Когда через город проезжала группа полукровок с Красной реки, чужеземцы с востока глазели на них, протирали глаза и снова глазели в изумлении. Такого сборища не видели ни на шоу Дикого Запада, ни на всемирных ярмарках, ни где-либо еще, кроме равнин северо-запада. Впереди ехали несколько мужчин, чьи стремена были так коротки, что их колени находились на одном уровне с холкой лошадей. Их черные шляпы, украшенные множеством ярких лент, были надежно закреплены ремешком, проходившим под подбородком. На них были чёрные суконные пальто с остроконечными капюшонами из того же материала, пришитыми к воротнику. Штаны, тоже из чёрного сукна, держались на месте благодаря пёстрой повязке, туго обтягивавшей талию. На ногах у них были мокасины из дубленой кожи вапити, оленя или, что более вероятно, краденого скота. Лошади у них были тощие и уставшие, а седла представляли собой подстилки из оленьей кожи, набитые шерстью. Они не смотрели ни направо, ни налево, а с гордым и вызывающим видом ехали прямо через город. За ними следовали женщины и дети в двуколках, запряженных одной лошадью в упряжи из сыромятной кожи. И что это были за повозки! Их вырубали из дерева топором, обрабатывали ножом и скрепляли сыромятными ремнями вместо болтов и гвоздей. Колёса были не меньше пяти футов в диаметре, а огромные толстые ободья были обтянуты сыромятной кожей. Спицы и ступицы тоже были большими. Колеса были разболтаны и тряслись, крутились и скрипели на оси из твердой древесины, к которой крепились деревянным штифтом.

На оси и полозьях балансировал грубо сколоченный ящик, в котором лежало походное снаряжение его владельца, а сверху сидели женщины и дети – все, кто смог найти себе место. Те, кто не поместился, шли сзади, а замыкали процессию лошади, которые тянули длинные жерди для вигвамов. Как и мужчины, женщины были одеты во всё чёрное: простое чёрное платье, свободно собранное на талии, чёрная шаль, чёрный платок на голове, завязанный узлом под подбородком. Таков был обычай этих людей на протяжении ста лет и более. Такова была их мода на прически. Такова была их манера делать свои неуклюжие повозки.

– Вид этих людей напоминает о старых временах, когда здесь водились бизоны, и о неприятной истории, в которую я попал, – сказал один старожил. – Тогда Монтана была территорией, а округ Шуто – довольно большой территорией, размером примерно со штат Коннектикут, с очень малочисленным белым населением: всего несколько торговцев, военных и игроков в форте Бентон, административном центре округа, несколько скотоводов на Тетон-Ривер и Сан-Ривер, а также несколько охотников и звероловов, скитавшихся по равнинам. Но в округе был целый штат чиновников, и в то время дела у них шли из рук вон плохо. Им полагалось жалованье, но в казне не было денег, чтобы его выплатить.

Нужно было что-то делать. Чиновники не могли долго продержаться на честном слове, их кредиторы этого не потерпели бы. Не могли они и долго существовать, питаясь одним лишь горным воздухом. Вот к чему всё шло, когда шерифу[4] пришла в голову блестящая идея. Он слышал о большом лагере полукровок на Красной реке, в округе Джудит, где было много бизонов, и, по слухам, у них было больше шкур, чем могли вместить их повозки.

Здесь собралось много людей, – объяснил он судье, налоговому инспектору, секретарю и другим заинтересованным лицам, – конечно, это иностранцы, ведь они недавно прибыли из Канады, но, по его мнению, они в определенной степени должны облагаться налогами. Они пользуются дорогами округа, то есть передвигаются по прериям округа, и куда бы они ни направлялись, они идут по какой-нибудь тропе – может быть, по бизоньей тропе, а может, по индейской. Слова «тропа» и «дорога», конечно, равнозначны, а значит, можно сделать вывод, что полукровки пользуются дорогами округа и должны платить налог на их содержание. Кроме того, лица, облагаемые дорожным налогом, облагаются налогом на бедных и налогом на личное имущество. Так почему бы ему не пойти и не собрать с этих людей налоги, которые они по справедливости должны платить округу?

Чиновники обдумали этот вопрос. Они вспомнили о своих неоплаченных счетах, посмотрели на свою поношенную одежду и сказали шерифу, что его план, насколько они могут судить, вполне законен.

