Мне не потребовалось много времени, чтобы надеть пальто и шляпу, взять ружье и выйти из комнаты вслед за Мастаки. У нижней ступени лестницы она обернулась, чтобы окликнуть танцующих, а я пересек через двор и через кузницу попал в бастион, где нашел Мартина, согнувшегося перед своим маленьким очагом. Мне оставалось только сказать, что, по-моему, Лопес ушел с Женщиной Солнца, и он пошел со мной с пистолетом в руке. Мы обнаружили, что маленькая калитка открыта, и там, на быстро несущемся, кружащемся снегу, виднелись слабые следы кого-то, направившегося вверх по долине. Когда мы пошли по этому еле видному следу, работники и мужчины из торгового отряда толпой шли вслед за нами, и Поднимающийся Волк, шедший впереди них, крикнул им, чтобы они рассредоточились и перекрыли всю долину.

В первый момент, когда мы вышли из форта, гонимый ветром колючий снег почти ослепил нас, и Поднимающийся Волк, протиснувшись между Мартином и мной и крича, чтобы его услышали, сказал нам, что мы должны позволить остальным осмотреть долину, а мы должны спуститься к реке. Ему не было необходимости вдаваться в подробности: по твердому льду, под защитой высокого берега, это был лучший способ добраться до форта конкурентов, куда, конечно же, направлялся Лопес с девушкой.

Добравшись до льда, мы прошли не более пары сотен ярдов, когда услышали, достаточно слабый сквозь вой бури, но несомненный женский крик.

– Это она! Недалеко впереди! – крикнул Мартин.

– Давайте! Быстрее! – крикнул Поднимающийся Волк.

И затем мы увидели их – сначала смутно, а затем более отчетливо – две фигуры, которые боролись на продуваемом ветром льду; трудом пробирающиеся по охваченному штормом льду, девушка тщетно пыталась остановить настойчивые попытки Лопеса утащить ее к форту конкурентов. Мы были почти рядом с ними, когда он увидел нас и, отпустив девушку, выстрелил из пистолета в Мартина, шедшего впереди, повернулся и побежал.

– Спирсон, позаботься о ней! Поднимающийся Волк, пошли! – крикнул Мартин.

И они ушли, оставив меня заботиться о девушке, бывшей в полуобморочном состоянии. Она взяла мою руку и положила ее на горячую опухоль на своем лбу:

– Он ударил меня сюда; мне больно, – сказала она.

Через некоторое время она смогла идти, и я помог ей вернуться в форт к охваченным волнением женщинам. Вскоре после этого начали приходить поисковики и сообщать, что они похитителя женщины не видели.

Затем, наконец, появились Мартин и Поднимающийся Волк, злой и пристыженные: каждый из них стрелял в Лопеса и не попал, а он, как оказалось, бегал лучше них. Однако они не выпускали его из виду, пока он не добрался до форта конкурентов, где кто-то, ожидавший его, несомненно, сам Латур, впустил его и захлопнул ворота у них перед носом.

Мы все собрались в главной комнате, предназначенной для индейцев, и все были взволнованы; болтовня женщин была оглушительной. Поднимающийся Волк прекратил её, а затем, расспросив одного за другим, мы вскоре выяснили, как Лопес пытался украсть девушку. Сразу после наступления темноты Лопес покинул форт, а когда он вернулся немного позже, изо рта у него сильно пахло спиртным. Он угрюмо съел ужин, который его ждал, а затем сказал своей женщине идти на танцы и оставаться там столько, сколько они будут продолжаться – он хотел побыть один. Позже он нашел одну женщину из торговой группы в одной из комнат работников и попросил её передать Женщине Солнца, чтобы та поспешила в его комнату, чтобы помолиться за его женщину, которая внезапно заболела. Затем, когда девушка открыла дверь в его комнату, он сбил ее с ног ударом кулака, обернул ей голову одеялом, чтобы заглушить ее крики, и, взвалив ее на плечи, понес в форт конкурентов; но, сочтя свою ношу слишком тяжёлой, он поставил ее на ноги и потащил ее за собой, когда мы появились и спасли ее. Возвращаться он не собирался; в прошлый раз он уже унёс свое ружье, запасную одежду и бритву. Его женщина была рада, что он ушел, что она освободилась от него: он был слишком подлым человеком, и она никогда не хотела видеть его снова; она сама уже была близка к тому, чтобы оставить его и вернуться к своему народу.

