; чтобы я мог храбро погибнуть в бою, внезапно сраженный врагом».

Бобёр часто говорил об этой молитве.

– В ней есть большой смысл, – говорил он, – целая философия. Я хочу идти этим путем, пока жизнь еще приятна, и как можно скорее; мне всё равно, каким образом, лишь бы не страдать.

Увы! Бедняга ужасно страдал долгие месяцы, прежде чем наступил его конец.

Однажды весной мы вдвоём плыли вниз по течению Миссури в поисках бобров. Я присоединился к старому жителю равнин просто ради удовольствия от путешествия, и чтобы узнать кое-что о жизни трапперов и тех, кого они ловили. Мы плыли по небольшому ручью, и однажды наша лодка врезалась в проволочный забор, который тянулся от берега до берега.

– Ручей огородили! – пробормотал Билл. – Будь я проклят, если это не так! Очень скоро станет так, что человек не сможет добраться до ручья, не спросив разрешения у какого-нибудь владельца ранчо разрешения пройти по его полю.

– Ну что ж, Билл, – сказал я, – когда придет время, тебе не захочется ходить ни по каким полям, потому что бобров уже не будет. Как только в Монтане построят железные дороги, все реки и ручьи будут перекрыты. Пока у тебя ещё есть выбор из тысяч хороших мест, почему бы не выбрать одно и самому не стать владельцем ранчо?

Он посмотрел на меня с болезненным удивлением.

– Я фермер? – воскликнул он. – Фермер! Встаю рано утром и дою много коров. Тащусь за старым плугом; кошу и складываю сено; убираю и молочу зерно; каждый вечер возвращаюсь домой совершенно измотанный, слишком усталый, чтобы даже думать, и валюсь в постель прямо из-за стола после ужина. День за днем одно и то же, год за годом одна и та же рутинная работа. И ради чего? Вот что я хочу знать; ради чего? Есть ли в такой жизни какая-то радость?

– Нет, я не могу сказать, что в ней есть какая-то радость, но это такая независимая жизнь – владелец ранчо сам себе хозяин.

– Это говорит о том, как много вы знаете о скотоводстве, – перебил он. – Владелец ранчо сам себе не хозяин; он раб своего скота, своих полей, и игрушка в руках погоды и рынка. Но хуже всего то, что его жизнь так же небогата событиями, как и жизнь его скота на скотном дворе.

В этом кратком осуждении скотоводства, особенно в последнем предложении, объясняется то очарование, которое жизнь траппера имела для некоторых людей. Они были свободны, как воздух, которым дышали; они хотели постоянной смены обстановки, и они это имели. Они любили созерцать природу и жили рядом с ней. Им хотелось приключений, постоянного возбуждения, и они находили это в том, чтобы противопоставить своё мастерство хитрости животных, проникнуть в мир животных. охотиться на землях враждебно настроенных индейцев с риском для жизни.

Никто из старых охотников, которых я знал, не заботился о деньгах, добытых своими занятиями. Каждый сезон они зарабатывали большие деньги, от одной до трёх тысяч долларов, а иногда и больше, но быстро их тратили, по-видимому, стремясь поскорее избавиться от этого бремени и вернуться в дикую местность. И другие, жившие в еще более отдаленные времена, Джим Бриджер и его современники, которые, следуя за Льюисом и Кларком, исследовали всю страну Скалистых гор. Они были охотниками, но не погоня за бобрами увела их далеко на равнины и в горные дебри. Это была их любовь к приключениям; бобровые шкуры были просто предлогом для их экспедиций на великий Запад. Именно они сообщили миру, что Великая Американская пустыня была мифом, они проложили Оверлендскую и Орегонскую тропы. Они были авангардом цивилизации, которая за несколько лет проникла во все уголки половины континента. |

