В один из ужасно холодных дней этой второй за зиму снежной бури наш старый друг Бакнум, Чарльз К. Бакнум, приехал в лагерь со своей упряжкой из четырех лошадей. Животные были так покрыты белым инеем, что цвет их шкур был неразличим; а погонщика, закутанного в накидку из бизоньей шкуры и увенчанного тюрбаном из шкуры лисы, с лицом, за исключением глаз, замотанным длинным полотенцем, мы не узнали, пока он не крикнул:

– Привет, любители кофе, помогите мне слезть с этого сиденья.

Мы обнаружили, что он был завернут в мешок из бизоньей шкуры, прихваченный ремнём на поясе, и от холода и долгой езды у него так затекли ноги, что он не мог ими пошевелить. Вскоре мы вытащили его из этого мешка и перенесли в тёплую хижину, а его лошадей распрягли и отпустили, чтобы они сами могли ходить. Прошел час или даже больше, прежде чем суровый старый житель равнин перестал дрожать и заявил, что он полностью оттаял. Он покинул форт Бентон в последний день чинука, направляясь в свой лагерь на Миссури, в устье Скалистого ручья, и через несколько дней буран налетел на него примерно в пятнадцати милях от нас. Там он сжёг последние дрова, которые удалось раздобыть, и ему пришлось запрягать лошадей, чтобы добраться до нашего лагеря или замёрзнуть.

Мы были рады, что Бакнам был с нами. Он был хорошим собеседником и умел рассказывать истории. Он приехал в страну в конце гражданской войны и занимался тем, что ставил капканы и охотился на волков, торговал с индейцами, был армейским разведчиком и много чем ещё; приключений ему хватало. В то время на него работало несколько человек, которые рубили лес для пароходов, каждое лето поднимавшихся от Сент-Луиса, а сам он охотился на волков неподалеку от своего дровяного склада.

Джексон пришел к нам в вигвам вечером и был удивлен и искренне обрадован, увидев Бакнума, сидящего с нами у костра. Они вдвоём были с генералом Майлзом на исходе войны с нез-персе за несколько месяцев до этого, первый – в качестве простого разведчика, второй – временно нанятого. С тех пор они не встречались, так что воспоминания о тех волнующих днях были уместны, а Кипп, старина Монро и я были готовы послушать.

Бакнум сказал:

– Что особенно ярко запомнилось мне в то время – так это случай с Брэдли, которого на самом деле звали по-другому. Вы все его помните – это был парень, который несколько лет назад выполнял всю эту сложную плотницкую работу в форте Бентон. Вы, наверное, часто его видели. Он не любил общаться с парнями и свободное от работы время проводил дома с женой.

Когда я впервые увидел Брэдли – это было зимой 73-го года, – он представлял собой то ещё зрелище. У нас с Джорджем Крофтом было небольшое торговое предприятие и склад дров в устье ручья Армелла. В декабре из Йеллоустоуна пришёл большой лагерь Ворон, и, узнав, что черноногих в этой части страны нигде не было, они решили на некоторое время остаться у ручья, поохотиться и поторговать с нами.

Через несколько дней после их прибытия я узнал, что с ними был белый человек, и, естественно, послал передать ему, чтобы он пришёл и навестил нас. Он не пришел, и после того, как я отправил ему еще два приглашения, на которые он так и не ответил, я сам пошёл взглянуть на него. Мне указали на вигвам, где он остановился, я отодвинул дверной полог и вошёл, а он сидел, согнувшись, у самого огня – самый жалкий представитель рода человеческого, которого я когда-либо видел. Его одежда – синий комбинезон и тонкая хлопчатобумажная рубашка – была изодрана в клочья. Его лицо заросло длинной бородой, а нечёсаные волосы свисали ниже плеч. На ногах у него были тонкие мокасины из сыромятной кожи, прохудившиеся на носках. Увидев меня, он поднял старую, поношенную бизонью шкуру и плотно оберну её вокруг своего худого, костлявого тела, а затем снова наклонился, чтобы я не мог видеть его лица.