– Вы видите, насколько я был прав. Если бы вы последовали моему совету, если бы выгнали Лопеса, эта беда никогда бы не произошла, – сказал нам с Мартином Поднимающийся Волк.

– Если этот Бьющий Железо хочет жить дальше, он никогда не должен появляться в лагере пикуни, – сказал мужчина из торгового отряда.

– Не хотел бы я быть на его месте: Вышнее, несомненно, заставит его заплатить за то, что он пытался сделать, – сказал другой; и с этим все быстро согласились.

Наши работники были так злы на Лопеса, что все до единого заявили, что никогда больше не придут в форт конкурентов, пока он там остается. На следующий день торговая группа вернулась в лагерь и рассказала о попытке Бьющего Железо украсть священную Женщину Солнца, и один из присутствующих задумался над этой новостью – Отскина, который постоянно молился о том, чтобы увидеть знак, с помощью которого он мог бы сделать ее своей женщиной. В течение следующей луны часто слышали, как он говорил, что его молитвы, его посты могут оказаться бесполезными, если другой, презрев волю Вышнего относительно девушки, попытается насильно овладеть ею.

И тогда, однажды ранним утром, он искупался, выкрасил себя охрой, священным цветом, пошел и повесил ценную шкуру выдры на ветку дерева – жертвоприношение, которое, несомненно, было бы оценено небесным божеством, и, сев на своего оседланного коня, поскакал к форту конкурентов, куда его впустил привратник.

– Этот Бьющий Железо, где я могу его найти? – спросил он.

Привратник не понял его слов, но, догадавшись, что он спрашивает Лопеса или Латура, или их обоих, указал на дверь покоев Латура. Отскина не вошел туда: он подошел и встал спиной к стене, примерно в десяти футах от нее; он стоял там с мрачным видом, в накидке, которая свободно облегала его дородную фигуру, и, молча молясь, даже не взглянул на работников, которые вежливо приветствовали его словами: «Bonjour, M'sieu Pieds Noir[11]», проходя мимо. Словно праздно глазея на противоположную стену двора, он внимательно следил за нужной дверью; наконец она открылась, и Лопес, выйдя, повернулся, чтобы ее запереть.

– Бьющий Железо! – мрачно сказал он.

– А, это ты. Чего ты хочешь?

– Почему ты пытался украсть эту святую женщину, Женщину Солнца?

– Тебе нет дела до того, что я пытался ее увезти.

– Для меня, для всех нас, жителей равнин, важно, чтобы никто, кроме того, кого выберет Вышнее, не прикасался даже к одежде, которую она носит…

– Ты и твое Вышнее! – перебил его Лопес. – В следующий раз, когда я украду эту девушку, она окажется здесь, в этом форте!

– Бьющий Железо, следующего раза у тебя не будет, – прогремел Отскина; и с этими словами он вытащил из-под накидки свой короткий лук со стрелой на тетиве и глубоко всадил стрелу в бок Лопеса, и тот испуганно вскрикнул и повернулся, чтобы схватиться за дверную щеколду. Его рука так и не дотянулась до пояса; он пошатнулся и упал, вскрикнув от боли.

Появился Латур; работники вышли из своих комнат. Отскина отступил на несколько шагов и стоял, наблюдая за ними, наложив на тетиву еще одну стрелу.

Один из работников, вытащив из-за пояса пистолет, спросил Латура, должен ли он застрелить индейца, и ему было велено оставить его в покое. Собрав последние и быстро убывающие силы, Лопес сумел подняться на колени и, подняв дрожащую руку, указав на него, простонал:

– Будь ты проклят, Латур, ты в этом виноват! Заставлял меня украсть эту девушку для тебя! О Боже! Лучше бы я никогда тебя не видел! Ты проклятый… низкий… негодяй… Ты…проклят…

И с этими словами он рухнул замертво к ногам Латура.

