Вот он, висит на стене моего логова, наконец-то надежно спрятанный, спасённый от стихий, которые сделали его бесполезным – теперь это просто реликвия. Много лет он пролежал на вершине того каменистого холма, открытый сухому летнему зною, проливным дождям, мокрому снегу и метелям зимой. И вот однажды одинокий пастух, поднявшись на вершину холма, чтобы окинуть взглядом равнину, простирающуюся во все стороны до самого горизонта, в поисках каких-нибудь признаков своего разбредшегося стада, нашёл его, подобрал и отдал мне. Это всего лишь старый кремневый пистолет, проржавевший и не подлежащий ремонту.

Рукоятка потрескалась и частично сгнила, полка не двигается, курок нельзя сдвинуть из наполовину взведённого положения, заряд из пороха и пули, которыми он был заряжен много лет назад, нельзя извлечь.

Присмотритесь повнимательнее, обратите внимание на его конструкцию: широкую медную полосу, соединяющую цевье со стволом, медную накладку на тыльнике, необычную форму рукояти. Вы видите, что он не похож ни на один из старинных пистолетов в этой коллекции, и, действительно, я никогда и нигде не видел ни одного такого же, хотя и изучил почти все коллекции огнестрельного оружия в этой стране. Вы видите имя мастера на табличке с замком и другие обозначения? Сначала на верхнем краю пластины замка в передней части курка написано «M…imp» – многоточие стоит вместо стёршихся букв, ниже стоим имя «De Tulie», и всё это мелким витиеватым курсивом. На накладке также есть две буквы «Cs», а на спусковом крючке – римская буква T. Этот пистолет когда-то принадлежал Хью Монро. Помимо его ценности как уникального образца работы французских оружейников восемнадцатого века, его история делает его вдвойне ценным для меня.

Хью Монро родился в Монреале в 1798 году. Его отец, Хью Монро-старший, был капитаном английской армии, храбрым, добросердечным шотландцем, потомком гордой и древней семьи. Его мать происходила из семейства Ла Рош, которое когда-то владело обширными лесными угодьями вдоль реки Святого Лаврентия, полученными в дар от одного из французских королей.

Юный Хью слишком любил приключения, чтобы долго оставаться дома. Ни учитель, ни уговоры матери не могли удержать его в классной комнате. Окрестные леса, реки и ручейки манили его, и уже в раннем возрасте он начал мечтать о далёких странствиях. Год за годом он видел, как огромные флотилии каноэ Компании Гудзонова залива прибывали, нагруженные мехами, и отплывали, нагруженные товарами для покупки новых. С открытым ртом он слушал рассказы путешественников о дальнем западе, об индейцах, дичи, великих равнинах, реках и горах и решил посетить эту далекую страну. Весной 1814 года, с неохотного согласия родителей, он поступил в компанию Гудзонова залива, где проработал несколько лет. Он занял своё место в одном из каноэ флотилии, и это было последнее прощание с родителями, друзьями и домом.

В 1816 году, на восемнадцатом году жизни, Монро прибыл в форт Горный, последний из цепочки постов компании к востоку от великого водораздела. Он был расположен на реке Саскачеван, почти у подножия Скалистых гор. Сюда ежегодно приходили кутенаи, плоскоголовые и стоуни – жители гор, а также черноногие, ассинибойны, гро-вантры, кри и другие, кочевники с равнин, чтобы обменять свои добытые за зиму шкуры и меха. Все они были там, когда туда прибыли путешественники, вместе с которыми был Монро, но через несколько дней они должны были разойтись, вернувшись в свои охотничьи угодья. В компании не было переводчика с языка черноногих, и агент приказал Монро присоединиться к племени черноногих-пиеганов, кочевать с ними зимой, снабжать их порохом, пулями и табаком, которыми его снабдили в большом количестве, и, прежде всего, ему было велено, что он должен выучить их язык и следующей весной привести племя обратно в форт.

Восемнадцатилетнему юноше было приказано сопровождать дикое племя, которое всего раз или два встречало людей его расы, изучить их язык, охотиться с ними, проделав путь в сотни миль по далеким равнинам, и даже жить и одеваться так же, как они. Это было предприятие, которое испугало бы многих мужчин, но Монро отправился в путь с той уверенностью и бесстрашием, которые были его главными качествами.

Однажды ранним августовским утром они отправились в долгое путешествие на юг. Во главе кавалькады ехали вождь, его главные воины, шаманы, и с ними Монро. Последний редко бывал в седле и за долгий дневной переход натер ноги, которые к тому же сводило судорогой. Он не пожалел, когда вождь приказал разбить лагерь на ночь.