– Привет, друг, как дела! – весело поприветствовал его я.

– Привет – ответил он еле слышным голосом.

Он не пригласил меня присесть, поэтому я плюхнулся на лежанку напротив него, по другую сторону от очага, и сказал:

– Я несколько раз просил вас приехать к нам в гости. В чём дело – вы что, не получили мои сообщения?

Он долго не отвечал:

– Да, – ответил он своим тихим, подавленным голосом, – я получил ваши любезные приглашения, но не могу воспользоваться вашим гостеприимством. Я не могу никуда пойти в этой одежде, которая так меня позорит. Всё же я благодарю вас.

– Боже мой! Боже мой! Что это тут такое? – сказал я себе. – Какой поток громких слов! Он, несомненно, образованный. Так что же в этом мире могло довести его до такого затруднительного положения?

– Что ж, если это все, что вас беспокоит, – сказал я ему, – забудьте об этом. Я сегодня вечером пришлю за вами экипаж, и вы приедете к нам и ненадолго у нас остановитесь.

И с этими словами я вышел прежде, чем он успел отказаться или принять мое предложение.

Зная, что предводитель отряда, старый Серый Бизон, дома, я зашел в его вигвам и, как только он раскурил трубку и передал её мне, попросил его рассказать мне о белом человеке в его лагере.

Старик пожал плечами:

– А, я так и думал, что вы захотите узнать о нем побольше, – сказал он. – Ну… и, подняв руку над головой и покрутив ею, он знаком изобразил безумца.

– Да, сумасшедший, – продолжил он в ответ на моё удивленное восклицание. – Мы нашли его несколько месяцев назад на южной развилке Ветреной реки. Он просто бродил по окрестностям и ел ягоды, и у него не было ни лошади, ни ружья, ни даже спичек. Одна из наших женщин, которая когда-то была замужем за белым мужчиной, знает несколько слов на вашем языке. Мы попросили её расспросить его, но она не смогла понять его ответов; она сказала, что он, должно быть, говорит, как другие белые.

– Ха! – сказал я себе: – эти его большие слова; неудивительно, что она не смогла sabe[2].

– Ну, мы взяли его к себе, накормили и дали ему место для ночлега, – продолжал Серый Бизон, – а когда к нему вернулись силы, ему дали ружьё и отправили на охоту. Дичи было много, но он всегда возвращался без мяса. Затем мужчина, в чьем вигваме он остановился, отправил его пасти лошадей; он потерял табун. Наконец, женщины взяли его к себе: они отправили его собирать ягоды и хворост. Это он делать может; это всё, на что он способен.

Я вернулся домой в некотором смятении. Если этот парень действительно был не в себе, что нам оставалось с ним делать? Он не мог оставаться там, где был. Вороны испытывали к нему такое отвращение, что едва терпели его присутствие в лагере. Они даже не чинили его одежду и не давали ему ничего из своей одежды.

Он пришёл к нам на следующий вечер в сумерках, пешком, теперь уже вполне представительный – в комбинезоне, рубашке, пальто и башмаках, которые мы прислали ему вместе с новым нижним бельем. Мужчины только что закончили ужинать, когда он робко вошёл, сняв шляпу у двери, и остановился в явном смущении в ярком свете полудюжины свечей из бизоньего сала, расставленных по всей длине стола. Я выпроводил из кухни уставившихся на меня дровосеков и даже Крофта, и оказал ему радушный прием. Усадил его за стол; он сказал «Спасибо», когда я предложил ему сесть. А потом я поставил перед ним мясо с бобами, хлеб, сахар, яблочный соус, кофе и так далее, предложил ему подкрепиться, повернулся к камину и набил трубку. Я слышал, как он довольно усердно орудует ножом и вилкой, и тут он воскликнул: «Перец! соль! сахар и горчица! О, как я давно мечтал об этих специях».

