Переполох, вызванный криками проснувшейся Пайоты, распространился по всему большому кругу лагеря. Когда распространился слух о том, что Солнце действительно показало себя дочери Одинокого Человека, действительно говорило с ней, в вигвамах разожгли костры, и мужчины отправили своих женщин или поспешно оделись и сами пришли в нашу часть лагеря, чтобы узнать, что Высокое сказало девушке.

Вокруг нашего вигвама раздавался все возрастающий гул возбуждённых голосов, и Большое Озеро и трое или четверо вождей клана пришли, жадно выслушали всё об этом видении, что мы могли им рассказать, и с серьезным видом вышли, чтобы повторить всё это взволнованной толпе. Вскоре от входа в вигвам Четырех Медведей Одинокий Человек крикнул Мастаки, чтобы та поспешила к нему мешочком табака. Когда она вернулась, то рассказала своей матери и мне, что жрец Солнца, по-видимому, приказал своим женщинам и детям выйти из его вигвама, и, когда он, Пайота и ее отец остались его единственными обитателями, они втроем сидели близко друг к другу, и Пайота, несомненно, прошептала им все, что сказало ей Солнце.

Было далеко за полночь, когда Одинокий Человек и Пайота вернулись к нам, а все остальные разошлись по своим вигвамам. Мы выспались, но встали рано на второй день церемонии Окан. Солнце едва показалось над краем долины, когда принесшие обет женщины уже были на своих местах в великой хижине, а Четыре Медведя – в его маленьком укрытии из кустарника, и люди начали стекаться туда, чтобы принести свои жертвы небесному богу и получить свою долю священных языков. Воины снова начали считать свои ку и разделяться на группы, чтобы исполнить церемониальные танцы разных групп общества Всех Друзей. Первыми к нам в вигвам пришли работники, которым не терпелось услышать всё, что я мог рассказать им о сне Пайоты. Все они были суеверны; затаив дыхание, они слушали меня, с благоговением смотрели на Пайоту и, выходя из вигвама, шли на цыпочках, словно покидали святое место.

На Пайоте было новое платье из белой оленьей кожи, шея и плечи которого были украшены великолепной вышивкой из ярких перьев. Мастаки с любовной заботой расчесала ее волосы и снова заплела их в две длинные, тяжелые и блестящие косы. Она была очень, очень красива, подумал я, сидя на своей мягкой лежанке напротив нее, и очень расстроена.

Каждый раз, когда поднимался полог дверного проема, она вздрагивала и с напряженным опасением смотрела на вошедшего, если это был мужчина, и с облегчением вздыхала, когда видела, что его руки пусты. Вскоре после того, как работники покинули нас, в дверях появилась женщина и сказала ей:

– Пайота, тебя зовут. Большое Озеро и младшие вожди хотят, чтобы ты немедленно пришла к ним; они собрались перед священной хижиной.

– Что теперь? Что теперь? Зачем я им понадобилась? – крикнула она.

Посыльный ушел. Она попросила Мастаки и меня пойти с ней; мать последовала за нами. Когда мы приблизились к великой хижине, то наткнулись на воина, тщетно пытавшегося освободиться от огромного бизоньего черепа, к которому его недавно привязали.

Он упал и, подняв дрожащие руки к Пайоте, воскликнул:

– О девушка, благословленная Солнцем, попроси его помочь мне, помочь мне разорвать полоски кожи на спине и таким образом выполнить то, что я обещал ему, когда мне грозила опасность.

– Да. Я буду молиться за тебя, – испуганно ответила она и, схватив Мастаки за руку, заставила ее идти быстрее.

Мы нашли вождей и жрецов Солнца, стоящих линию лицом к огромной толпе. Они уступили нам дорогу. Большое Озеро и Четыре Медведя вышли вперед на шаг или два и, окликнув Пайоту, заставили ее встать между ними.

Теперь Большое Озеро сказал:

– Дети мои. Только однажды с тех пор, как мы, в очень давние времена, стали народом, наши вожди собрались перед священной хижиной, чтобы почтить женщину, дав ей великое имя. Та, кому была оказана такая честь, была, как вы все знаете, той храброй, той девственной воительницей и предводительницей воинов, Бегущим Орлом. И теперь вторая женщина из нас удостоена такой чести, та, что стоит здесь, та, кому прошлой ночью явилось Солнце и сказало ей свою волю. Итак, мы даем ей имя…

– Итак, мы даём ей имя, – повторил за ним Четыре Медведя, и, подняв руки над головой девушки, подняв и опустив их четыре раза, священное число, он закончил:

– Пайота. Пайоты больше нет, мы называем тебя… и громко выкрикнул – Женщина Солнца!

