Все старожилы Северо-Запада помнят Уильяма Уивера, Бобра Билла, как его по-свойски называли, и, возможно, за исключением старого Хью Монро, все согласны с тем, что он был лучшим охотником на бобров, знал об этих хитрых животных и их повадках больше, чем любой другой человек, белый или краснокожий, который в наше время когда-либо ставил на них капканы в водах Скалистых гор.

Уивер был ростом около пяти футов шести дюймов, широкоплечий, мускулистый, темноволосый, кареглазый и весил, вероятно, 175 фунтов. Он всегда говорил, растягивая слова, и ходил так же медленно, как и говорил. В целом он производил впечатление ленивого, покладистого, беспечного, сонливого парня. Всё, что он делал, он делал обдуманно, и в течение нескольких месяцев, когда мех был плохим, он мало что делал, кроме как курил, ел, читал и спал. Однако, когда возникала необходимость действовать быстро, он превращался в настоящий вихрь; он был тут, там и везде одновременно, и делал всё что нужно в должное время так хладнокровно и спокойно, как никто из тех, кого я когда-либо знал. В боях с индейцами, схватках с гризли, во многих трудных и опасных ситуациях, в которых часто оказывались старые жители пограничья, никто не видел его взволнованным. В такие моменты обычно можно было услышать, как он поет старые методистские песнопения, слова которых я давно забыл. Он не христианином – от этого он был далёк. Я не знал ни одного жителя пограничья, торговца, траппера или кого-то ещё, кто придерживался бы какой-то определённой религии. Почти все они были согласны с тем, что некая великая сила, разумная сила, создала вселенную, и что Библия не только не объясняет этого, но и сама по себе, как однажды сказал Уивер, «не что иное, как множество дурацких суеверий».

Уивер сражался на стороне Союза во время бунта. Он был уроженцем южного Огайо, а когда армию распустили, отправился в Сент-Луис, а оттуда на пароходе вверх по Миссури до форта Бентон, штат Монтана. С раннего детства он всегда был охотником и ставил капканы на мелкую дичь по соседству со своим домом. Здесь, в этой дикой, ненаселенной стране, изобилующей всевозможной крупной дичью и пушными зверями, он добывал себе пропитание тем, чем в детстве занимался ради развлечения, и вскоре стал, как я уже говорил, самым опытным охотником на бобров в этой местности. Он был великолепным стрелком, и почти так же уверенно мог уложить бегущего оленя или другое животное, как профессиональный стрелок сбивает выпущенного голубя.

Одним из приключений Уивера, о котором я очень живо помню, была его встреча с гризли в горах Медвежьей Лапы. Осенью 1875 года он отправился туда с Эдом Тинглом и Старой Гнедой Лошадью – Солом Эбботом – поохотиться на волков. Волчьи шкуры тогда стоили по пять долларов за штуку, и можно было выручить большие деньги, раскладывая отравленные приманки. То тут, то там они убивали бизонов, и три бутылки стрихнина подмешивали в кровь и втирали в мясо. В те дни волков было так много, что нередко можно было обнаружить, что тридцать или сорок их каждое утро лежали мёртвыми вокруг единственной приманки.

Отряд разбил лагерь примерно в миле от подножия гор, в роще хлопковых деревьев, где был родник, и начал раскладывать приманки. Однажды, в конце октября, разразилась снежная буря, и на следующее утро на земле лежало около восьми дюймов снега, сухого и пушистого. После завтрака Уивер сказал, что он решил подняться в горы и добыть одного-двух вапити.

– Мне немного надоело мясо бизона, – сказал он им, – и просто мечтаю о жирных оленьих рёбрах, поджаренных до румяной корочки.

Его товарищи сказали ему, что с его стороны было глупо выходить.

– Ты промочишь ноги, – сказали они ему.

Для лесного охотника и траппера это было неважно, но люди, живущие на высокогорных сухих равнинах, больше всего на свете не любили ходить с мокрыми ногами. Вода, сочащаяся из их мокасин при каждом шаге, делала их совершенно несчастными. Но Уивер уже решил. Он хотел отведать оленьих рёбер и собирался сделать это прямо сегодня. Он взял своей Генри и покинул лагерь.