– Хвати, друг, хватит, – сказал я, – ты сейчас должен перестать употреблять эти чужеродные слова и говорить так, как говорят в Соединенных Штатах, иначе у тебя не будет друзей в этой стране.

– Почему… почему… что, собственно, вы имеете в виду? – пробормотал он, слегка заикаясь.

– Именно это и имею, – говорю я. – Вчера вы сказали: «одежда, которая так меня позорит». А теперь здесь, со «специями», что бы это ни значило. Мужчины в этой стране не понимают такого языка, и если вы будете продолжать в том же духе, они подумают, что вы выпендриваетесь; они примут вас за пижона и сначала будут над вами подшучивать, потом ненавидеть, а уж тогда – держитесь.

– Мой дорогой сэр, я сделаю все, что в моих силах, чтобы следовать вашим указаниям, – сказал он, и я снова застонал. – Это будет трудно, – продолжал он, – но я буду изучать английский язык в том виде, в каком на нем говорят на Западе. Действительно, будет трудно забыть те обороты речи, которые я всегда слышал и использовал дома и в трех колледжах.

– Три колледжа! Ну и ну, парень, ты что, выпускник трех колледжей? -спросил я.

– Увы, нет. Меня уволили из всех. – Йеля, Гарварда и Принстона по очереди, – отвечает он довольно печально. – Сэр, я паршивая овца в своей семье. Мои дикие выходки чуть не разбили сердца моего бедного старого отца и моей святой матери. Конец наступил в июне прошлого года. Мой отец дал мне тысячу долларов и велел ехать на Запад и никогда не возвращаться. пока, как он выразился, я не искуплю свою вину перед Богом и людьми.

– И ты оказался в лагере Ворон. Итак, как это произошло?

Я хотел это знать.

– Я поехал в Коррин, штат Вайоминг, на «Юнион Пасифик», – объяснил он. – И там купил лошадь, седло, огнестрельное оружие и другие принадлежности, и отправился с караваном в Хелену, штат Монтана. Однажды начальник каравана – wagon boss – отправил меня на охоту, чтобы добыть мясо, и заставил пойти, хотя я протестовал, говоря, что никогда не стрелял. Я заблудился и больше не видел этого каравана. Я бродил так в течение нескольких недель, питаясь исключительно ягодами, потому что мне почему-то никогда не удавалось подобраться к дичи достаточно близко, чтобы убить её, а если и подбирался, то всегда промахивался. И вот однажды я спешился у ручья, чтобы напиться, моя лошадь чего-то испугалась и убежала, не позволив мне её догнать. После этого я мало что помню. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что нахожусь в лагере Ворон.

– И что теперь? – спросил я. – Что ты можешь делать… что ты хочешь сделать?

– Единственная работа, которую я когда-либо делал, я делал ради развлечения; когда я был ещё юношей, я смастерил несколько довольно симпатичных шкафчиков, настенных полок и тому подобного, – говорит он словно маленький ребенок, – но, конечно, такие вещи вряд ли продавались бы здесь. Боюсь, я абсолютно бесполезен.

– О, не унывай, – сказал я ему. – Я помогу тебе, дам какое-нибудь занятие, а теперь давай пройдём в гостиную, и я представлю тебя моему партнеру и нашим людям.

– Нет, – сказал я Крофту на следующее утро, рассказав ему историю этого молодого человека, – он не сумасшедший, он просто совершенно неприспособленный. Но я собираюсь взять его в свои руки. Я собираюсь сделать его полезным. Он того стоит, ей-богу.

А Крофт, он не возражал:

– Действуй. Я с тобой согласен, – сказал он, и я начал с того, что показал Брэдли, как он себя называл, как мыть посуду и вообще убираться в комнате. Он, конечно, изо всех сил старался следовать моему примеру, и это было хорошим знаком.