– Хай! Хай! Натовап'ахки! Натовап' ахки! Камот – громко закричала огромная толпа. Это означало: – О! О! Женщина Солнца! Женщина Солнца! Женщина с прекрасным нравом!

Почти ошеломленная этим, Женщина Солнца, как я теперь должен ее называть, вернулась к нам и сказала своей матери и Мастаки отвести ее домой. Они ушли, и, понаблюдав некоторое время за воинами, считающими свои ку, свои подвиги, я поднялся на край равнины и сел, чтобы спокойно выкурить трубку. Я едва успел прикурить, как увидел человека, идущего вслед за мной. По его облику я подумал, что это, возможно, Отскина, и немного позже, когда он встал передо мной и заговорил, я узнал его по голосу.

– Мисум'и Пита, – сказал он, – я пришел кое-что сказать тебе.

– Хорошо. Садитесь. Кури, – ответил я и протянул ему трубку.

– Вот что я хочу тебе сказать, – продолжал он, возвращая трубку. – Я беру назад всё, сказанное тебе прошлой ночью. Сейчас всё совсем по-другому. Я не могу схватить и унести ту, которую объявил своей Тот, Кто Высоко. Ведь даже если бы она, ставшая сейчас Женщиной-Солнцем, пришла ко мне и сказала: «Отскина, я хочу быть твоей женщиной, возьми меня», я бы не посмел этого сделать. Ни один из нас, каким бы храбрым он ни был, не настолько храбр, чтобы осмелиться прогневать этого могущественного Путешествующего В Синеве, там, наверху. Он сказал ей, не так ли, что пошлёт ей кого-нибудь по своему выбору, и что она узнает его по тому, что он держит в руке?

– Таково было ее видение, – ответил я.

– Что ж, Мисум'и Пита, я отправляюсь в одно место далеко на реке Двух Магических Хижин, чтобы там поститься и молиться, и молить Того, Кто Высоко, сделать так, чтобы я нёс священный знак для Женщины Солнца. Я спрашиваю тебя: ты передашь ей всё то, что я тебе сказал?

– Да, – ответил я; и на этом, не сказав мне больше ни слова, он встал и пошел вниз по склону в лагерь. Позже в тот же день, когда я рассказал Женщине-Солнцу, что решил сделать этот человек, она вздрогнула, словно от порыва ледяного ветра, но ничего не ответила. Вся ее радость от церемоний Окан исчезла; она отказалась выходить и участвовать в них. Каждый раз, когда в вигвам приходил посетитель-мужчина, она съеживалась на своем ложе, пока не убеждалась, что он не несет знак, по которому может заявить на нее свои права.

Вечером, когда мы с Мастаки отправились пройтись по большому лагерю, то узнали, что во всех вигвамах говорили о чудесном видении девушки. Нас снова и снова спрашивали, каким, по нашему мнению, может быть священный знак, и кто тот избранный, кто вручит его ей. В течение всего дня, как сказали нам работники, мужчины, молодые и пожилые, которые уже сделали свои подношения Солнцу, снова приходили в Окан, чтобы повесить еще больше своих ценных вещей на центральный столб, долго и безмолвно молясь – каждый, разумеется, умолял Того Кто Высоко послать ему видение предмета, с помощью которого он мог бы заявить свои права на девушку.

В конце четвертого и последнего дня Оканагана, когда мы ужинали, Женщина Солнца внезапно воскликнула:

– Я не могу вынести груза, который возложило на меня Солнце! Я не хочу быть ничьей женщиной! Я дрожу от страха каждый раз, когда сюда входит мужчина! Я боюсь выходить в лагерь, опасаясь, что могу увидеть человека, держащего то, с помощью чего он может заявить на меня права! Я не хочу оставаться здесь больше ни дня! Мастаки, Мисум'и Пита, пожалейте меня, помогите мне: позвольте мне пойти с вами, позвольте мне жить с вами в форте с глинобитными стенами, где людей мало, и я могу немного отдохнуть.

– Конечно, ты можешь жить с нами и так долго, как тебе захочется, – ответила Мастаки, и я знаком выразил искреннее согласие.

При этом ее мать заплакала; и, тяжело вздохнув, Одинокий Мужчина сказал:

– Твои отец и мать больше не могут говорить, что ты должна или не должна делать. Иди с ними, если ты должна, дочь моя. В этом вигваме теперь будет одиноко без тебя, сидящей там.

Два дня спустя, когда мы вернулись в форт, Мастаки отгородила угол наших покоев занавеской, чтобы ее сестра могла там уединиться.

