Вскоре после того, как пикуни перебрались сюда, черноногие разбили лагерь на реке Мариас, к северу от холма Гусиного Клюва, Кровь расположились на ручье Стрелы, в сорока милях к югу от нас; гро-вантры пришли на западный склон гор Медвежьей лапы, и мы начали оживленную торговлю с этими племенами.

Поскольку Латур прекрасно владел языком жестов, отсутствие переводчика для него не было столь уж важным, и, когда он увидел, что мы получаем всю прибыль, то сам отправился в лагерь пикуни, а затем в лагерь гро-вантров и, предложив вождям выпить, попытался склонить их к тому, чтобы их охотники торговали с ним. Он не добился никакого успеха среди пикуни, поскольку те были очень разгневаны его попыткой с помощью обмана завладеть их священной Женщиной Солнца. С гро-вантрами он сначала совершил несколько сделок, но когда они обнаружили, что у него нет достаточно спиртного на продажу, а только немного, чтобы угостить их вождей, всё меньше и меньше из них приходили к нему со своими шкурами и мехами, пока не наступили дни, когда он не смог получить ни одной шкуры.

Повсюду на равнинах, вокруг лагерей всех племён, паслись бесчисленные тысячи бизонов. Возможно, дальше на юге и юго-востоке – в Вайоминге, Небраске, Канзасе и других местах бизоны кочевали в зависимости от времени года, но я в этом сомневаюсь. Во всяком случае, в верховьях Миссури и Саскачевана подобного не было; зимой и летом они были довольно равномерно бродили там большими и малыми стадами. А теперь молитвы жрецов Солнца послать зиму, богатую мясом, по -видимому, были услышаны: в начале ноября ручьи замерзли, и выпало довольно много снега, так что бизонам пришлось добывать необходимую им воду из снега, лежащего на их пастбищах; они набирали жир до тех пор, пока продолжались снегопады, и они не могли добраться до открытой воды. Так было и с антилопами, которые наводнили эти Северо-Западные равнины, превзойдя по численности даже бизонов. И повсюду за этими стадами следовали волки, койоты и лисицы – маленькие лисята, которые бесстрашно трусили рядом с охотником, безмолвно выпрашивая кусочки его добычи.

Теперь каждую ночь наши комнаты для индейцев были заняты группами из того или иного племени, приходившими торговать, а в жилище работников почти непрерывно слышались болтовня, смех и песни: там шли азартные игры; высокими голосами пели женщины, низкими – воины пели свои военные песни под стук барабанов, а помимо них звучали и старые французские песни, и старые французские мелодии, которые играли на скрипках. Женщины из торговых отрядов почти всегда приносили подарил Женщине Солнца – прекрасные вышивки иглами дикобраза, лосиные зубы[10], бизоньи языки, сушеные ягоды, отборный пеммикан – и все просили её посидеть с ними. Они, как и их мужчины тоже, почитали её, просили помолиться о долгой и счастливой жизни для их близких. Они хотели услышать из её собственных уст всё о том, как Большое Перо пытался хитростью завладеть ею, и радовались тому, как Много Хвостовых Перьев смог его обмануть. Некоторые даже ходили в форт конкурентов, чтобы посмотреть, что это за человек такой – этот новичок-торговец, для которого ничего не значит воля Вышнего.

На следующее утро после того вечера, когда Женщина Солнца едва не нарушила то, что, как она считала, было волей Вышнего, Мастаки встала на рассвете, зашла к ней в её занавешенный угол комнаты и сказала:

– Сестра, я так сильно беспокоилась о том, что ты сделала прошлой ночью, что не могла уснуть. Теперь, когда ты дала Мартину понять, что любишь его, теперь, когда ты знаешь, что он любит тебя, я чувствую, что ты больше не в безопасности здесь, с нами. Сестра, ты должна вернуться, чтобы жить с нашими отцом и матерью.

– Нет, я не собираюсь возвращаться в лагерь, чтобы постоянно беспокоиться из-за этого Отскины и всех тех других, кто хочет меня, – ответила она.

– Но ты ещё не знаешь, насколько сильна любовь, то желание, которое ты испытываешь к Мартину. Я знаю, что это такое, я, у которой есть свой мужчина. Оно растет. Оно становится настолько сильным, что ты хочешь только его: все остальное – ничто. И Мартин хочет тебя. Если ты останешься здесь, я боюсь, что когда-нибудь ты уступишь ему. И если вы сделаете это, подумай, каков будет гнев Вышнего. Подумайте, как оно заставит страдать тебя, возможно, все твое племя, если ты отринешь то, что он приказал тебе – держаться в ожидании того, кто придет к тебе со священным знаком.

– Мартин хороший; он не станет просить у меня того, что я не должна делать. Я не вернусь в лагерь. Я останусь здесь, где смогу видеть его каждый день. Просто видеть его – это счастье.

– Что ж, тогда оставайся. Но будь осторожна. Я буду следить за тобой, и за ним тоже, – сказала Мастаки и вернулась ко мне.