– Отнесите его куда-нибудь и похороните, – коротко приказал Латур работникам, и, повернувшись к индейцу, знаками велел ему покинуть форт.

– Да, я пойду, но я скажу тебе, – знаками ответил Отскина: – Берегись! Любой другой из вас, кто попытается украсть нашу священную женщину, умрет так же, как и тот, кто лежит мертвым перед вами!

И с этими словами он повернулся и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Сев на коня, он направился прямо в наш форт и сказал Поднимающемуся Волку, что у него есть хорошие новости для Женщины Солнца. Девушка тихонько вскрикнула от страха, когда индеец, следуя за Поднимающимся Волком и мрачно улыбаясь, подошел к нам четверым, сидящим у огня. Она вскочила на ноги и уставилась на него широко раскрытыми глазами, боясь того, что он мог прятать под своей накидкой. Она испустила вздох облегчения и снова опустилась рядом с Мастаки, когда он откинул накидку, и она увидела, что его руки пусты.

– Он говорит, что принес хорошие новости для Женщины Солнца, – сказал Поднимающийся Волк по-английски, когда я жестом пригласил индейца сесть рядом со мной и начал набивать для него трубку. Было неприлично спрашивать, зачем он пришел и какие новости принес. Я протянул ему трубку, Мастаки поднесла к ней уголек из костра, а потом, когда она раскурилась, и он выпустил одну затяжку вверх, к Вышнему, и другую к Матери-Земле, то спокойно начал:

– Я пришел из форта этого Большого Пера. Я оставил там одну из своих стрел.

– Ах! – с интересом воскликнул Поднимающийся Волк.

– Да, я оставил ее там, наверху, в теле Бьющего Железо.

– Ты убил Бьющего Железо? – воскликнула Мастаки.

– Да, я убил его.

И, повернувшись к Женщине Солнца, он продолжил:

– Я пошёл туда, чтобы убить его, чтобы заставить его заплатить за то, что он сделал с тобой, святая женщина.

И с этими словами он рассказал все, что последовало за его прибытием в форт конкурентов, за исключением, конечно, того, что сказал умирающий Латуру; это мы узнали позже от его работников.

Долгое молчание последовало за описанием индейцем того, что стало с Бьющим Железо, и он сам нарушил его. Снова повернувшись к Женщине Солнца, он сказал ей:

– Хотя я и сделал это для тебя, я чувствую, что ты все же не любишь меня. Скажи мне, что ты будешь чувствовать ко мне, что будет, если я принесу тебе этот знак из твоего священного видения?

– Конечно, я приму его!

– Хорошо! Я знаю, что ты это сделаешь. Мне не следовало спрашивать об этом. Когда наступит луна Новой Травы, я снова отправлюсь поститься и молиться в какое-нибудь далекое и уединенное место, чтобы вновь и вновь молить Всевышнего дать мне видение этого священного знака. Я надеюсь, очень надеюсь, что до наступления следующей зимы мой вигвам станет нашим вигвамом.

И с этими словами он протянул мне выкуренную трубку и, тщательно завернувшись в накидку, отвернулся от нас, не сказав больше ни слова, и вышел за дверь.

– Итак, Аяксисакьяки (Бьющий Железо) больше нет. Он был опытным работником, одним из строителей этого форта, и хорошим кузнецом, и, если бы не Латур и его выпивка, он бы и сейчас работал и пел там, внизу, в своей мастерской, – сказал Поднимающийся Волк.

– Сегодня появилась вдова пикуни, которая не станет отрезать своих волос, и даже не расплетет их! – мрачно заметила Мастаки.

– А ты, юная женщина, что ты можешь об этом сказать? – спросил Поднимающийся Волк Женщину Солнца.

– Я боюсь убийцы почти так же сильно, как и убитого, – ответила она.

– Тогда радуйся: убийца никогда, никогда не придет за тобой, – сказал ей Мартин.

– Нет, никогда, – вставил я.

– Вы уверены в этом, вы двое? Откуда вы можете это знать?

