Одной из известных достопримечательностей верхнего течения Миссури является Круглый Холм, расположенный примерно в 60 милях ниже устья реки Устричных Раковин. Он расположен на длинном, неровном, крутом хребте, простирающемся на юг от кромки воды и поднимающемся всё выше и выше, пока не сливается высокогорным плато. На многие мили выше и ниже по течению реки путешественник может увидеть холм, четко выделяющийся на горизонте; его крутые склоны симметричны, как у египетской пирамиды. Он состоит из более твердого материала, чем окружающие его бесплодные земли, и наполовину сформировавшегося песчаника; время, кажется, над ним не властно. Вероятно, он выглядит так же, как и в 1743 году, когда его увидели первые путешественники, сьер де ла Верендри и его спутники.

Много лет назад острый гребень этого холма, поросший редкими зарослями можжевельника и низкорослой сосны, был излюбленным наблюдательным пунктом для военных отрядов различных индейских племён, рыскавших в поисках скальпов и добычи. Даже сейчас на его вершине можно увидеть круг из нагромождённых камней высотой в два-три фута, обрамленный пожухлым кустарником, где воины сидели, защищенные от ветра, и высматривали свою добычу. Далёкий столб дыма, поднимающийся из какой-нибудь тополиной или ивовой рощи, внезапный рывок стада антилоп или бизонов, мелькание весел на сверкающей поверхности реки – всё это замечалось и заставляло их дикие сердца биться от возбуждения и предвкушения успеха.

Старым путешественникам, охотникам, трапперам и лесорубам было хорошо известно, что рядом с устьем реки Устричных Раковин, где был неглубокий брод, окрестности Круглого Холма были самым опасным местом на реке, местом, где нужно было быть постоянно настороже, чтобы сберечь свои волосы. Сегодня в каменном кольце на его вершине может оказаться военный отряд сиу, а на следующий день их, весьма вероятно, сменит отряд Ворон. На смену им, возможно, придет отряд раскрашенных и украшенных перьями черноногих или гровантров, кри или шайенов, ассинибойнов или Змей; каждое племя воюет с другими, и все они стремятся заполучить скальп белого человека как величайший «ку» из всех возможных.

Хоть и зная это, осенью 1871 или 1872 года трое предприимчивых жителей пограничья решили обосноваться здесь и стать «лесными ястребами» – то есть рубить дрова и продавать их на пароходы, которые курсировали вверх и вниз по реке в весенние и летние месяцы. В другое время они собирались охотиться, ставить капканы и травить волков.

– Одним из этих людей, – говорил автору рассказчик этой истории – был Джим Бэттер-кейк; другим был Уилл Лонг, молодой человек из Пенсильвании. Третьим был я, и звали меня Слим. Слушай, ты должен пообещать, что не будешь упоминать меня в этой истории ни под каким другим именем, или я на этом заканчиваю. Ну что, поехали? Ну, тогда вот эта история:

Мы построили небольшую бревенчатую хижину на опушке первой рощи хлопковых деревьев у подножия холма с южной стороны. В задней части дома был устроен очаг из камней и глины, который давал свет и тепло, а позволял готовить пищу. Окна не было. Дверь представляла собой небольшую раму из жердей, обтянутых полупрозрачной, пропитанной маслом сыромятной кожей. Бэттер-кейк Джим, самый умелый человек с топором, которого я когда-либо видел, вытесал несколько досок и соорудил для нас койки, стол, несколько полок и стулья.

Хижину мы закончили, должно быть, в начале ноября. Я помню, что река замерзла примерно к этому времени. Там мы начали рубить дрова, усердно работали несколько дней, а затем ещё столько же времени посвятили охоте, ловле бобров и приготовлению приманок для волков. В ноябре бизоны, быки и коровы, нагуливали жир, и мы убили нескольких, разделали и развесили их возле хижины, чтобы на зиму был запас. Охотясь или работая, мы всегда следили за появлением индейцев, зная, что они могут обнаружить нас в любой момент. И все же, как мы были убеждены, военные отряды нечасто появлялись зимой и, вероятно, не появятся раньше весны. Не совсем приятно работать и в то же время постоянно ожидать появления врага, постоянно бояться услышать треск ружейного выстрела или свист стрелы. Но время и привычка приучают почти ко всему; через несколько недель мы ко всему привыкли.