Что ж, господа, через месяц Брэдли, несомненно, изменился к лучшему. Он содержал в порядке весь маленький форт, рубил дрова для двух каминов и продавал индейцам припасы в обмен на их шкуры и меха. Теперь он оправдывал своё содержание, и мы сказали ему, что с этого времени он будет получать по пятьдесят долларов в месяц. Это его, конечно, порадовало; он с головой ушел в работу. И прошло совсем немного времени, прежде чем он отказался от своих высокопарных институтских словечек и заговорил на простом американском языке, как все мы. Время от времени, конечно, он допускал оплошности, но мужчины, видя, как усердно он старается говорить правильно, добродушно не обращали на это внимания. Они все его любили.

В феврале Вороны, услышав, что черноногие разбили лагерь в устье реки Джудит, быстро перебрались в свою страну к югу от Йеллоустона. Мы покупал у них мясо – бизоньи языки и горбовые рёбра, а также мясо оленей и антилоп, но теперь нам предстояло немного поохотиться. Однажды я взял Брэдли с собой, снабдив его винтовкой и верховой лошадью, и отправился на равнины к северу от реки. Каждый из нас вёл по вьючному животному, чтобы привезти мясо. Брэдли признался, что никогда в жизни не убивал никого, даже белку. По его словам, лишить кого-то жизни было для него отвратительно.

– Что ж, тебе, конечно, придется с этим смириться, – говорю я. – Сегодня я введу тебя в курс дела, а с тех пор ты должен охотиться для нас.

В начале длинного оврага мы увидели небольшое стадо бизонов и, оставив лошадей, без труда подобрались к ним на расстояние ста ярдов.

– Ну, Брэд, – сказал я, когда мы присели на корточки за кустами можжевельника, – не торопись, не нервничай. Видишь ту корову слева от стада? Обрати внимание, какие у нее широкие ляжки, спина плоская. Это значит, что она жирная. Уложи её.

Он бабахнул, и я увидел, как грязь взлетела в десяти футах от неё. Всё стадо подпрыгнуло на месте и остановилось, глядя то туда, то сюда и не зная, куда бежать.

– Вот это да! – Ты, должно быть, прицелился всей мушкой, – прошептал я. – Попробуй еще раз. Наведи на неё прицел как можно лучше: только самый кончик мушки, как только сможешь.

И в тот раз корова упала, когда он нажал на курок. Я убил ещё одну, когда остальные бросились бежать, и это дало нам больше мяса, чем мы могли унести домой.

Мы взяли лошадей и пошли к коровам:

– А теперь посмотри, как я разделываю эту, – сказал я, – а потом ты разделаешь другую; ты должен научиться этому, знаешь ли.

Мне не потребовалось много времени, чтобы вырезать язык, снять шкуру и разделать тушу, а затем выложить на чистую внутреннюю часть шкуры те части, которые были нужны – горбовые и боковые рёбра и седло. Тогда Брэдли снял куртку закатал рукава рубашки и занялся своим животным. Я заметил, что у него было какое-то бледное лицо, и он часто выпрямлялся и отрывал взгляд от своей работы, а потом, внезапно, просто упал в глубоком обмороке. Я перевернул его на спину, расстегнул рубашку у ворота, заметив при этом, что с нее свисает маленький плоский продолговатый кусочек непромокаемой клеенки, дважды пришитый вдоль края. Я подумал, что это скапулярий, и был весьма удивлен; у меня сложилось впечатление, что его семья были протестантами – не католиками.

Брэдли пришел в себя и сел:

– Боже мой! боже мой! Мне стыдно за себя, – простонал он. – Я думал, что избавился от своего странного отвращения к виду крови. От вида крови меня всегда тошнило, и я терял сознание. Но я справлюсь с этим. Я справлюсь с этим.

И он поднялся, снова взялся за нож и, стиснув зубы, вскоре закончил работу. Я, конечно, был восхищён его мужеством.