На следующий день Монро сделал себе имя. Лошади были в приподнятом настроении, их было трудно сдержать, и вождь невольно оторвался немного от остальных. Добравшись до вершины длинного хребта, они спешились и подождали, пока остальные догонят их. Старый знахарь достал свою огромную каменную трубку, набил ее смесью табака и l’herbe, а затем протянул ближайшему к нему человеку, чтобы тот её раскурил. Тот, кому выпала такая честь, искал трут, а когда наконец нашел, кремень и сталь не давали искры. Тогда Монро протянул руку и взял трубку, достал увеличительное стекло, навёл его как надо и поджёг её содержимое. С криками удивления и даже страха зрители встали и столпились вокруг него. Подошла голова колонны, и через мгновение он был окружен мужчинами и женщинами, юношами и детьми, которые возбуждённо переговаривались и толкались, пытаясь приблизиться к нему. Женщины подбегали к нему, протягивали своих грудных младенцев, чтобы потереть об него, а воины, знахари и даже вождь пожимали ему руку и даже обнимали его. А затем, в присутствии всех, он снова раскурил трубку с помощью стекла и солнечных лучей, в то время как люди, затаив дыхание, смотрели на это.

После этого случая гордые воины приглашали его в свои вигвамы на пир и подарили ему много подарков. Когда он научился понимать их язык и говорить на нём, ни один совет не обходился без его присутствия. Ему дали имя Маб-кири-и-пво-ахтс, Поднимающийся Волк, и под этим именем многие племена в то время знали его и боялись. Он мёртв, но всё ещё живёт в памяти многих старожилов, краснокожих и белых, этих северных равнин.

Там, примерно в шести или семи милях к северу от того места, где Великая Северная железная дорога входит в Скалистые горы, из окна можно увидеть огромную красную скалу в форме сердца. На её склоне растет несколько сосен, а над ними поблескивает нетающая ледяная стена. Много лет назад я назвал её скалой Поднимающегося Волка, и под этим названием она сегодня значится на правительственных картах. Тысячи людей восхищались этим величественным пиком, проезжая мимо в поездах, и, несомненно, многие из них прочитали в железнодорожном проспекте краткий очерк о человеке, в память о котором она была названа. И поэтому, возможно, память об этом первом белом человеке, исследовавшем равнины и горы, лежащие между Саскачеваном, будет храниться до тех пор, пока существует наша цивилизация.

С пиеганами он провел зиму 1816-17 годов на Миссури и двух ее притоках, Мариасе и Тетоне, и в июле следующего года вернулся в форт Горный со своим племенем, на лошадях, навьюченных мехами. Когда в том году путешественники прибыли в форт, они принесли для Монро небольшую посылку, в которой были вот этот пистолет и письмо. Я видел это письмо, потому что он хранил его вместе с несколькими другими письмами из своего далекого дома до самой смерти. Мне кажется, я могу вспомнить его содержание, если не дословно, то, по крайней мере, достаточно близко, особенно что касается той его части, что представляет интерес в связи с этим старым оружием:

Я посылаю тебе в этой маленькой шкатулке, надежно заколоченной и перевязанной, пистолет, который принадлежал твоему дяде Эдварду (её брату), и который он бережно хранил до самой своей смерти, о которой выше я тебя уведомил. И я молю тебя, мой дорогой сын, хранить и беречь это так же тщательно, как это делал он. Однажды это оружие спасло его жизнь, и мою, и жизни других людей, и я предчувствую, что спасёт и твою. Как и когда, мне не дано знать, но я знаю, что это время придёт, и тогда ты поблагодаришь свою мать за то, что она послала его тебе. Ты, без сомнения, слышал, как ваш дядя говорил, что этот пистолет был подарен ему самим месье Де Тули. Эдвард заказал у него охотничье ружьё и два прекрасных дуэльных пистолета, и месье де Тули при доставке вручил ему это надёжное оружие со словами: «Месье, позвольте мне преподнести вам это в подарок. Это не джентльменское оружие, но оно крепкое и надёжное, и может выдержать любую погоду и любые испытания, и даже в качестве дубинки окажется вполне эффективным оружием. Возьмите его и возите в седельной кобуре. Из того, что я слышал о вашей стране, следует, что вам нужно такое тяжёлое оружие большого калибра, чтобы защищаться от диких зверей и еще более диких людей, которые населяют ее».