Однажды нам пришлось немного поволноваться. Мы рубили дрова, и я отправилась в хижину, чтобы приготовить нам обед. По дороге я решил прогуляться до опушки рощи и немного осмотреться. Как только я вышел из кустов, то увидел стадо бизонов, бегущее к обрыву с верхней части равнины между нами и холмом. Это был плохой знак, и я позвал своих товарищей присоединиться ко мне. У Уилла была длинная старомодная подзорная труба, очень сильная, которую он поспешно принёс из хижины, и, взяв её у него, я тщательно осмотрел равнину и обрывы в поисках причины панического бегства стада бизонов. Вскоре я заметил блеск ружья или другого металла в высоких зарослях полыни и шалфея, а затем какие-то движущиеся цветные пятна – красные и белые. Затем, вскоре, по одному и небольшими группами, появились 50 или 60 индейцев, они выбрались из долины и начали карабкаться по голому склону хребта к холму. Время от времени они останавливались, чтобы передохнуть и осмотреться, а затем снова шли вперед и, наконец, добрались до вершины, где возвышалась каменная стена, и скрылись за ней и окружающими кустами.

Не стоит говорить, что в тот день мы не разводили костра. Мы также не возобновили нашу работу. Весь день мы по очереди наводили трубу на вершину холма, гадая, что будет с отрядом, когда они уйдут, и горячо надеясь, что они не наткнутся на нас. Солнце уже садилось, когда мы наконец увидели, как они спускаются с холма и направляются к лесному массиву выше него, вдоль берега реки. Мы прождали там, где стояли, час, может быть, два, а затем, убедившись, что они разбили лагерь на ночь, вернулись в хижину, приготовили горячий ужин и легли спать. Думаю, никто из нас в ту ночь почти не спал. Я знаю, что не спал, и мы встали задолго до рассвета, перекусили наскоро и поспешили на опушку рощи. Взошло солнце, заливая высокие обрывы и скалы своими багровыми лучами. Мало-помалу тени в долине рассеялись и стало совсем светло. Между нами и холмом простиралась длинная серая равнина, заросшая полынью, на которой мирно паслись небольшие стада бизонов и антилоп. Неподалеку от реки вереница вапити покидала реку после тщетных поисков воды на замёрзшем берегу. Чуть дальше бесцельно бродили несколько чернохвостых оленей – самцы гордо вышагивали вперед, высоко подняв головы и рога. За ними следовали кроткие самки, а оленята, снуя туда-сюда, прыгали и брыкались. Ясное морозное утро наливало свой эликсир в их вены. Это было замечательное зрелище, мирное зрелище, и мы знали, что пока эти стада остаются на равнине, врагов поблизости нет. Время шло; к полудню мы убедились, что индейцы ушли, и после сытного обеда работа возобновилась.

Я хорошо помню те приятные вечера, которые мы проводили в этой грубой лачуге, спокойно сидя перед веселым огнём, травя байки и покуривая свои потёртые трубки. Джим Бэттер-Кейк, высокий, худощавый, седой старый янки, исколесил весь запад от Мексики до Арктики и рассказывал о многих странных приключениях, всегда с таким странным, суховатым юмором, что мы хохотали, пока у нас не начинали болеть бока.

– Как, скажи на милость, получилось, что тебя стали называть Бэттер-Кейк (тесто для пирога)? – однажды спросил я его.

– Нуу, – протянул он, – я вам расскажу. Направляясь на запад, я, молодой, неопытный парень, оказался в Сент-Луисе. Однажды утром, гуляя по окрестностям, я увидел большой запряженный быками караван, который готовился к отправлению, и остановился, чтобы посмотреть на них. Я подумал, что это было замечательное зрелище – смотреть, как погонщики быков запрягают в упряжки по 14-16 животных, все время щёлкая длинными кнутами и ругаясь на чём свет стоит. Пока я стоял так, разинув рот, подошел босс и спросил:

– Молодой человек, ты умеешь готовить? Тебе нужна работа?

– Готовить, – говорю, – конечно, я умею готовить.

– Ну, тогда, – говорит он, – если 25 долларов в месяц тебя устроят, лети и собирай свои пожитки. Наш повар устроил скандал и ушёл, а через час мы отправляемся в Санта-Фе.