Трапперы северо-запада охотились почти исключительно на бобра. Там водились ласки, куницы, выдры, росомахи и норки на поросших густым лесом склонах гор, но добыть их можно было, только расставив длинные ряды ловушек, ходя на снегоступах в холодные зимние месяцы. У трапперов не было склонности к такой работе; там, куда они не могли добраться с вьючными и оседланными лошадьми или на лодке, пушные звери были в безопасности. Огромное количество бобров, обитавших в западных реках, было почти невероятным. В своем дневнике Льюис и Кларк упоминают одно место в верховьях Миссури, где три акра леса были недавно срезаны этими работящими животными. Повсюду до сих пор можно увидеть ручьи с остатками плотин. Один из них протекает на реке Двух Талисманов, на западной окраине резервации черноногих, и имеет длину в полмили и высоту около восьми футов. Каким огромным предприятием это было для таких маленьких животных. При её строительстве были использованы тонны земли и камней, многочисленные обрезки деревьев, стволы, ветви и сучья. И это была прекрасная инженерная работа, поскольку она простиралась от склона к склону долины настолько прямо, насколько можно было представить. Плотина сдерживала воды в ручье почти на милю его длины, в образовавшемся таким образом пруду бобры построили свои домики – конические сооружения из палок, глины и камней, которые возвышались от дна на несколько футов над поверхностью. Плотину уже давно прорвали, а бобры, которые её построили, вероятно, пошли на мех для накидок наших бабушек.

Бобер Билл был одним из трапперов-холостяков, которых так называли, чтобы отличать их от тех, кто был женат на индианках. Последние, как правило, жили и кочевали с племенем, в котором они взяли жену. Они никогда не были столь успешны в охоте, как холостяки, поскольку вся дичь всех видов, и особенно робкие бобры, покидали окрестностей больших лагерей. Билл относился к этим людям с большим презрением.

– Они слишком ленивы, чтобы жить, – говаривал он. – Мужчина добудет несколько бобров, его жена их освежует, очистит шкурки и растянет для просушки. Он подстрелит несколько бизонов, она позаботится о мясе и выделает шкуры. Она рубит дрова, носит воду, готовит, разбивает лагерь, шьёт для него мокасины и рубашки из оленьей кожи, пока он просто валяется и курит. А потом, когда они отправляются в форт, что она получает в благодарность за свою работу? На ней нет ничего, кроме тонкого ситцевого платья и красной клетчатой шали, а в это время он, естественно, развлекается, наливается красным ликером и играет в фараон.

Весной 1868 года, вскоре после того, как на реках сошёл лёд, Бобер Билл покинул форт Бентон, чтобы ставить капканы в верховьях Молочной реки, примерно в ста пятидесяти милях к северо-западу от форта. Как обычно, он отправился в путь один, верхом на хорошей верховой лошади и ведя трёх других, которые везли его маленькую палатку, постельные принадлежности, капканы и провизию. Бобёр выбрал Молочную реку для своей весенней охоты, потому что в то время в окрестностях не было индейцев. Кровь и черноногие стояли лагерем далеко к северу оттуда, на реке Красного Оленя, а пиеганы были где-то в окрестностях Кипарисовых холмов. Добравшись до намеченного места, Билл расположил свой лагерь в сосновом лесу у подножия гор и стреножил лошадей на открытом, поросшем травой месте ещё дальше, где их не мог увидеть ни один проходящий мимо военный отряд. Бобров там было множество. В этом месте сходились несколько небольших притоков реки, и каждый из них был перегорожен плотиной через каждые несколько сотен ярдов, и в каждом образовавшемся таким образом пруду обитало несколько бобровых семей. У Билла была дюжина капканов, и каждое утро он находил в них шесть или восемь бобров, которых он за день свежевал, чистил шкурки и растягивал их для просушки.

– Я довольно хорошо провел время, – говорил он, рассказывая об этой экспедиции. – Множество бобров, прекрасная погода и хороший лагерь – этого было достаточно, чтобы удовлетворить любого охотника. Дни стояли теплые, и я обычно сидел на опушке леса, разделывая свою утреннюю добычу, откуда мне было видно долину далеко внизу, а также местность к северу и югу от неё. Я всегда придерживался старой поговорки: «Кто предупрежден, тот вооружен». Если поблизости бродили какие-нибудь военные отряды, я хотел увидеть их до того, как они прикончат меня. У меня были и свои разведчики; долина и холмы были покрыты дичью, и я знал, что при приближении отряда животные бросятся врассыпную. Я старался не потревожить дичь, расставляя ловушки выше лагеря на ручьях в лесу. Те, что я там спугнул, отбегали совсем недалеко, просто чтобы скрыться из виду, и снова продолжали кормиться. Там были бизоны, вапити, олени и антилопы, их стада были бесчисленными, и они часто приближались к лагерю всего на несколько ярдов, иногда ближе, чем мне хотелось бы; я говорю о бизонах, потому что нрав старого быка всегда непостоянен. Он часто нападает на человека без малейшего повода.