– Ты слышал. Что ты об этом думаешь? – прошептала она.

– Пусть она останется с нами, и не волнуйся. Я хорошо знаю Мартина: он никогда не причинит вреда твоей сестре, – ответил я.

Утром я передал Мартину подслушанный мной разговор. Он кивнул, вышел и не возвращался целый час, и тогда сказал мне:

– Спирсон, я вчера просто сорвался. Я никогда не должен был позволить девушке понять, что она мне небезразлична. Я действительно забочусь о ней больше, чем могу сказать. Я, если бы собирался остаться здесь, в этой стране – а это не так – и если бы она была свободна прийти ко мне, ничто не смогло бы разлучить нас, но она несвободна, и я никогда не смог бы опуститься настолько низко, чтобы пытаться отвратить ее от того, что на самом деле составляет всю ее жизнь, от ее безоговорочной веры в богов её народа, её твёрдой веры в то, что её странный сон был её настоящим общением со своим небесным богом.

– Ты прав. Возможно, после этого мне лучше сказать Мастаки, чтобы она отправила ее обратно в лагерь; так вам обоим будет легче.

– Нет. Вечера были бы чертовски долгими, если бы ее не было с нами здесь, у камина, – решил он.

После той насыщенной событиями ночи эти двое некоторое время стеснялись друг друга. Но их скованность постепенно проходила, и они снова сидели бок о бок перед очагом. Женщина Солнца была занята свей вышивкой, во время которой тихо напевала священную песню или рассказывала какую-нибудь древнюю историю о богах или о странных приключениях людей и животных в далекие времена, или жадно выслушивала все, что она могла заставить Мартина рассказать ей о его далекой стране. Но, несмотря на все их чистое отношение друг к другу, словно у брата с сестрой, я знал, что Мастаки была права, когда говорила мне, как часто это делала:

– Они любят друг друга больше, чем прежде.

В начале декабря работники начали с нетерпением ждать двух знаменательных для них дней в году – Рождества и Нового года – два дня, когда каждой семье давали достаточно муки, сахара и изюма для приготовления сливового пудинга.

Приближалось Рождество, и они купили куски ткани на платья, чтобы порадовать своих женщин, покупали себе новые шинели и брюки из черного вельвета, тайком мастерили маленькие игрушки для своих детей, и решили, что танцы в канун Рождества следует устроить в центральной комнате для индейцев, самой большой комнате в форте.

Двадцать четвертое число этого месяца выдалось ясным и холодным, таким пронизывающе холодным, что мы не ожидали никакой торговли, но, несмотря на погоду, ближе к вечеру прибыла группа из сорока или пятидесяти мужчин и женщин-пикуни с большим количеством недавно добытых шкур. Поскольку в тот вечер главную комнату для индейцев предполагалось использовать для танцев, работники пригласили новоприбывших стать их гостями в их жилищах. Так получилось, что в каждой из них на эту ночь было по нескольку гостей.

К шести часам танцы были в самом разгаре, а чуть позже мы с Мартином, Мастаки и Женщиной Солнца спустились вниз.

Девушки пришли в ужас, когда мы попросили их потанцевать с нами: они заявили, что такие странные и неприличные танцы белых не для них. Но многие женщины работников были прекрасными и грациозными танцовщицами и отлично танцевали кадриль; они охотно составили нам пару, и мы довольно приятно провели время, танцуя с ними, несмотря на то, что пол из плохо струганых досок прогибался под нашими обутыми в мокасины ногами.

Многие из тех, кто пришел торговать, выстроились вдоль стен комнаты, с интересом наблюдая за происходящим, и в конце кадрили один из них выкрикнул:

– Это несправедливо, что вы, белые, и ваши женщины развлекаетесь: мы и сами хотели бы повеселиться, мы хотели бы устроить настоящий танец, танец кри.

– Да. Конечно, танцуйте! – ответил Батист Ронден и обугленной палочкой из камина быстро провел черную линию по центру комнаты и позвал тех, у кого были барабаны, принести их.

– Давай! Вы двое будете танцевать с нами двумя, – сказала Мастаки Мартину и мне.

– Я не знаю, как это танцевать; не могу припомнить, чтобы когда-нибудь это видел, – ответил он.

– Мой мужчина знает; он расскажет. Давай, мы начинаем.

Женщины выстраивались в ряд по одну сторону черной линии, и когда мы с Мартином заняли места с мужчинами по другую ее сторону, я объяснил, что танец кри был придуман племенем с этим названием в далекие мирные времена, и что это был действительно женский танец; что мы в два ряда должны были танцевать, приближаясь к отмеченной линии и отходя от нее, но никогда не пересекать ее, и что, когда мы подходили к линии, женщины пытались поймать нас, набрасывая нам на головы свои платки или накидки; и ту, которая поймает, нужно было поцеловать, и ожидалось, что на следующий день пойманный принесет ей ценный подарок.