Племена были разбросаны далеко по равнинам, и посетителей из их числа было немного. По мере того как один за другим долгие летние дни тянулись в тишине и покое, к девушке в значительной степени возвращалось ее прежнее жизнерадостное спокойствие, счастливое мечтательное настроение. У нее была привычка ближе к вечеру выходить на берег реки, молиться и петь несколько песен из церемонии трубки Гром-Птицы. Она сказала Мастаки, что в своих ежедневных молитвах просила Солнце позволить ей оставаться одинокой женщиной до конца своих дней и открыть ей какой-нибудь способ служить своему народу.

С ранней весны наш фактор страдал от боли в ногах. Когда настали жаркие дни, ему стало еще хуже, и через несколько дней после того, как мы вернулись в форт, он внезапно решил, поехать в Штаты – в Сент-Луис, чтобы там найти облегчение от своей хвори. Он отправился в плавание протяженностью в две тысячи триста миль на длинной узкой лодке плоскодонке, с экипажем из четырех лучших гребцов из числа наших работников, оставив меня отвечать за форт – эта ответственность мне совершенно не нравилась. Через пять дней после его отъезда индеец из лагеря гро-вантров приехал верхом в форт с запиской от него, в которой говорилось:

«Коу-Айленд , 20 июля

Фрэнку Спирсону

Действующий фактору

Форт Бентон

Уважаемый господин:

Только что встретил здесь лодки новой конкурирующей компании из Сент-Луиса, которыми командует некий Анри Латур, отъявленный негодяй. Он построит форт рядом с нашим. Не оказывайте ему никаких одолжений, не имейте с ним никаких дел. Разорите его, даже если для этого вам придется продавать намного дешевле. Боже! Если бы я не страдал так ужасно, я бы повернул назад прямо сейчас, вместо того, чтобы посылать вам это письмо. Выдайте предъявителю товара на стоимость десяти шкур.

Ваш покорный слуга

ЭНДРЮ ДОУСОН.»

Я созвал работников, и когда прочитал им записку, они очень взволновались. Несколько из них заявили, что знали Анри Латура, когда несколько лет назад он был служащим в нашей фактории в форте Пьер. Он был очень красивым мужчиной, умеющим красиво говорить, но при этом очень хитрым и сущим дьяволом по отношению к женщинам. Он их просто очаровывал, и они не могли перед ним устоять. Именно из-за его романа с одной из них, женщиной самого фактора, он и потерял своё положение в компании. Все без исключения мужчины с энтузиазмом пообещали мне, что не будут иметь ничего общего с вновь прибывшими, и что они и их женщины сделают всё возможное, чтобы не допустить никакой торговли с ними.

Три дня спустя, вскоре после полудня, в поле зрения появились лодки конкурентов – одна килевая лодка длиной около шестидесяти футов и три плоскодонки длиной около тридцати футов; все они сидели глубоко в воде со своим тяжелым грузом, и их тянули целых сорок бурлаков. Вместе с рулевыми и матросами, вся их команда насчитывала более шестидесяти человек. На палубе килевой лодки стояли четыре лошади и два разобранных фургона.

Мужчины, женщины и дети, мы все стояли у самых стен форта, наблюдая за приближающимися лодками. Они прошли дальше, один, а затем другой экипаж затянули свои непривычные песни французских гребцов, и так они отправились дальше, все, кроме последней плоскодонки, которая подошла и привязалась к швартовочному столбу нашей пристани. Затем двое бурлаков добрались до неё вброд и перенесли на берег высокого стройного мужчину, одетого в великолепно расшитую бисером рубашку из оленьей кожи, брюки и мокасины, а также широкополую шляпу с длинным белым страусиным пером; и когда они высадили его на берег, и он направился к нам, работники закричали:

–Это он, Латур, le beau[7] Латур!

Я слышал, как женщины говорили друг другу:

– Какой красивый мужчина! Как он красиво одет! Посмотрите на его перо: это настоящий вождь!

Я не хотел приветствовать этого человека или принимать его в форте, поэтому вышел вперед и встретился с ним. Он снял шляпу, изящно взмахнув ею, с учтивым поклоном, и я почувствовал себя обязанным пожать его протянутую руку.

– Bonjour , mon ami[8], – сказал он, и продолжил по-английски: – Я встретил вашего начальника там, внизу, в местечке Коу-Айленд, и он сказал мне о вас. Вы мистер Фрэнк Спирсон? Да? Ну, а я Анри Латур, из новой компании Сент-Луиса, Западной Мехоторговой компании. Мы надеемся получить небольшую долю в торговле здесь, в верховьях, и иметь добрососедские отношения с вашей компанией. Эта большая долина – ведь вы не делали на нее заявку – как я полагаю, собственность дяди Сэма?