– Что ж, – сказал шериф, – в таком случае остается решить еще один вопрос. Как вам всем известно, у этих людей нет денег, никогда не было и никогда не будет. Поэтому я спрашиваю: не будет ли возражений, если они заплатят налоги добротными полноразмерными шкурами, с головой и хвостом, которые, как вы все знаете, сегодня в этом городе стоят по 7 долларов за штуку?

Чиновники снова согласились. Тогда шериф собрал много бланков налоговых квитанций и на следующее утро переправился через реку на своей большой чёрной кобыле и направился в лагерь метисов. За ним, ведомые помощником шерифа, тюремным надзирателем и помощником тюремного надзирателя, ехали три повозки, запряженные четверками лошадей, которые касались земли только на возвышенностях. Через неделю они вернулись, и повозки были так нагружены шкурами бизонов, что удивительно, как они не перевернулись. Там было девятьсот шкур, которые продали за 6300 долларов, и каждый чиновник получил свою долю. В ту ночь в городе царило ликование.

Выплата старых долгов, праздники в стиле настоящего фронтира и воскресные игры в покер вскоре снова оставили наших друзей без денег. Не было ни судебных исков, ни арестов, ни судебных разбирательств, если не считать штрафа, наложенного на пару пьяных за то, что они прострелили стены салуна Плампаддина Билла. Дела шли из рук вон плохо, пока в город не забрели двое охотников, которые рассказали, как им не повезло на Миссури. В начале осени они добрались до Большой излучины на Молочной реке, где нашли много бобров, но туда с севера пришел большой лагерь метисов с Красной реки, человек в 1500, не меньше. Они забрали шкуры и прогнали охотников. Полукровки расположились там на зимовку. А что насчет бизонов? Вся местность вдоль Молочной реки была от них чёрной. Нет нужды говорить, что шериф раздобыл еще одну партию бланков налоговых квитанций и сразу же отправился к Большой излучине. На этот раз в качестве помощников он взял с собой своего брата Джима и такого же смелого друга, старого Джеффа Талберта – оба они давно уже мертвы. По пути они заглянули ко мне, где я торговал с местными индейцами бакалейными товарами, ситцем и, может быть, иногда огненной водой в обмен на их шкуры и меха. Шериф уговорил меня поехать с ним в качестве помощника за 5 долларов в день и долю от добычи. У него не было повозки, только пара вьючных лошадей, чтобы перевозить постельные принадлежности и еду. Он намеревался нанять или заставить индейцев привезти шкуры ко мне, потом он их соберёт, а оттуда весной отправит их пароходом в Сент-Луис.

В 10 часов вечера мы, погоняя лошадей изо всех сил, добрались до места в Большой излучине, где зимовали индейцы. Почти каждая семья построила себе хижину из брёвен хлопкового дерева, обмазанных глиной, с земляной крышей, очагом и дымоходом из жердей, обмазанных глиной, с окном и дверью из тонкой полупрозрачной сыромятной кожи. Эти хижины были разбросаны вдоль реки на расстоянии мили и более, поодиночке и группами по три-четыре.

Мы, похоже, оказались в самом центре лагеря и остановились у дверей хижины, где, судя по доносившимся изнутри звукам, шёл какой-то праздник. Не успели мы спешиться, как вокруг нас собралась толпа мужчин, которые стали расспрашивать, кто мы такие и что нам нужно. На своем лучшем и самом учтивом койото-французском я ответил – указывая на них – что это шериф, а остальные – его помощники. В ответ все сняли шляпы, учтиво поклонились и поскребли в затылках. Что касается нашего дела, продолжил я, то мы очень устали после долгой скачки и предпочли бы рассказать о нём утром. А пока не могли бы мы снять хижину, чтобы приготовить скромный ужин и как следует отдохнуть?

Мужчины посовещались, потом один из них вышел вперед и, представившись – его звали Габриэль Дешам – сказал, что мы можем снять его хижину за 5 долларов в день. Мы согласились, и он отвёл нас к большой хижине неподалеку, построенной у самого берега реки. Мы стреножили лошадей и пустили их пастись, а сами вскоре устроились на ночлег. После долгой и холодной скачки мы с удовольствием расположились в тёплой хижине, где в широком очаге горел огонь.