Я никогда не разводил костер днём; с наступлением темноты я разводил его в густом лесу и готовил еды достаточно, чтобы хватило до следующего вечера. В первую же ночь, когда я разбил там лагерь, к костру подошёл скунс и стал обнюхивать мои вещи, привлеченный, без сомнения, запахом свежего мяса. Мы с ним стали хорошими приятелями, и как только наступала ночь, он появлялся, чтобы поужинать – я обычно бросал ему кусочки мяса. В конце концов, он стал настолько ручным, что брал еду из моих рук. Я часто разговаривал с ним, а он сидел и слушал, склонив голову набок, и глаза его ярко блестели, как будто он всё понимал.

– Партнёр, – говорил я ему, – вот тебе хороший кусок жареного мяса; подойди и возьми его, но помни, что вести себя следует, как подобает джентльмену. Ты понимаешь, что я имею в виду, и одного слова мудрого человека будет достаточно.

Так проходили дни. Через пару недель у меня было девяносто пять бобровых шкурок. Дела шли так хорошо, как только мог бы пожелать любой разумный охотник. Дичь, как всегда весной, была очень тощей. Я доел последнего оленя, которого добыл, и решил подняться на гору и добыть толсторога. Я знал, что молодой баран или овца будут довольно жирными и съедобными. И вот однажды, покончив со своей утренней добычей, я отправился в путь и примерно через час добрался до границы леса. Дальше были голые скалы, сначала сланцевые, круто поднимавшиеся к изломанным утесам, которые образовывали вершину горы. То тут, то там на глинистом склоне виднелись участки поросшего травой дёрна, прекрасные места для кормления толсторогов, но ни одного животного поблизости видно не было. Однако на горе они были, ибо я обнаружил, что их следы разбегаются во все стороны. Я пошел дальше по глинистому сланцу и после трудного подъема по рыхлой осыпи подошёл к подножию утёсов. Они состояли из ряда выступов или полок, расположенных один над другим, местами перпендикулярно, и кое-где обрывавшихся. Я взбирался по одному из таких обрывов, ступая с одного камня на другой, когда шагнул на один из них, который покатился. Я потерял равновесие и тоже скатился вниз на некоторое расстояние. Удивительно, что при падении я не сломал ногу или руку, но отделался лишь несколькими ссадинами и парой синяков. Когда я потерял равновесие, винтовка вылетела у меня из рук и со стуком упала на камни. Подняв её и осмотрев, чтобы убедиться, что она не пострадала, я не нашёл никаких поломок и продолжил свой путь. Не успел я пройти и трёхсот ярдов, как на соседнем уступе появилось несколько овец, которые остановились посмотреть, что это к ним приближается. Вероятно, они никогда раньше не видели человека. В стае был годовалый баран, и я тщательно прицелился в него и нажал на спусковой крючок; щёлкнул курок, но никакого результата не последовало. Я взвёл курок и попробовал ещё раз, с тем же результатом.

– Плохой патрон, сказал я себе и, вынув его, вставил в патронник другой. Это была винтовка 50-го калибра, с игольчатым воспламенением, считавшаяся в те дни отличным оружием. Овцы всё ещё стояли, с любопытством глядя на меня.

– Ну, что ж, мой юный друг, – сказал я, вскидывая ружьё к плечу, – теперь ты точно моя добыча. Но это было не так; снова щелкнул боёк, и все, и тот самый баран, пустившись рысью, скрылись за выступом скалы. Потом я сел, наклонился, передёрнул затвор ружья и с первого взгляда увидел, что кончик бойка отломан. В нем был изъян, так что две части соединялись только тонким кусочком стали, который треснул от удара оружия о камни. Что ж, возможно, вы можете себе представить, что я почувствовал. Я был во власти почти всех, кто хотел меня заполучить: старого медведя гризли, бизона – да что там, даже рысь могла наброситься на меня, и я стал бы её добычей. Но худшее было впереди.