– Ты должна верить тому, что мы тебе говорим. Мы знаем, что вы никогда не поставишь с ним вигвам, – с улыбкой ответил Мартин.

– Вы очень мудры, но вы никак не можете знать, что задумало Вышнее, – печально сказала она, быстро встала и вышла.

Мы еще немного поговорили о кончине Лопеса, и, когда я просмотрел его счет, Мартин и Поднимающийся Волк спустились, чтобы отдать его вдове деньги, которые ему причитались. Как только они ушли, я сказал Мастаки:

– Женщина, смотри сама: твоя сестра и Мартин просто больны от любви, которую они испытывают друг к другу.

– Я знаю это, я лучше тебя знаю, как сильно она его любит, но что мы можем для них сделать? Ничего; им просто придется продолжать любить друг друга, но оставаться порознь.

– Нет! Им не обязательно оставаться порознь. Есть способ, которым мы можем это сделать, если ты внесешь в это свою долю…

Тут же я заколебался; я снова подумал, говорить или не говорить ей об этом плане, который я давно вынашивал в уме. Я посмотрел на нее, в ее ясные, честные, преданные, любящие глаза, и отвел взгляд. Нет, я бы не стал говорить об этом. А потом я набрался храбрости и продолжил:

– Ты поговоришь со своей сестрой о ее видении; продолжай говорить, задавая вопросы, пока не узнаешь, что это такое, знак, с помощью которого на нее можно претендовать. Затем я найду способ заставить Мартина показать его, чтобы никто из них никогда не узнал, что мы с тобой свели их. Так мы сделаем их счастливыми.

Я быстро произнес это и сразу понял по печальному, жалобному взгляду, который она бросила на меня, что проиграл; я понял это еще прежде, чем она ответила:

– О, боже мой, боже мой! Как ты мог предложить нам сделать это! Как ты мог даже подумать об этом! Как, лишить Вышнее того, что оно предназначило для нашей сестры? Только подумай, как бы оно разозлилось, как ужасно наказало бы нас, если бы мы это сделали, не только мы, но и сестра с Мартином тоже! Скажи же мне, скажи мне скорее, что ты не это имел в виду!

– Ты слишком мудра, ты слишком хорошо меня знаешь; я никогда не смогу обмануть тебя. Конечно, я не это имел в виду, я просто пошутил, – солгал я.

И, счастливо улыбаясь, она подскочила ко мне, поцеловала и сказала:

– Конечно, ты не это имел в виду; но никогда больше не шути о священных вещах.

– Это была плохая шутка; давай не будем говорить об этом сестре или Мартину, – сказал я, набивая трубку.

– Нет. Им бы это не понравилось, – согласилась она.

Торговля сейчас была в самом разгаре; мягкие выделанные шкуры с тёмным мехом шли через наши прилавки так быстро, как только мы могли с ними справиться, работая в полную силу. Мы торговали со всеми племенами черноногих и большей частью гро-вантров, как мы узнали от работников конкурентов, которые снова подружились с обитателями нашего форта. Они сказали, что у их хозяина осталось еще немного спиртного, которое он пьет сам и скупо раздает вождям гро-вантров. Характер у него был прескверный.

В феврале череда теплых ветров – чинуков – растопила снег на равнинах и нижних склонах гор, и на реке начался ледоход – лед ломался с оглушительным грохотом. Наши гости сказали, что скоро мы увидим новую траву, потому что маленькие серые зимние птички уже пели «Нипомуки! Нипомуки!» (Лето близко! Лето близко!) И в кои-то веки они оказались правы: в середине марта прилетели гуси и утки, и южные склоны долины зазеленели. Торговля стала меньше, потому что мы почти распродали все наши запасы товаров. Однако в разных лагерях все еще оставалось несколько тысяч шкур, которые должны были стать нашими, когда прибудет наша ежегодная партия новых товаров. И как бы они поступили – приплыли, как обычно, на килевых лодках и плоскодонках, или на пароходе? Наши работники и опытные бурлаки горячо спорили по этому поводу, и некоторые из них поспорили на все, что могли, что пароход никогда не пройдет мимо ужасных, усеянных валунами порогов Дофина, примерно в восьмидесяти с лишним милях ниже нас; и даже пороги Киппа, еще ниже.