Стоя перед камином, трое мужчин начали бить в свои бубны, как в барабаны, отбивая ритм танца, и два ряда танцоров затянули оживленную танцевальную песню; пронзительные, чистые голоса женщин приятно контрастировали с глубокими голосами мужчин. Быстрыми, короткими шагами с волнообразными движениями тел мы все приблизились к линии, подошли к ней, и женщины попытались поймать нас; мы все успешно увернулись от них и в танце отошли назад от линии; ряд женщин тоже, некоторые из них при этом менялись местами. Затем, когда мы снова двинулись вперед, я увидел, что из-за смены позиций Женщина Солнца оказалась напротив Мартина, а Мастаки – напротив меня. Мы подошли к линии, и прежде чем я охотно позволил Мастаки, когда она во второй раз бросила платок, поймать и поцеловать меня, я увидел Женщину Солнца, которая насмешливо улыбалась, ее глаза мягко светились, но она всего лишь притворилась, что пытается накинуть на Мартина свой платок, край которого едва задел того выше талии. Его лицо потемнело от разочарования; в ответ на его умоляющий взгляд она отрицательно покачала головой; ее губы сложились в «Сах» (Нет), которое он не мог услышать – комната звенела от смеха и шуток, которыми приветствовались успехи или неудачи других женщин в их попытках выиграть подарки.

Мы снова подошли к линии, и, как и прежде, Женщина Солнца сделала всего лишь ложный взмах своим платком. Затем в четвертый и последний раз два ряда продвинулись вперед; после четырех продвижений всегда был перерыв на отдых. И теперь барабаны неистово били, пение было громче, чем прежде. Когда мы приблизились к линии, я увидел на лице Мартина выражение суровой решимости. И вот, когда Женщина Солнца насмешливо швырнула ему петлю из своего платка, причем немного выше, чем прежде, он быстро наклонился вперед, она упала ему на шею и плечи со стороны спины, и он оказался пойманным. Он наклонился, чтобы поцеловать лицо, которое она мгновенно и жадно подняла к нему; их губы почти встретились; а затем, после мгновенного колебания, их напряженные тела расслабились, и они разошлись. Барабанный бой и пение внезапно прекратились, взгляды всех были устремлены на них; когда они отвернулись друг от друга, зрители вздохнули с облегчением, и один очень торжественно произнес:

– Эти двое очень хорошие!

– Он уважил ее святость, – сказал другой.

– Да, чертовски неловко вышло. Я пойду в свою комнату, – пробормотал Мартин.

– Я тоже ухожу. Тебе лучше пойти в мою комнату, – сказал я.

– Нет. Бастион – это моё место на всю оставшуюся ночь, – ответил он и быстро вышел. Немного позже, когда мы втроём вышли, чтобы подняться по лестнице в наше жилище, я с удивлением обнаружил, что погода изменилась – к холоду добавился сильный снегопад с яростным западным ветром. Мы запыхались, когда вошли внутрь и закрыли за собой дверь.

Я развел огонь, набил трубку и, обернувшись, увидел Женщину Солнца на её обычном месте; она уныло, невидящим взглядом смотрела на огонь, по ее щекам катились слезы.

Мастаки подошла к ней, обняла ее и успокаивающе сказала:

– Ну, ну, дорогая сестра. Я знаю, ты страдаешь, но не плачь. Наберитесь мужества; всё ещё будет хорошо. Я уверена, что так и будет.

Я так его люблю… Я хочу, чтобы он был моим мужчиной… О, почему, почему Солнце возложило на бедную меня все это, что я должна нести? – причитала она.

– Я знаю. Для тебя это тяжелая ноша. Тебе не кажется, что тебе будет лучше, если ты поедешь в лагерь и поживешь некоторое время с нашими отцом и матерью?

– Нет. Там я была бы более несчастна, чем здесь, – ответила она, вставая и отходя в свой угол комнаты.

Немного позже, когда Мастаки готовилась лечь спать, мы услышали, как кто-то возится у двери. Я подошел и открыл ее, и вместе со свирепым порывом ветра ворвалась в комнату женщина, одна из пришедших с торговцами.

– Женщина Солнца! Женщина Солнца, где ты? – крикнула она.

– Здесь. Что тебе надо? – ответила девушка, выходя из-за занавески.

– Дело в том, что женщина Бьющего Железо больна. Она просит тебя прийти к ней, помолиться за нее.

– Да. Подожди, пока я оденусь.

Я выпустил их в бурю и снова повернулся к камину. Мастаки сняла платье, остановилась, собираясь повесить его на колышек в стене, и сказала:

– Эта женщина была одной из танцовщиц; она не может быть больна! Я не доверяю ее мужчине, этому Бьющему Железо! Я беспокоюсь за сестру; я иду за ней.

И с этими словами она быстро надела платье, чулки и мокасины, схватила накидку и вышла. Казалось, прошло всего мгновение, и она снова вернулась, с дикими глазами и возбужденная, едва не крича мне:

– Эта женщина не больна! Это сам Бьющий Железо послал за сестрой, и он ушел с ней. Иди скорее, со своим ружьем!