С того места, где я сидел, открывался великолепный вид на местность внизу, у подножия гор, и далеко на равнинах. Поляна, где находились мои лошади, хотя и находилась на расстоянии двух миль, в прозрачном разреженном воздухе казалась лежащей почти у моих ног. Я даже мог различать масть разных животных. Они паслись довольно мирно, и вдруг все разом повернулись и поскакали так быстро, как только позволяли их ноги, к дальнему концу поляны. Из леса выскочило с десяток или больше тёмных фигур, погнались за ними, окружили и поймали. Несмотря на все мои предосторожности, военный отряд обнаружил мой лагерь.

Если раньше я чувствовал себя плохо, то теперь я был ошеломлён. Поломка ружья была большим несчастьем, но я решил отправиться в форт Бентон с теми мехами, которые у меня были, и починить его или купить новое. И теперь я был не только пешим, но и без еды, потому что индейцы, конечно, забрали бы всю мою провизию. Но, рассудил я, они не возьмут мои капканы. Если бы у меня был хотя бы один из них, я мог бы наловить достаточно бобров себе на пропитание и постепенно добраться до форта Бентон.

Индейцы вывели моих лошадей с поляны, и через некоторое время над деревьями показался дым там, где располагался мой лагерь. Без сомнения, они устроили настоящий пир из найденных там припасов – сахара, кофе, бекона, хлеба из кислого теста, который я испёк тем утром, и горшочка печёных бобов. Я просидел там на утесе несколько часов, пытаясь придумать какой-нибудь выход из затруднительного положения, в котором оказался, перебрав в уме дюжину планов, но отвергнув их все.

Был только один выход: я должен был достать свои капканы или умереть с голоду. Около четырех часов индейцы вышли из леса, ведя за собой моих лошадей, и, поднявшись по северному склону долины, скрылись за другим участком леса. Я оставался там, где был, до темноты, но не видел, как они оттуда выходили. Я сразу раскусил их план. Часть отряда осталась в лагере, чтобы подстрелить меня, когда я вернусь, а другие перешли через хребет, чтобы убедить меня в том, что им хватило моего имущества, и продолжили свой путь. Что ж, так они мои волосы не получат. Я оставался там, где был, пока не наступила ночь и не взошла луна, а затем спустился со скалы вниз по сланцевому склону и прошёл через лес. Капканы были установлены в двух бобровых прудах примерно в трехстах ярдах выше лагеря. Я добрался до ручья, на берегу которого они находились, и пошёл вдоль него вниз, минуя многочисленные пруды, в которых я ещё не ставил ловушки. В каждом из них плавали и плескались бобры, и меня сводила с ума мысль о том, что кучка проклятых индейцев помешала мне охотиться в самом лучшем уголке страны, который я когда-либо видел. Наконец я добрался до верхнего из двух прудов, к которым направлялся, и приблизился к подножию бобрового спуска там, где я поставил ловушку. Поперёк неё у кромки воды что-то лежало; я поднял это и увидел, что это был столб, к которому была прикреплена цепь; индейцы нашли капкан и забрали его. Я сразу же пришел к выводу, что они забрали их все; каждый капкан была установлен в воде у основания спуска, и колышек каждого был на виду, выступающий из берега. Я перешёл к следующему спуску, медленнее и осторожнее, чем раньше, потому что думал, что кто-то из врагов, возможно, прячется в кустах поблизости, а также в лагере, выжидая возможности выстрелить в меня. Капкан, который был установлен в том месте, тоже исчез, как и все пять у того пруда. Некоторое время я колебался, стоит ли переходить к следующему, который был ближе к лагерю, но в конце концов решился на это; я изрядно проголодался и мне был нужен этот капкан. Берега этого пруда были более открытыми, поросшие травой поляны с зарослями ивняка тянулись на некоторое расстоянии до соснового леса.