В это время затишья в торговле и теплой весенней погоды мы с Мартином, Мастаки и Женщиной Солнца седлали лошадей и отправлялись на долгие прогулки верхом по равнинам или в гости в разные лагеря. В каждом из них женщины деловито дубили последние добытые их мужчинами шкуры бизоних с темным мехом, но как только мы появлялись, они бросали свою работу и спешили перекинуться хотя бы парой слов с Женщиной Солнца; их любовь, их почтение к ней были очень трогательными.

Поскольку лагеря всех племён располагались к северу от реки, мы часто выезжали верхом на ее южный берег, где паслись стада дичи, не потревоженные охотниками. На этом южном берегу одним из наших любимых развлечений было катание вдоль обрывов реки Шантье, в устье которой была наша лодочная верфь. В последующие годы это название было искажено – реку стали называть Шонкин, и так она и значится на картах по сей день. Наши сотрудники рубили сосны на горном массиве Хайвуд в верховьях ручья, доставляли бревна к устью с помощью упряжек или на фургонах, а там распиливали бревна на пиломатериалы для лодок.

Поскольку в этом сезоне у нас оказалось необычно большое количество шкур, которые нужно было отправить, а мы не думали, что пароход когда-либо сможет успешно преодолеть пороги Верхней Миссури, то и решили построить килевую лодку и три больших плоскодонки, чтобы создать флотилию, которая доставит нашу партию товаров; поэтому мы часто проезжали вниз по реке, к верфи, чтобы посмотреть, как там Рондин и его помощники продвигались в своей работе. Тот майский день, когда мы в последний раз осмотрели работы, с тех пор стал одним из самых ярких дней в моей жизни.

Покинув форт ранним утром, мы вчетвером пересекли усыпанный гравием брод и спустились на лодочную верфь, где обнаружили плоскодонку законченной и спущенной на воду, а килевую лодку почти готовой. Перекурив там с плотниками, мы поехали вверх по долине маленького ручья. Гнездящиеся кроншнепы пронзительно пронзительными криками отмечали наше продвижение; полосы леса и кустарника, мимо которых мы проезжали, были полны порхающих певчих птиц. Когда до верфи оставалось не более мили и мы обогнули изгиб долины, то застали врасплох большого перепугал врасплох стаю антилоп, а они предупредили о приближающейся опасности стадо вапити, нескольких старых бизонов, белохвостых и чернохвостых оленей, которые подняли тонкие клубы пыли, когда все они бежали вверх по крутым склонам долины, чтобы найти безопасное место на открытой равнине. Мы ехали все дальше и дальше вверх по долине миль десять или больше, постоянно видя эту дичь, а затем, оказавшись в западной части равнины, мы взобрались на вершину небольшого холма и спешились, чтобы отдохнуть и покурить. На юг, запад и восток, насколько мог охватить глаз, огромная равнина была черно-желтой от стад буйволов и антилоп, которые отдыхали, паслись и длинными рядами тянулись по своим глубоко пробитым пыльным тропам к водопою. На полпути вниз по южному склону холма несколько молодых лисиц играли вокруг своей норы; их отец – или мать – приблизился к ним, частично неся, частично волоча за собой большую пойманную им тетерку, и детеныши набросились на эту птицу, и перья полетели, когда они начали за нее драку. Немного отойдя от подножия холма, одинокий волк остановился и, задрав нос к небу, издал долгий и унылый вой. С востока, юга и запада донеся ответный, протяжный и дрожащий вой; и вскоре появились те, кто его издавал – они торопливо подбежали, чтобы присоединиться к зовущему; их было четверо, и все они прибежали, виляя хвостом. Они встали в ряд перед первым, и Мастаки сказала, что он рассказывает им, почему он издал свой зов. Он повернулся, и они гуськом последовали за ним вверх по склону холма, а затем на север по равнине.