После того дня Брэдли некоторое время обеспечивал нас достаточным количеством мяса. Однако с появлением зеленой травы бизоны ушли далеко на высокогорные равнины, слишком далеко для дневной охоты, и, поскольку многие военные отряды из разных племён теперь рыскали по округе, мне пришлось охотиться с ними и следить, чтобы он не потерял свой скальп.

Однажды утром, выехав верхом из лагеря и ведя за собой пару вьючных лошадей, мы отправились на юг через равнины и сосновые хребты почти к истоку ручья Армелла, чтобы увидеть бизонов. С этого места страна во всех направлениях была черна от них. Мы приблизились к ближайшему стаду, которое паслось на восточном склоне хребта, разделяющего ручьи Армелла и Большого Извилистого, двигаясь вдоль западного склона, пока не оказались напротив него, а затем повернули прямо к вершине – там она была покрыта редкой полынью. Так вот, господа, когда нам оставалось пройти меньше ста ярдов, на вершине холма, с юго-запада, внезапно появились три индейца, которые делали всё что могли, чтобы выстрелить по нам с близкого расстояния. Я быстро посмотрел назад, и других не увидел, поэтому набросился на предводителя этих троих и уложил его, а мои пули просвистели так близко от двух других, что они просто выстрелили по одному, а затем побежали в укрытие на дальнюю сторону хребта. Я разозлился. Я направился к ним, твердо решив, что они никогда не доберутся до него. У нас была отличная возможность подстрелить их прежде, чем они успеют перезарядить свои дульнозарядные ружья.

– Давай, Брэдли, – крикнул я, – мы точно справимся с этими двумя негодяями.

Но Брэдли не ответил; я не слышал, как его лошадь скакала за мной. Тогда я оглянулся и увидел, что он уже далеко, на нашей проселочной дороге, направляется домой так быстро, как только мог. Он сбросил верёвку со своей вьючной лошади, и животное паслось неподалеку от моей. В тот же миг я потерял всякий интерес к этим двум индейцам и, развернувшись к вьючным лошадям, схватил их верёвки, и вскоре они уже галопом неслись за мной. Теперь я точно разозлился; никогда ещё не было такого, чтобы мой товарищ бросал меня в стычке с индейцами.

– Я покажу ему, что ждет беглеца, – повторял я снова и снова. Я намеревался задать ему хорошую трепку.

Брэдли скрылся из виду за холмом, и он убежал. Я не ожидал, что догоню его прежде, чем доберусь до дома. Представьте себе мое удивление, когда я увидел, что он возвращается ко мне, и быстро приближается. Я остановился и подождал его, и вскоре он натянул поводья прямо передо мной. Его лицо было белым, дыхание учащенным и сбивчивым.

– О, Чарли! Я просто ничего не мог с собой поделать, – воскликнул он. – Я был ужасно напуган, когда увидел приближающихся индейцев, меня охватила паника, когда они открыли по нам огонь. Но теперь… теперь я держу себя в руках. Пойдём. Я пойду за тобой и буду сражаться.

Что ж, господа, я, конечно, сочувствовал ему и одновременно гордился им. Он был одной из тех мягких натур, которые сторонятся грубых слов и, естественно, убегают от грохота выстрелов; и все же здесь он боролся с этим, его тошнило почти до смерти при одной мысли о том, чтобы спустить курок в индейца, который сам мигом снял бы с него скальп, но теперь он был полон решимости сделать это, невзирая ни на что.

– Брэдли, – говорю я, подъезжая к нему поближе и протягивая руку, – положи её сюда! – и мы крепко пожимаем друг другу руки. – И, Брэдли, – снова говорю я, – ты храбрый человек. Самые храбрые люди в мире – это те, кто сражаются сами с собой и преодолевают зародившийся в них страх.