Итак, из Парижа мы вернулись в Англию, а оттуда отплыли в Канаду; моё образование было завершено, и я был счастлив от мысли, что скоро снова окажусь дома, с моими дорогими родителями и друзьями. Но нам не суждено было туда добраться без ужасных приключений. Когда ы были у берегов Ньюфаундленда, к нам приблизилось чужое судно и взяло нас на абордаж, загнав наших людей на корму. Твой дядя Эдвард сражался очень храбро; разрядив оба своих дуэльных пистолета, он воспользовался шпагой, пока удар пики негодяя не сломал её. После этого он бросился в свою каюту, схватил этот пистолет и поспешно вернулся на палубу. Наш капитан был повержен, многие из наших людей убиты или получили увечья, а пиратский капитан призывал своих людей сделать последний натиск и очистить палубу. В этот момент Эдвард выстрелил и убил его, а затем, собравшись с силами и подбадривая наших людей, сам возглавил последнюю отчаянную атаку, которая привела к тому, что злодеи вернулись на свой корабль. Казалось, они потеряли все свое мужество, когда их предводитель пал.

Монро не уставал восхищаться исключительными качествами этого оружия. Пистолет стрелял большими пулями, примерно 16-го калибра[9], а утолщение ствола в казённой части позволяло использовать большой заряд пороха.

– Бывало так, – рассказывал старик, – я обычно загонял бизонов и вапити; я врывался в стадо, выбирал жирную корову и стрелял в неё; затем, наполовину взведя курок, я насыпал немного пороха на полку и закрывал её; затем я вставлял горлышко рога с порохом в дуло и сыпал хороший заряд, на него выплёвывал пулю изо рта, пару раз стучал по стволу, чтобы порох и пуля осели, и был готов к следующему выстрелу. Держа пистолет дулом вверх, чтобы пуля не выпала, я выбирал другую корову и стрелял в неё, прежде чем пуля успела бы откатиться от пороха. О! это делалось быстро. Я отправлялся на охоту с пятью или шестью пулями во рту; когда они заканчивались, я доставал несколько из сумки и пополнял запас. Однажды во время такой погони я подстрелил двадцать четыре коровы из своего отличного пистолета, прежде чем моя лошадь выбилась из сил. Много раз я убивал по пятнадцать, восемнадцать, двадцать и более жирных животных за одну погоню. Это было очень здорово.

Старик никогда не уставал рассказывать о своих многочисленных приключениях и битвах с враждебными индейцами; в некоторых из них его пистолет сыграл заметную роль. Однажды он ехал верхом по открытому участку леса недалеко от реки Двух Талисманов в поисках вапити или лося, или любой другой дичи – «просто поохотится», – сказал он.

– Итак, – продолжал он, – я подъехал к сырой открытой поляне, окруженной со всех сторон соснами, ольхой и ивами. Как только я увидел её впереди, сбавил скорость и двигался очень осторожно. – Здесь, – сказал я себе, – я найду какую-нибудь дичь – что-нибудь, во что стоит выстрелить.

Так и было. Как только я выехал на открытое место, огромный старый гризли поднялся из высокой травы. Он был примерно в тридцати ярдах от меня и стоял на задних лапах, повернувшись ко мне грудью – отличная цель. Я взвёл курок своего ружья – гладкоствольного кремневого ружья компании Гудзонова Залива, очень хорошего оружия – тщательно прицелился в сердце медведя и выстрелил, после чего сразу же схватил пороховницу, чтобы перезарядить ружьё. Но сквозь дым, висевший передо мной, я увидел, как старик рванулся в мою сторону, и, ударив пятками в бока пони, пустил его рысью через поляну. Однако через три или четыре прыжка мы попали в трясину из густой чёрная грязи, скрытой болотной травой, а медведь приближался с разинутой пастью. Я едва успел выхватить из-за пояса пистолет, когда он оказался рядом с нами, и, сунув дуло в его открытую пасть, выстрелил. Уж можете мне поверить, что он упал замертво, почти не дёргаясь; пуля раздробила ему основание черепа. Тем утром на реке Двух Талисманов сбылось пророчество моей матери – пистолет спас мне жизнь.

Монро прожил долгую жизнь на этих равнинах. Он оставался на службе в компании Гудзонова Залива более двадцати лет, а затем стал вольным охотником, иногда жил с индейцами и снова, со своей женой и детьми – он женился на женщине-пиеганке, – разбивал лагерь без других спутников в какой-нибудь излюбленной им местности. От Саскачевана до Йеллоустона нет ни одной реки или ручья, на берегах которых он не ставил бы свой вигвам, и в те времена ему не раз удавалось спастись от военных отрядов, наводнявших тогда всю страну. Он открыл и назвал эти прекрасные водоёмы озёрами Святой Марии, и в нижней части нижнего из них у него произошли «небольшие неприятности», как он выразился, с ассинибойнами.