Утром мы приступили к делу. Был созван совет вождей, и шериф в нескольких словах, которые я перевел, сообщил, что приехал взыскать с них налоги, которые они задолжали округу. Они переглянулись с усмешкой, а потом разразился целый шквал возражений. «Они же канадцы», «они платили налоги на озере Виннипег прошлым летом», «они не собираются оставаться в стране le sacre Americain» и так далее. Шериф сидел и молча слушал, пока они не выдохлись, а затем с холодным блеском в серых глазах и решительно сжатыми губами сказал:

– Хватит об этом. Больше никаких разговоров. Иностранцы вы или нет, не имеет значения. Вы находитесь на территории Соединенных Штатов и Монтаны и богатеете за счет бизонов и другой дичи, которая принадлежит нам. Поэтому вы просто обязаны помочь нам покрыть расходы нашего правительства. Я знаю, что у вас нет денег, поэтому каждый из вас принесет в эту хижину по две хороших шкуры с головой и хвостом, и я выпишу вам квитанцию об уплате налогов, и нечего тянуть.

Испугавшись бесстрашного вида шерифа, метисы пошли на попятную, и вскоре один за другим стали приходить с требуемыми шкурами, проклиная все на свете. Первые пришедшие принесли плохие шкуры – плохо выделанные, с плохой шерстью, без головы или хвоста. Шериф презрительно отшвырнул их и велел владельцам заменить на те, что должного качества. Мы были очень заняты весь день: я переводил, шериф выписывал квитанции, а остальные упаковывали шкуры в тюки по десять штук, как только их приносили. К вечеру у нас было больше трёхсот тюков, которые мы сложили вдоль стены. Но шериф не был доволен тем, как быстро они поступают, и велел мне передать последним пришедшим, чтобы они сообщили, что все должны прийти и рассчитаться до полудня следующего дня.

Рано утром следующего дня я, как обычно, пошел за нашими лошадьми, чтобы напоить их, но, сколько я ни искал, нигде не мог их найти. Я встретил двух или трёх метисов, которые привели своих лошадей, и с каким-то странным и многозначительным выражением на лицах в ответ на мой вопрос сказали, что не видели их. Я решил, что дело нечисто, и вернулся в хижину. И как раз в тот момент, когда я вошел, появилась сотня метисов, и у каждого в руках было какое-нибудь оружие. Мы тоже были хорошо вооружены: у каждого был винчестер и револьвер. Мы встали у входа и стали ждать, когда они подойдут. Когда они были в ста ярдах, то остановились и, положив оружие, двое направились к хижине.

– Ну, – сказал шериф, – в чем дело?

– Простите! Простите! – ответил их предводитель. – Мы провели совет и решили, что вы не имеете права облагать нас налогами. В любом случае мы не будем их платить, и мы хотим, чтобы вы вернули нам шкуры, которые у нас взяли.

Когда я перевел это шерифу, он рассмеялся, и от этого смеха метисы шагнули назад и нервно оглянулись на своих товарищей.

– Вот, значит, какой у вас план, да? – сказал он. – Что ж, я вас обойду. Я не отдам вам шкуры, а если те, кто не заплатил, не явятся вовремя, мне придется обратиться за помощью к военным.

– Посмотрим, – ответили те. – Ваши лошади у нас, вам не уйти. Да и еда почти закончилась. Может быть, когда вы проголодаетесь, то передумаете.

С этими словами они вернулись к своим товарищам, и через несколько мгновений ни одного из них не было видно.

– Что ж, – сказал шериф, когда мы вошли в дом и сели завтракать, – они провели свой совет, и, думаю, нам тоже придётся его провести.

Мы так и сделали. Наш совет длился весь день, и в итоге, когда наступила ночь, я взял всё нужное для верховой езды, взял ружье, выскользнул из дома, поймал лошадь метисов и поскакал в Вулф-Пойнт. Я должен был заручиться поддержкой расквартированных там военных, а остальные тем временем должны были держать оборону, как могли. Что ж, я туда доехал. Было ужасно холодно, и я чуть не замерз. Наконец я добрался до места назначения и все объяснил командиру. Он рвался в бой и хотел немедленно отправиться на помощь шерифу, но этому мешали несколько обстоятельств.