Я опустился на четвереньки и пополз вдоль него, держась как можно ближе к кромке воды, время от времени поднимался и оглядывался на кусты и поляны в поисках каких-либо признаков врага. Светила полная луна, и ночью было почти так же светло, как днём. В третий или четвёртый раз я осторожно приподнялся и выглянул из-за берега, и как раз в тот момент, когда я собирался наклониться и проползти дальше, я заметил блеск металла в тени какого-то ивняка. Я долго и пристально вглядывался в это место и, наконец, разглядел, как мне показалось, двух индейцев, сидевших там, закутавшись в свои накидки. И всё же я не был уверен. Наверное, я простоял минут пять, глядя на неясные фигуры, а потом снова увидел блеск металла, как будто один из них шевельнул ружьём. Этого было достаточно; дюйм за дюймом я спустился ниже уровня берега и пополз обратно – ещё осторожнее и тише, чем прежде, можете мне поверить. В горле у меня стоял комок, по спине пробегали мурашки, и я представлял собой отличную мишень для врага, если бы он подошёл и выглянул с берега. Да, я был по-настоящему напуган, и в то же время был вне себя, просто задыхался от гнева. Если бы моя винтовка была исправна, я бы наверняка подстрелил одного из этих молчаливых наблюдателей, а возможно, и обеих, и скрылся бы в горах прежде, чем кто-либо из их собратьев успел прибежать из лагеря. Что ж, я полз всё дальше и дальше, время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться, и, наконец, добрался до другого пруда, встал и прокрался через лес вверх по склону горы.

На рассвете я вернулся на своё старое место на скалах. Внизу, в моем лагере, над верхушками деревьев снова поднимался дым, и четверо индейцев на моих лошадях спускались к нему по склону. Я в точности разгадал их план. Они привязали животных на ночь в лесу, а потом большинство из них тайком вернулись в лагерь, чтобы поджидать меня. Ну, пока моя шкура все еще была целой, но она была ужасно пустой. Я никогда раньше не был так голоден.

Вскоре после восхода солнца я увидел, как военный отряд вышел из леса и направился на север по тропе, которой пользовались различные племена черноногих, путешествуя вдоль подножия гор. На этот раз они не ехали верхом на моих лошадях, а вели их в поводу, и, судя по размеру их вьюков, я не сомневался, что они нагружены всем моим походным снаряжением и бобровыми шкурами. Я наблюдал за отрядом в течение нескольких часов, пока они не скрылись за вершиной большого хребта, спускающегося к реке Св. Марии, а потом направился в свой лагерь. Я был уверен, что весь военный отряд ушел, решив, что я их видел, и, не теряя времени, убрался из этой местности. По пути я посетил пруд, где установил семь капканов, и где прошлой ночью видел индейцев, но, как я и ожидал, ни одного капкана там не осталось.

– Что ж, – сказал я себе, – остаётся только убить и съесть моего старого товарища скунса, а потом придумать какой-нибудь способ добыть по дороге достаточно мяса, чтобы добраться до форта.

Я пошёл к лагерю очень медленно и, будьте уверены, осторожно, на случай, если кто -то из отряда остался, держа наготове свое старое ружьё, хотя бы на всякий случай. Оно могло бы послужить дубинкой.

Первое, что я заметил, когда пришел в свой лагерь, была шкура моего старого напарника, лежащая рядом с моим ещё тлевшим костром, и по этому признаку я понял, что военный отряд состоял либо из индейцев кри, либо из ассинибойнов, поскольку ни одно другое племя на Северо-Западе не ест скунсов. Да, они убили и съели моего приятеля, хотя у них, несомненно, было много мяса бизона или оленя. Ну, о вкусах не спорят. Я никогда не пробовал мясо скунса, но мне очень хотелось. Как я и предполагал, от моего снаряжения ничего не осталось. Палатка, постельные принадлежности, провизия, меха – всё было унесено, кроме моей чугунной сковородки, да и та была разбита. Я сидел на бревне и чувствовал себя совершенно разбитым, но ни в коем случае не собирался сдаваться. В кармане у меня были спички, на поясе – хороший нож в ножнах; вокруг была разнообразная дичь, и я был уверен, что как-нибудь её добуду. Я сразу вспомнил, как слушал Хью Монро, старого траппера из компании Гудзонова Залива, который рассказывал, как одно из индейских племён, живущее далеко на севере, использовало падающий груз для ловли бобров; тяжелое бревно подвешивали над спуском, палку, которая служила стопором, ставили поперёк тропинки примерно в четырёх дюймах над землёй; когда бобр подходил я толкал палку, бревно падало и ломало ему спинку. Я решил опробовать так сделать, сначала изготовив рабочую модель, а затем установив дюжину или более таких приспособлений вдоль прудов. Но сначала я пошёл к реке, где бросил в воду освежеванных бобров, отчасти надеясь найти одну из тушек и приготовить её часть. Вода в ручье стояла высоко, была мутной и текла очень быстро. Дна не было видно даже на мелководье, но надеясь, что одна из туш, возможно, была выброшена на отмель, я прошёл немного вдоль берега. Я не смог найти ни одной. Вернувшись, я срубил несколько крупных ив, пошёл на свое наблюдательное место на опушке леса и начал сооружать модель.