На это он ничего не ответил, но румянец вернулся н его лицо, глаза заблестели, и, развернув лошадь, он погнал её вверх по склону.

– Ну, держись, – сказал я. – Теперь уже слишком поздно бороться с этими парнями, они хорошо спрятались где-то наверху и наверняка прикончат нас. И, в любом случае, это разведчики большого военного отряда – ассинибойнов, я полагаю, так что они, без сомнения, уже заметили нас. Самое лучшее для нас – убраться отсюда как можно скорее.

Мы побрели обратно в лагерь, подстрелив по дороге пару антилоп; в тот вечер я совершил большую ошибку: я рассказал своему напарнику Крофту о событиях этого дня, подчеркнув, что Брэдли боролся с самим собой и победил. А Крофт нарушил данное мне обещание и рассказал эту историю своим людям. Они не могли понять этого так, как я – во всяком случае, сделали вид, что не понимают, и вскоре принялись безжалостно отчитывать Брэдли за то, что он убежал от двух пеших индейцев. Брэдли ни разу им не ответил, со временем он становился всё более молчаливым и застенчивым, и наконец, сказал мне, что не может больше этого выносить и собирается уехать в форт Бентон на первом же пароходе, идущем вверх по реке.

Я отправился туда вместе с ним и в тот же день, когда мы приехали, нашёл ему работу – он должен был сделать прилавки, полки и прочее для Моуза Соломона. Это было только началом – работы в городе для него оказалось полно. Он почти всегда был занят. Но, конечно, история о том дне на ручье Армелла вышла наружу, и каждый раз, когда её рассказывали, она обрастала лишними подробностями, люди во всё это верили, соответственно, относились к нему холодно – открыто демонстрировали своё к нему презрение. Но была одна – самая прекрасная маленькая женщина, какую вы когда-либо встречали, которая действительно верила в него. Возможно, я приложил к этому руку: я рассказал ей правдивую историю и показал, что Брэдли был храбрее тех, кто лезет в драку из-за чистой жажды крови и азарта. Как бы то ни было, она вышла за него замуж, и они жили сами по себе, мирно и счастливо, в маленьком домике на окраине городка с одной улицей.

Шли годы. Каждую весну и каждую осень я бывал в форте Бентон, и когда в сентябре прошлого года пришло известие, что вождь Джозеф и его нез-персе направляются к Миссури в окрестности Коровьего острова, я случайно оказался в этом городе. Уровень воды в реке был очень низким, и, не имея возможности пройти дальше, пароходы выгрузили много грузов на Коровьем острове – большая часть груза была правительственной, и лишь несколько солдат и горожан следили за этим. Полковник Илгес, командующий военными силами в форте Бентон – он состоял из трёх неполных рот – призвал добровольцев отправиться туда вместе с ним и охранять этот груз.

Так вот, если бы это был кто-то другой, то никто из нас, старожилов границы, не откликнулся бы на этот призыв; вы все знаете, как это бывает – свободные и независимые старые индейские бойцы терпеть не могут надменного вида, который напускает на себя большинство армейских офицеров, и мы терпеть не можем, когда нами командуют, как марионетками. Но Илгес был другим. Он не изображал из себя «пса». Он был одним из нас во всех отношениях. Он понимал, что мы не хуже него знаем, как он сражался с индейцами. И вот, когда он призвал добровольцев, все до единого жители этого города незамедлительно на этот призыв откликнулись.

Друзья, представьте мое удивление, когда я узнал, что Брэдли был одним из нас. Я ехал рядом с ним:

– Брэдли, – говорю я, – что, черт возьми, ты делаешь? Ты что, не понимаешь, что не имеешь права вмешиваться в это дело?

– Я должен пойти с тобой, – ответил он. – Эти люди из форта Бентон сделали мою жизнь почти невыносимой; они постоянно напоминают мне о том, что произошло в тот день в 73-м на ручье Армелла. Теперь я собираюсь показать им, что умею драться.