Я побежал и вернулся со своими одеялами и сменной одеждой менее чем за 20 минут.

Я никогда в жизни ничего не готовил, но дома я часто сидел на кухне и видел, как женщины готовят много чего, и подумал, что смогу делать то же самое. Это не труднее, чем упасть с бревна, говорю я себе. Ну, когда я улегся спать, я развел костер, сварил картошки, вскипятил котелок воды для чая и поджарил свинину. Босс наблюдал за мной. Когда картошка была готова, и я вымыла посуду, он сказал, вот что сказал:

– И что? Ты не собираешься дать нам хлеба?

– Чёрт возьми, – говорю я, – я совсем о нём забыл.

– Ну, тогда, – говорит он, – испеки нам лепёшек.

У меня было ведро муки, я высыпал в него горсть соли, но не добавил ничего, что заставило бы тесто подняться. Видишь ли, дома у нас всегда пользовались солевой закваской, и я не знал, для чего в сундуке с провизией были сода и винный камень. Я просто смешал её с водой, смазал маслом сковороду для жарки и, выложив на неё большой пласт теста, поставил на угли.

Когда оно подрумянилось с обеих сторон, я переложил его на тарелку босса и начал готовить следующую. Ну, я как раз переворачивал его, когда босс издал ужасный вопль и воскликнул:

– Боже правый! Ты называешь это лепёшкой? Она слишком сырая и такая тяжёлая, что годится на якорь для лодки. Ты, кажется, говорил, что умеешь готовить?

– Именно так я и сказал, – говорю я, как-то дерзко, – и это хорошая лепёшка, а ты, должно быть, вырос в свинарнике, чтобы её не оценить.

Он был вспыльчивым человеком, этот начальник каравана, и двигался быстрее молнии, и не успел я подняться с колен, как он вскочил, схватил ведро с тестом и надел его мне на голову. Я был ослеплен. Липкая жидкость потекла вниз, залепляя мои глаза, нос и уши, и проникла под рубашку. А может, я и не был сумасшедшим! Я кричал, брызгал слюной и ругался, и как только смог протереть глаза, бросился на этого начальника. Но теперь он, как и все остальные, хохотал от души, и просто схватил меня за воротник и держал на расстоянии вытянутой руки. Как я ни старался, я не мог ни пнуть, ни укусить, ни ударить его. А потом он заговорил со мной, сказал, что пороху во мне хватает, и ещё много чего говорил, а когда он, наконец, отпустил меня, я пошел к ручью, сел и заплакал. Мне стало очень одиноко. Вот так я и получил прозвище Джим Бэттэр-Кейк. Я так и не смог его перерасти. Куда бы я ни пошёл, всегда кто-нибудь узнает меня и окликнет: «Привет, Джим Бэттэр-Кейк, ты откуда?»

Бэттер-Кейк всегда рассказывал нам такого рода байки, в которых выглядел объектом для насмешек. Но человеком он был хорошим, как вы, возможно, узнаете.

Что касается Уилла Лонга, другого моего партнера, то лучшего компаньона и желать было нельзя. Это был тихий, добродушный, трудолюбивый молодой человек, который недавно приехал на Запад, чтобы сделать заявку. Мало-помалу, долгими вечерами у веселого пламени очага, мы познакомились с ним поближе и прониклись к нему симпатией.

Дома он влюбился в молодую женщину, но она была одной из 12 детей бедного фермера, а он был еще беднее, потому что у него не было дома и ничего, кроме скудной зарплаты, которую мог заработать. Так что он приехал на запад, чтобы заработать достаточно денег и купить небольшую ферму, о которой они с ней мечтали. Потом они поженятся и будут жить долго и счастливо.

– Всего три тысячи, – говорил он, – а потом я навсегда покину эту страну. Как ты думаешь, я смогу послать Милли тысячу долларов следующей весной?

Уилл никогда не ругался и не сквернословил, и каждый вечер немного читал Библию при свете очага. Но он не был ни проповедником, ни ханжой. Когда что-то случалось и шло не так, и мы с Бэттэр-Кейком металась и проклинали всё на свете, он не говорил ни слова и даже не бросал на нас укоряющего взгляда. На отдыхе или на работе, его взгляд всегда был устремлен куда-то вдаль, на губах играла улыбка, и мы знали, что он всегда думает о Милли и заветной ферме.