Однако едва я начал, как увидел на южном краю долины несколько всадников, спускавшихся по тропе, а затем за ними длинную вереницу лошадей, как навьюченных, так и свободных, и несколько сотен всадников. Я сразу заметил, что лошади не тащили ни шестов, ни волокуш, так что было очевидно, что их владельцы – индейцы с гор или западного склона. Если они окажутся плоскоголовыми, мои проблемы будут решены – ведь они хорошо относились к белым с 1846 года, когда их посетил доблестный иезуит отец Де Смет и основал миссию в сердце их страны. Они даже приняли католическую веру. Когда я впервые увидел этот караван, то сразу отступил под прикрытие сосен, откуда мог наблюдать за ними, оставаясь незамеченным. Они спустились по склону долины, пересекли реку и остановились на равнине примерно в двухстах ярдах от моего укрытия. Некоторых из навьюченных лошадей было трудно поймать, они бегали большими кругами. Одна из них, быстрое дикое создание, приблизилось к лесу на расстояние двадцати ярдов, преследуемое полудюжиной молодых индейцев, которые кричали и подгоняли своих лошадей, размахивая лассо. Я узнал их язык, хотя и не понимал его. Как я и надеялся, это были плоскоголовые, и я без колебаний вышел из леса навстречу им, когда они готовились разбить лагерь.

Все они стояли и смотрели на меня в изумлении, потому что в те дни было необычно увидеть одинокого белого человека, да еще пешего, где-нибудь на равнинах. Когда я приблизился к ним, вождь и несколько главных воинов двинулись мне навстречу, протягивая руки и приветливо улыбаясь. Теперь, говорю я, благословен будь краснокожий, который изобрел язык жестов, это выразительное средство передачи мыслей с помощью рук, известное всем племенам от Большого Невольничьего озера до Мексики. Я не говорил ни на одном из индейских языков, но неплохо знал язык жестов, и через несколько минут все было решено.

Плоскоголовые уже знали о моих несчастьях. Дважды вождь спрашивал, сколько человек было в военном отряде, и я отвечал, что их было восемнадцать. Он также поинтересовался, откуда я знаю, что это кри или ассинибойны, и я сказал, что они убили и съели моего приятеля, скунса, которого я собирался зажарить для себя. Это вызвало у них смех.

– Ну что ж, – сказал вождь, отдав несколько распоряжений своим женщинам, – ты голоден, и мы собираемся накормить тебя по горло самой лучшей едой, которая у нас есть. Потом несколько моих молодых воинов будут сопровождать тебя и помогут вернуть твоё снаряжение, лошадей и, конечно, несколько вражеских скальпов. Они причинили нам зло, и ассинибойны, и кри, и мы должны отомстить.

Женщинам не потребовалось много времени, чтобы срубить несколько жердей и поставить свои вигвамы, и вскоре меня ожидал настоящий пир. Там были варёные горбовые рёбра бизона, ягодный пеммикан, отваренные корни и сладкий сушеный камас – прекрасное блюдо для голодного человека, и я, несомненно, отдал ему должное.

Решив преследовать военный отряд, вождь послал двух разведчиков по следу, чтобы найти их. Примерно через час около пятидесяти из нас отправились в путь – все на хороших лошадях и хорошо вооруженные. Вождь, который не поехал, одолжил мне своего боевого коня, могучего, быстрого животного, и ещё у него было дульнозарядное ружьё. Я никогда не встречал более беззаботной компании, чем эти воины плоскоголовых. Они болтали и смеялись, пели военные песни и выделывали всевозможные каверзы, пока мы ехали. И мы не щадили лошадей, заставляя их скакать ровным шагом, за исключением тех случаев, когда холмы были крутыми.