– Его крики были приглашением на пир, который он приготовил для своих друзей, где-то в той стороне, – сказала Мастаки.

– Какое это счастье – просто сидеть здесь и смотреть на то, что даровало нам Вышнее – нашу великую страну, состоящую из равнин и гор, покрытую бесчисленными стадами животных. Я так благодарна за все это, что мне захотелось. Да, я спою одну из песен магической трубки Гром-Птицы, – сказала Женщина Солнца.

– Тогда спой ее! Ты священная женщина, у тебя есть на это право, – сказала Мастаки.

– Тогда я так и сделаю, – ответила она. Она начала ту самую торжественную и впечатляющую благодарственную песню: «Haiyu , Iniuh! Haiyu, Iniuh, kistoahwa nitowaksin kyi naiaiwa…» (О, бизон! О, бизон, ты моя еда и моя одежда…)

Когда она пела это, то грациозно делала сопровождающие ее жесты: кривые рога – бизон; одежда – руки, скрещенные на груди. Все это так волновало душу, что причиняло боль. Я видел, что это глубоко тронуло Мартина; его кулаки сжались так сильно, что косточки побелели. В глазах Мастаки стояли слезы; она потянулась к моей руке и прижала ее к своему боку.

Четыре раза, священное число, Женщина Солнца пропела эту песню. И когда все закончилось, она посмотрела на Мартина, и он на нее, и с какой же тоской; а потом они отвели глаза, и Мартин дрожащими руками набил свою трубку.

Широко взмахнув рукой, Мастаки воскликнула:

– Наше, все это наше, равнины, горы и бизоны, о мой мужчина! Наше, пока мы живы! О, как мы любим Солнце!

И я думал, не больше, чем она, что проживу столько, чтобы увидеть, как истребляют бизонов, а эти бескрайние равнины будут сожраны коровами и овцами, пересечены железными дорогами, разгорожены и распаханы кучей бездушных фермеров!

Мы неторопливо возвращались домой c холма, и ближе к вечеру, перейдя реку вброд, увидели, что она перестала быть прозрачной и за день поднялась на целых шесть дюймов; скоро начнется паводок из-за тающего в горах снега, и тогда наступит наш черед отправлять ежегодную партию товаров.

На следующий день мы с Мартином начали упаковывать наши шкуры для отправки, а Мастаки и Женщина Солнца отправились навестить лагерь пикуни на Тетоне, договорившись, что мы поедем туда вечером и проводим их обратно в форт.

Упаковка шкур было довольно специфической работой. Их сортировали по качеству меха и выделки, полу и размеру, складывали мехом внутрь, укладывали по десять штук за раз в пресс длиной четыре фута и шириной два с половиной, плотно прижимали друг к другу мощным рычагом и дважды перевязывали поперек и дважды вдоль ремнями из свежей сыромятной кожи. Поднимающийся Волк был сортировщиком на одном из складов, Роуз – на другом. Ближе к вечеру, когда нам уже давно пора было отправляться в лагерь, неожиданно Роуз внезапно заболел, и мне пришлось занять его место сортировщика, поэтому Мартин отправился один, чтобы отвезти женщин домой. Примерно в это же время в лагере несколько вернувшихся охотников отдали Мастаки и Женщине Солнца четыре бизоньих языка, и они быстро решили поспешить обратно в форт и поджарить их нам на ужин, а заодно избавить нас от поездки в лагерь. Водораздел между долиной, где стоит форт Бентон в нижней части Миссури, и Тетоном представляет собой широкий хребет, изрезанный ущельями, спускающимися к обоим рекам. Преодолев более половины гребня, девушки проезжали мимо вершины одного из таких ущелий справа от них, когда из него внезапно выехал всадник и на полной скорости направился к ним; они были поражены ужасом, когда увидели, что это Латур. Они пришпорили своих лошадей, погнали их по тропе, ведущей домой, но они были далеко не так быстры, как могучий охотничий конь их преследователя, и он неуклонно догонял их.

– Сестра! Держись поближе ко мне; он не разлучит нас; мы будем сражаться с ним своими плетьми! – крикнула Мастаки.