Осенью 1865 года он отправился туда, чтобы провести зиму, охотясь и ставя капканы. В тех краях в изобилии водились всевозможные виды дичи и пушных зверей, но особенно ему хотелось добыть побольше волков, поскольку их шкуры, хорошо очищенные и выделанные, в то время стоили в форте Бентон по пять долларов каждая. И, кстати, у него был очень необычный способ отлова волков – я никогда не слышал, чтобы кто-то ещё такой метод применял. Он делал загон из брёвен двадцать на восемь футов в основании и семь футов в высоту. Однако каждый следующий ряд брёвен был короче нижнего, так что, когда загон был закончен, он имел форму пирамиды, а последние два бревна лежали с зазором между ними в восемнадцать дюймов. Затем в загон бросалось несколько кусков мяса вапити, бизона или другого, какое было под рукой, и волки, рыскавшие вокруг, чуяли его запах и пытались до него добраться. Но они не могли протиснуться в промежутки между бревнами, а вид красного мяса был для них весьма притягательным. В конце концов они взбирались наверх и, найдя там отверстие, спрыгивали внутрь и начинали пировать; и это был их последний пир, потому что они никак не могли выскочить оттуда, куда так легко спрыгнули; так что там они были в надёжной ловушке. Посещая этот загон по утрам, Монро и его сыновья часто находили дюжину или больше волков и койотов, которые беспокойно расхаживали туда-сюда в поисках убежища и выглядели очень удрученными, даже подавленными. Затем начиналась резня; не с пулями и порохом, а с длинным и очень тонким копьем, или пикой, которым по очереди ловко пронзали сердце каждого из них. После этого животных вытаскивали и свежевали, а их туши бросали в глубокую с быстрым течением реку – Монро говорил, что, пока они лежат вокруг или в загоне, волки больше к ним не приблизятся. Военные отряды редко отправлялись в свои набеги зимой, и семья Монро чувствовала себя там в полной безопасности, пока стояла холодная погода. Но однажды январской ночью, вскоре после того, как все они разошлись по своим лежанкам, жена его сына Джона разбудила его от полудремы – прелюдии к настоящему сну, резким толчком в рёбра.

– Послушай! – сказала она. – Ты слышишь?

– Что слышу? – спросил он. – Я не слышу ничего, кроме воя волков и тявканья койотов.

– Да, – продолжала жена, – ты, конечно, это слышишь, но разве ты не замечаешь, что некоторые из этих койотов воют не так? Я уверена, что это голоса врагов.

Они прислушались. И действительно, время от времени раздавался дребезжащий крик койота, доносившийся откуда-то с северо-запада, и ему отвечали другие койоты, стоявшие по кругу вокруг лагеря, и все они, по-видимому, медленно приближались; и ни у одного из них не было настоящего голоса койота; некоторые из них были плохим подражанием своеобразному голосу этого животного. Слушатели поспешили к другому вигваму, и трое мужчин расположились в загоне, пока женщины растянулись на земле внутри вигвама, защищенные мешками с пеммиканом, тюками сушеного мяса и мехами, которые были сложены вдоль стены.

Внезапно в нескольких шагах к северу от вигвамов сверкнула ослепительная вспышка, за которой последовали выстрелы из гладкоствольных ружей и дикие крики. Монро не открыли ответного огня, не было слышно ни криков, ни замешательства среди женщин. Индейцы быстро прекратили вопить, и в течение нескольких мгновений не было слышно ни звука, кроме беспокойного топота и движения лошадей. Перекладина загона со звоном упала на мерзлую землю. Кто-то открывал проход, чтобы выгнать лошадей.

Упала ещё одна перекладина, а затем ещё один залп, произведенный по вигвамам с ещё более близкого расстояния, на секунду или две осветил сцену. На этот раз Монро открыли ответный огонь, и со стороны нападавших послышался сдавленный крик боли, что говорило о том, что по крайней мере один из них был ранен. Джон и Франсуа медленно двинулись ко входу в загон, перезаряжая на ходу ружья, и смутно различили двух воинов, которые пытались убрать третью перекладину. Они приблизились к ворам на несколько футов, направили на них дула своих ружей и выстрелили почти одновременно, в результате чего оба вора с глухим стуком упали на землю. Вернувшись, братья поспешили туда, где оставался старый Хью, и как раз в тот момент, когда они добрались до него, яркая вспышка и выстрел в дверной проём вигвама, где находились женщины, встревожила их. Но их страхи несколько рассеялись, когда они услышали крик юной Элоизы:

– Не волнуйся, отец. Я застрелила индейца, который пытался проникнуть сюда, из твоего пистолета, и сейчас перезаряжаю его.