Прошёл примерно час после восхода, когда мы спустились по поросшему соснами и осинами склону к реке Святой Марии и прямо у брода обнаружили двух наших разведчиков, ожидавших нас. Конечно, я не понял, о чем они говорили; однако мы сразу перешли ручей и пошли быстрее, чем раньше. Пройдя милю, мы пересекли другой ручей, приток Святой Марии, и, выйдя из окаймлявшего его леса, увидели военный отряд менее чем в четверти мили впереди, пересекавший длинную, широкую прерию. Они заметили нас, как только мы поравнялись с ними, и столпились вокруг моих четырёх лошадей, снимая с них поклажу, толкаясь и оттаскивая друг друга в отчаянных попытках вскочить на них и убежать к лесу. Конечно, всем им не хватило места на животных, и в результате только двое успели ускакать на моей оседланной лошади, прежде чем мы поравнялись с ними. Я проскакал мимо я помчался следом за этими двумя, как и сын вождя, и мы настигли их примерно в сотне ярдов от леса. Воин, ехавший сзади, обернулся и выстрелил в меня, но промахнулся. Я выстрелил в него почти одновременно, и он безвольно свалился с лошади на землю на спину и даже не попытался дёрнуться. Его спутник последовал за ним мгновение спустя, застреленный молодым плоскоголовым. Он был только ранен, но при падении потерял ружье, и, предоставив юноше прикончить его, я пошёл дальше и поймал свою лошадь. Это было все, что я видел из этого сражения, если его так можно назвать, потому что последний из отряда был убит ещё до того, как я поймал свою лошадь и повернул назад. Они не оказали особого сопротивления, да и не могли оказать, поскольку были вооружены гладкоствольными кремневыми ружьями компании Гудзонова Залива. Плоскоголовые продолжали кружить вокруг них и стрелять, и уложили последнего из них менее чем за три минуты. Никто из нашего отряда не был убит, и только двое получили ранения, которые, конечно, были болезненными, но не опасными. И так, за исключением некоторых продуктов, я вернул себе всё своё снаряжение, а плоскоголовые получили то, что хотели – славу и скальпы, скальпы кри.

Когда мы вернулись в лагерь на следующий день, вы можете быть уверены, что там было большое веселье, пир и танцы со скальпами, которые продолжались до глубокой ночи. Из дальнейшего разговора с вождем я узнал, что он и его люди намеревались охотиться и ставить капканы у подножия гор на юге до Сан-Ривер, а затем отправиться в форт Бентон, чтобы продать свои меха. Старик настоял, чтобы я сопровождал их, предложил одолжить мне ружьё и поселиться в его вигваме. Я сразу же принял это предложение и ни разу не пожалел об этом, потому что приятно провёл время и смог добыть изрядное количество бобров. Когда мы прибыли в форт спустя примерно шесть недель, я подарил старому вождю винтовку Генри, а членам его семьи – каждому по одеялу, что обрадовало их сердца. На этом моё пребывание в дикой природе в том сезоне закончилось. Я часто задавался вопросом, как бы жил дальше, если бы не встретил плоскоголовых. Когда-нибудь я испробую это хитроумное устройство и узнаю, действительно ли таким образом можно поймать бобра.

Там, где Бобёр Билл и плоскоголовые сражались с индейцами кри, сейчас правительственные инженеры строят огромную плотину, чтобы накопить воду для оросительного канала. Дикие индейцы, бизоны и другая дичь исчезли, и скотоводы возделывают землю там, где в старину охотники разбивали свои лагеря. Хорошо, что они лежат в могилах, эти старые искатели приключений с равнин, потому что им больше негде бродить. Если бы они могли вернуться и увидеть чудесные перемены, произошедшие со вчерашних дней, их удивлению и печали не было бы предела.

Им не нужна была цивилизация.

Первая часть этой истории была опубликована в «Лес и ручей» 12 октября 1907 года. Часть вторая была опубликована в «Лес и ручей» 4 июля 1903 года