Он не мог действовать без согласия главнокомандующего, штаб-квартира которого находилась в Сент-Поле. Тот, в свою очередь, должен был посоветоваться с военным министром, а поскольку осаждённые и осаждающие находились на территории индейской резервации, ему, в свою очередь, пришлось бы проконсультироваться с министром внутренних дел, прежде чем отдавать какие-либо приказы. Всё это полковник объяснял мне, нервно расхаживая взад-вперед по комнате и проклиная свою судьбу в целом и бюрократическую волокиту в частности.

– Но я постараюсь, парень, я сделаю всё, что в моих силах, – закончил он, – а ты тем временем возьми с собой столько еды, сколько сможешь унести, и по возможности возвращайся к своим товарищам.

Это было единственное, что я мог сделать и, поменявшись лошадьми с местным погонщиком, купил столько провизии, сколько, как мне казалось, сможет унести лошадь, не считая моего собственного веса, и на следующее утро отправился в обратный путь. Туда я шёл три дня. На обратный путь у меня ушло четыре дня, и я добрался до лагеря в сумерках. Последние милю или две я пробирался через заросли и лес на другом берегу реки, но теперь я почти добрался до конца пути, и, когда я выехал на лёд, чтобы пересечь реку, вокруг меня затрещали выстрелы и пули просвистели совсем рядом. Как я вообще добрался по льду до хижины, не получив ни одного ранения – загадка. Но я добрался, спешился, распахнул дверь и завел внутрь лошадь, седло, мешок с провизией и всё остальное. Мой отчет о поездке был не слишком обнадеживающим, но шериф все же решил, что мы как-нибудь продержимся ещё неделю, а может, солдаты прибудут и раньше. Мы обсуждали этот вопрос, когда на хижину обрушился град пуль. Наши парни подготовились к нападению, проделав отверстия в глинобитной стене, и мы, заняв их, открыли ответный огонь, целясь по вспышкам выстрелов так метко, как только могли. Если они и собирались напасть на нас, то наша готовность их остановила, и через пятнадцать минут или около того они прекратили стрельбу, и все стихло. Но мы продолжали стоять у бойниц, с тревогой ожидая, что они вот-вот покажутся.

Должно быть, была уже полночь, когда голос, в котором я узнал голос нашего хозяина, окликнул меня и попросил впустить его, потому что ему нужно было что-то сказать. Мы не впустили его, но велели подойти поближе к хижине, чтобы мы могли его хорошо слышать.

– Все уже легли спать, – начал он, – кроме меня и моего сына Батиста, которые остались на страже.

– Ну и что с того?

– Было решено собрать побольше сухих дров и хвороста и сжечь вас завтра ночью. Я очень беден, месье. Если вас сожгут, я потеряю свою хижину и всё, что в ней есть, а также деньги, которые вы мне должны за её аренду.

– Совершенно верно.

– Вы заплатите мне деньги, а также – потому что я очень беден – 100 долларов, если я приведу вам по лошади, на которой вы сможете сбежать.

Я перевел все это парням, и они с готовностью согласились. Однако Дешампу сказали, что в доказательство его честности ему придется подчиниться и надеть наручники, пока шериф не подготовит лошадей и не оседлает их, и что он даже будет вынужден сопровождать нас, если мы решим, что так будет лучше.

– Хорошо, – сказал он, – я согласен. Давайте, собирайте свои вещи, и поторопимся: лошади уже оседланы.

Так оно и было. Рассчитывая на то, что мы примем его предложение, он с сыном поймал и привязал наших четырех верховых лошадей. Они были надежно спрятаны в лесу неподалеку от лагеря, но мы быстро добрались до них, оседлали лошадей, расплатились и отпустили нашего доброго хозяина. Мы сели верхом и под покровом ночи направились к моему дому на Миссури. Может быть, я и не был рад вернуться домой.

Через несколько дней после нашего побега солдаты прибыли к Большой излучине, но обнаружили, что лагерь пуст. Узнав о приближении солдат, метисы собрали свои пожитки и вернулись за реку. А шкур мы в тот раз так и не получили[5].

Опубликовано в «Грейт Фоллс Трибьюн» 8 октября 1899 года