– Конечно, я застонал, когда это услышал. Я думал, что, когда дело примет серьёзный оборот, страх возьмёт над ним верх, и его отношения с парнями станут хуже, чем прежде. Я спорил с ним, но безрезультатно.

Позже в тот же день мы снова ехали рядом, и он сказал мне:

– Чарли, у меня такое чувство, что я больше никогда не увижу свою дорогую жену. Я чувствую, что мой конец близок.

– Парень, если ты так себя чувствуешь, ради всего святого, возвращайся прямо сейчас, прямо отсюда. Я тебя отмажу. Я скажу, что тебе внезапно стало плохо, и если найдётся кто-то, кто хоть намекнёт, что сомневается в этом, он должен будет иметь дело со мной.

Но он всё же остался с нами, и я, в конце концов, перестал с ним спорить. Очевидно, я понял, что зря трачу время. И вот, наконец, он сказал мне:

– Ты когда-нибудь обращал внимание на маленький водонепроницаемый пакетик, который я ношу на груди? Да. Нет, Чарли, это не скапулярий. Там указано только моё настоящее имя и адрес моих родителей. Я хочу, чтобы ты пообещал, что если со мной что-нибудь случится, ты откроешь это письмо, напишешь им и скажешь обо мне всё самое доброе, что сможешь, и передашь им, что моей последней просьбой было, чтобы они присмотрели за моей дорогой, любимой женой Мэри.

Конечно, я это пообещал. И еще раз – но безрезультатно – попросил его вернуться.

На следующий день мы прибыли на Коровий остров и обнаружили, что индейцы нез-персе перешли реку вброд чуть ниже и движутся вверх по Коровьему ручью в сторону канадской границы. Часть их отряда всю ночь сражалась с немногочисленной охраной груза транспорта, убила некоторых из них и, несомненно, в конечном итоге убила бы их всех, если бы мы не появились в поле зрения. Увидев нас, они направились вверх по ручью по тропинке, ведущей к их лагерю, и мы последовали за ними.

Можете мне поверить, мы не слишком долго их преследовали. Вскоре они укрылись в лесу и кустарнике, спрятав своих лошадей, и послали в нашу сторону столько свинца, что с нашей стороны было более чем глупо идти против них. Илгес посовещался с нами, и мы решили сражаться с ними по-индейски. Несколько солдат остались с лошадьми, а остальные из нашего числа, солдаты и горожане, начали продвигаться пешком, перебегая и переползая зигзагами от дерева к дереву. И впереди всех был Брэдли, да, господа, он был впереди всех нас на целых пятьдесят или шестьдесят ярдов. Мне удалось подобраться к нему поближе. Однажды он оглянулся на меня и улыбнулся. Его лицо было белым как мел. Он полз. Мгновение спустя я увидел, как он остановился, прицелился и выстрелил. И в тот же миг из кустов впереди нас раздался страшный залп – и из всех нас он был единственным, в кого попала пуля. Он был убит на месте.

Теперь наконец мы поняли, что нез-персе были слишком сильны для нашего небольшого отряда, и больше их не преследовали, пока не подошёл генерал Майлз. Но это уже другая история. Как только появилась такая возможность, я нашёл тело Брэдли и унёс его, забрал маленький водонепроницаемый сверток оттуда, где он был, а позже в точности выполнил его указания. Жаль, что вы не видели этого замечательного пожилого джентльмена и миловидную седовласую женщину, которые на днях приехали в форт Бентон, чтобы забрать с собой в Штаты своею невестку и тело сына. И, возможно, я не рассказал им о Брэдли. Друзья, прежде чем я закончил, они поблагодарили Бога за то, что у них родился такой сын.

Как его звали на самом деле? Какая разница? Друзья, для нас с вами его звали Брэдли![3]

Рукопись из музея Скалистых гор, государственный университет Монтаны, Боузман. Публикуется с разрешения