Индейцы отступили, но некоторое время вели беспорядочный огонь с безопасного расстояния, а затем и вовсе прекратили. Проходил час за часом, а тишина не нарушалась. Наконец забрезжил рассвет; стало достаточно светло, чтобы можно было отчетливо всё видеть. Два мертвых ассинибойна лежали у ворот загона, а еще один – у входа в вигвам, но ни одного живого человека не было видно. Мужчины вышли и сделали широкий круг вокруг лагеря, обнаружив следы побеждённых индейцев, ведущие через открытую прерию на север; и некоторые из них были ранены, потому что на следах виднелись пятна крови.

Зимой 1867-1868 годов Монро стояли лагерем вместе с пиеганами на реке Мариас, недалеко от того места, где сейчас стоит город Грейт-Фоллз и Канадская железная дорога пересекает реку. По мере приближения зимы бизоны всё дальше и дальше продвигались на север, пока, для того, чтобы иметь хорошую добычу, охотникам не приходилось уезжать из лагеря на одну-две ночи. В один из таких случаев Джон Монро и несколько пиеганов возвращались домой, их вьючные и даже верховые животные были тяжело нагружены мясом и шкурами, когда ночь застала их в шести или восьми милях от реки. Их лошади так устали, что они решили разбить лагерь и отправиться в путь рано утром следующего дня.

Ранним вечером кто-то вышел из вигвама и доложил, что лошадей нигде не видно. Несколько охотников, в том числе Джон Монро, сразу же отправились на поиски, и последний в одиночку направился к невысоким холмам к востоку от лагеря, в том направлении, где он в последний раз видел пасущихся животных. Добравшись до вершины первого холма, он увидел впереди какие-то неясные движущиеся предметы и удвоил скорость, как вдруг яркая вспышка сверкнула ему в глаза, раздался громкий хлопок, и страшный удар по ноге швырнул его на землю – его конечность была сломана.

– Враг! – мелькнуло у него в голове, и он выхватил пистолет Хью Монро. Последовала ещё одна вспышка, и – больше ничего, темнота, пустота, забытье.

Следующее, что Джон осознал, это то, что он лежит в вигваме; его бедро болело и ныло, а мозг, казалось, горел огнем. И вполне возможно, что так и было, потому что второй выстрел – он видел вспышку, но не слышал звука выстрела – пришёлся ему в макушку, аккуратно срезав кожу на голове и контузив его. А потом, мало-помалу, он узнал, что чуть не наткнулся на небольшую группу ассинибойнов или кри, которые спешились и оставили одного или двух из их числа охранять их лошадей, и пошли к лагерю пешком, чтобы украсть пиеганских лошадей.

Их встреча с ним сорвала их планы, потому что почти сразу после того, как раздались два выстрела, его товарищи нашли животных и гнали их в лагерь. Пиеганы, не теряя времени, вскочили на лошадей и погнались за противниками, которых было немного, всего восемь человек. Но лошади последних были свежее, и после обмена несколькими выстрелами они постепенно скрылись в темноте. Во время стрельбы было слышно, как один из врагов вскрикнул, как будто в него попала пуля. Вернувшись, преследователи обнаружили Джона, лежащего на снегу без чувств и, по-видимому, мертвого, и отнесли его в лагерь. Но пистолет, пороховница и подсумок с пулями пропали.

Пистолет! Как старый Хью Монро горевал о его потере, у меня была возможность узнать, потому что спустя годы, когда он начинал рассказывать об этом, его голос всегда начинал дрожать. Храбрый, терпеливый, добросердечный Хью Монро. Он умер в резервации черноногих на девяносто восьмом году жизни и покоится на кладбище иезуитской миссии на берегу реки Двух Талисманов. С холма, который возвышается над ним, хорошо виден его нерукотворный монумент, гора Поднимающегося Волка.

Как оказался пистолет на вершине холма, который находится недалеко от того места, где Джон Монро чуть не расстался с жизнью той зимней ночью? Возможно, преследуемые бежали к его вершине, намереваясь закрепиться там, если придется сражаться. И там, скорее всего, тот, у кого было это оружие, случайно уронил его или куда-то спрятал. Как бы то ни было, вот оно, это старое оружие, на мой взгляд, тот самый пистолет, который месье Де Тули подарил Эдварду Ла Рошу когда-то в конце восемнадцатого века.

Опубликовано в «Прогулки» в январе 1907 года