Выше, на склонах гор, снег был глубже, ветви сосен и елей сгибались под его тяжестью так, что нижние ветви пригибались к земле. Там были следы оленей, но больше вапити. Всё выше и выше поднимался Уивер, с трудом пробираясь по снегу, и вскоре вышел к опушке очень густых зарослей соснового подлеска, которыё начал обходить с верхней стороны. Я расскажу остальную часть истории его словами, насколько я их помню:

– Я бродил там, – рассказывал он, – внимательно осматриваясь по сторонам, каждую минуту ожидая увидеть вапити, потому что в горах их было много. Внезапно, немного позади и ниже себя, я услышал громкое фырканье. Я понял, что это было, ещё до того, как повернул голову и увидел воочию; это был огромный медведь, который стоял на задних лапах, смотрел на меня и двигал своей длинной черной мордой, пытаясь меня учуять. Быстро, как только мог, я вскинул ружьё и всадил ему пулю в грудь. Он упал и задёргался, с криком и воем, а потом встал и бросился на меня, и я выстрелил ещё раз, перебив ему переднюю лапу. Но это было ещё не всё. Боже мой! звуки моих выстрелов подняли ещё несколько медведей. Кусты, казалось, были полны ими, и они направились ко мне; ближайший из них остановился возле того, которого я покалечил, и на несколько секунд они сцепились. Я выстрелил в него, и он упал, серьёзно раненый, но в следующее мгновение вскочил и бросился ко мне. Я выстрелил ещё раз и побежал вверх по склону, заметив, когда обернулся, что их было шесть. Вот здесь, подумал я, и придёт конец старику Уиверу. Я остановился, повернулся и выстрелил в ближайшего. Он упал, кусая рану и страшно ревя, а когда подошли остальные, он бросился на них, думая, что это они причинили ему такую ужасную боль в кишках (я выстрелил в его заднюю часть). Это дало мне время отбежать еще немного, может быть, ярдов на двадцать-тридцать, и тут они рванулись. На этот раз я выстрелил в двух других и попал в обоих, и это дало мне еще один шанс отбежать на несколько ярдов, но они уже приближались. Я бросил свою меховую шапку и снова побежал. Когда они подошли, то поворочали её лапами и немного пожевали, я выстрелил ещё три раза. Затем я побежал дальше, на ходу снимая куртку и бросая её за спину. Они остановились, чтобы с ней разобраться, и я сделал ещё четыре выстрела и побежал. Но примерно через минуту я понял, что бежать больше не могу. Я совсем выбился из сил и должен был остановиться.

Я обернулся и увидел, что двое всё ещё приближаются, и сделал все, что мог. Одному я попал в яремную вену с первого выстрела, и он тут же остановился, кашляя, хватая ртом воздух и хватаясь за шею; в другого я всадил пули довольно быстро, но мне показалось, что я не мог попасть в нужное место. Каждый раз, когда в него попадала пуля, он начинал кричать от страха, но все равно продолжал подходить. Боже, как же я испугался! Но я продолжал стрелять, и, наконец, по счастливой случайности, пуля попала ему в мозг, и он упал замертво, так близко, что я смог бы дотронуться до него вытянутой ногой. Я передернул затвор старого ружья и прицелился, чтобы сделать ещё один выстрел и добить его.

Курок щелкнул, когда я нажал на спусковой крючок. Магазин был пуст! Я оглянулся на тропу. Здесь был медведь, там медведь, этот все еще стоит, тот все еще задыхается, еще один с перебитой спиной пытался спуститься с холма. Я зарядил магазин патронами из пояса и вернулся, чтобы прикончить раненых. «Боже мой! – сказал я – Интересно, сколько их там было? я думаю, десятка полтора. На деле их было всего семь, все такие крупные, самцы и самки, и если бы мой последний выстрел не оказался таким удачным, то я точно пропал бы на этом склоне.

Уивер отправился назад в лагерь.

– Ну и вот! – сказал Тингл. – Мокрые ноги и никакого мяса. Что ж, у нас сухо и уютно, и горбовые рёбра бизона, что висят снаружи, вполне нас устроят. Может быть, ты не будешь возражать, если я приготовлю их на ужин?

– Ребята, – сказал Уивер очень серьезно, – мне пришлось убить много животных, и я еле уцелел. Там, на склоне горы, лежат семь гризли, и вы можете просто помочь освежевать их, пока они не застыли.

Сначала его партнеры не могли поверить его рассказу, так как он всегда подшучивал над ними, но, наконец, убедившись, что на этот раз он говорит серьезно, они поднялись на гору вместе с ним. Действительно, вдоль тропы растянулись медведи. Тингл и Эббот пожали ему руку, но почему-то не произнесли ни слова. Слова иногда излишни между старыми и испытанными друзьями![6]

Уильям Уивер – никогда еще не было более добросердечного, великодушного бродяги с равнин. После того, как были построены железные дороги, где-то в 90-х годах, он отправился в Огайо навестить сестру, свою единственную оставшуюся родственницу, и больше мы о нём ничего не слышали.