Однажды вечером, незадолго до праздников, Уилл предложил нам устроить грандиозный рождественский ужин.

– Можно попробовать, – сказал Бэттер-Кейк. – Я приготовлю большой пирог со сливами.

Я сказал, что подам седло антилопы, хорошенько прожаренное. Уилл ранней осенью приготовил варенье из брусники специально для этого случая, а ещё он собирался потушить фасоль и испечь лёгкий хлеб. Мы много говорили об этом ужине в следующие несколько дней; особенно Уиллу было интересно, что Милли сможет приготовить для своих младших братьев и сестер.

– Как бы я хотел послать несколько долларов бедной девочке, – говорил он.

Наконец наступило рождественское утро. Мы встали рано, и Уилл впервые попросил нас послушать один-два стиха из Библии. Сейчас я уже забыл, что там было; что-то вроде «Он ведёт меня на тихие пастбища» или… ну, что-то в этом роде, вы знаете. Нам с Бэттер-Кейком было немного не по себе, потому что мы не привыкли ни к чему подобному. Но мы уважали этого парня и его пожелание – мы были серьёзны, как совы, и делали вид, что всё в порядке. Так оно и было, я думаю.

В то утро нам нужно было заняться приманками для волков, так что приготовления к ужину начались после полудня. Бобы и хлеб были приготовлены накануне, и их нужно было только разогреть. Но с большим седлом антилопы, которое я разложил перед костром, все было иначе. Я переворачивал и поливал его в течение нескольких часов, и, наконец, когда оно было полностью готово, подрумянилось и покрылось хрустящей корочкой, наступила ночь. Мы поставили всё на стол, кроме сливового пирога Бэттер-Кейка, который должен был быть в конце, и сели.

– По этому случаю я должен поблагодарить вас. Милли хотела бы, чтобы я это сделал, будь она здесь. Сегодня Рождество, знаете ли.

Мы ничего не сказали, но как бы склонили головы; но прежде чем он успел начать, снаружи с ужасающей внезапностью раздались треск и грохот винтовок, и несколько пуль со свистом влетели в обитую сыромятной кожей дверь. Уилл, пораженный пулей в спину и сердце, привстал из-за стола, а затем без крика и стона безвольно опустился на пол. Мы с Бэттер-Кейком остались целы. Через секунду мы схватили свои винтовки и отскочили по обе стороны от двери. Пули все еще летели в дверь, индейцы снаружи орали как бешеные. Но, несмотря на пули, Бэттер-Кейк хладнокровно подошел и, подняв Уилла, положил его на койку, там где пули не летели.

– Он мёртв, бедняга, – сказал он, – но будь я проклят, если из его тела сделают мясной фарш.

Это был смелый поступок; у старого Бэттер-Кейк мужества хватало.

Так вот, три дня и три ночи мы оставались в хижине и отгоняли индейцев. Они пытались поджечь нас, но бревна были зелеными, и мы убили двоих из них, когда они без особого энтузиазма ломились в дверь. Наконец они ускользнули. Мы не знали, когда именно они ушли. Мы почти задыхались от нехватки воды и утром четвёртого дня бросились к реке, ожидая, что по дороге попадём в засаду и будем убиты. Но никаких признаков присутствия врага не было обнаружено. Они даже утащили с собой своих мертвых товарищей.

Мы похоронили Уилла так благопристойно, как только могли, а затем возобновили нашу повседневную работу. Но в этом больше не было никакого удовольствия, и только что-то вроде упрямства удерживало нас на этом месте. Весной мы всё продали как можно скорее. Треть вырученных средств вместе с маленькими сувенирами Уилла мы отправили Милли, написав ей, что он умер с молитвой на устах и мыслями о ней. Как ни странно, той осенью мы встретились в форте Бентон с мужчиной, который прибыл туда прямо из её дома. Я спросил, знает ли он Милли. Она вышла замуж за молодого фермера за неделю или две до того, как он уехал на запад.

– Возможно ли это? – воскликнул я. – Я думал, со слов бедняги Лонга, что она останется верна его памяти.

– Ха! – проворчал Бэттер-Кейк. – Женщины – это то же самое, что погода, могучая и непредсказуемая.

Опубликовано в «Грейт Фоллз Трибьюн» 22 декабря 1901 года