– Согласно договору, который был заключен с племенами черноногих в прошлом году, им принадлежит вся страна от канадской границы на юг до реки Йеллоустоун. Мы не претендуем на владение этой долиной, – ответил я.

– Ах! Всего-то. И договор предусматривает, что белые могут прокладывать дороги, и ставить на них станции. Ну, так я построю выше вас, в верхнем конце долины. Давайте станем настоящими друзьями. Приходите почаще, покурить и поговорить.

– Теперь, когда наш фактор в отъезде, я вынужден не отлучаться от форта, – коротко ответил я.

– Ах! Что ж, тогда я спущусь, чтобы навестить вас, – сказал он.

И с улыбкой попрощавшись, с еще одним грациозным поклоном и взмахом шляпой с пером, он повернулся и бодро зашагал обратно к пристани, где его подняли на борт лодки. Немного позже все четыре судна причалили к берегу реки, в полумиле над нами.

Работникам не терпелось узнать, что я думаю о le beau Латуре. Я ответил, что, хотя он и был главой этой новой конкурирующей компании, которую мы должны были уничтожить, все же я был совершенно очарован его внешностью, его гладким, красивым лицом, мягкими, волнистыми черными волосами и добрыми, блестящими, большими карими глазами. Он казался – пусть манеры его выглядели несколько напыщенными – настоящим мужчиной.

– О, да! Такие глаза! Такой красивый! Такой добрый! Что до меня, то я его знаю, я знаю, что они скрывают: дьявольское сердце, в чем вы скоро убедитесь, – воскликнул старый Амиотт, служивший одно время в форте Пьер.

Латур сразу же отправил большую группу своих людей вверх по реке рубить и сплавлять бревна для своего форта, и через три недели его стены начали выделяться на желтой, покрытой сухой травой долине. Наши работники часто общались с представителями конкурентов и держали меня в курсе масштабов и хода работ.

Форт должен был быть площадью в девяносто квадратных футов, одноэтажным, с торговым помещением, складом и жилыми помещениями, и лодки доставили прекрасный набор товаров, которыми можно было его загрузить. Как подозревалось, в нескольких тюках в трюме килевой лодки содержались контрабандные товары – несколько пятигаллонных жестянок крепкого алкоголя. Эти последние сведения очень меня встревожили. Правительство запретило ввоз спиртных напитков на индейскую территорию, и все суда, идущие вверх по реке, обыскивались на предмет их наличия. Если бы Латуру удалось провезти контрабандой некоторое количество спиртного, у него было бы огромное преимущество передо мной в нашем грядущем соперничестве за торговлю с племенами черноногих. Я решил не принимать приглашение Латура навестить его и стать с ним настоящими друзьями; не мне, действующему фактору форта Бентон, якшаться с конкурентами. Прошло три недели, прежде чем я увидел его снова, и он пришел после захода солнца и был впущен привратником, который и показал ему дорогу в мое жилье.

– Исципит! (Войдите!) – крикнул я в ответ на стук. Дверь распахнулась, и там был он в своем великолепном одеянии из оленьей кожи и шляпе с пером, на боку у него болталась шпага с золотой рукоятью, за поясом торчали два пистолета в серебряной оправе. Его платье оскорбляло мои глаза; оно не подходило для этих мест. Ни один агент, служащий или работник нашей компании никогда так не одевался. Но это произвело впечатление на Мастаки, которая уставилась на него со своего места слева от камина:

– Пюцикит 'суапи отсуток'в! Нитапина, ахмак! – воскликнула она. Это означало: – Как прекрасна его одежда! Он настоящий вождь!

Он вошел в комнату, взмахнув шляпой и приветствовав меня: «Bonjour, mon ami». Я встал, чувствуя себя обязанным вежливо поприветствовать его. Я жестом пригласил его сесть рядом со мной на скамью перед камином. Но он прошел к Мастаки, поклонился ей, протягивая руку, и, когда она взяла ее, он вопросительно посмотрел на меня, и я сказал:

– Мастаки, моя женщина.

– Здравствуйте, Мастаки. Я очень рад с вами познакомиться, – сказал он.

Как будто она могла его понять! И тогда, отвернувшись от нее, он впервые увидел Женщину солнца, сидящую по другую сторону от камина, света которого все же хватало, чтобы показать ее удивительную красоту. Он резко прервался, уставился на нее и воскликнул:

– Боже! Какая красивая женщина! Кто она?

Я совершенно не хотел этого объяснять.

– Это Женщина Солнца, сестра моей женщины, – холодно ответил я.

Улыбаясь, грациозно кланяясь и нетерпеливо протягивая руку, он шагнул к ней.

Она встала, спрятав руки за спиной, на мгновение пристально посмотрела ему в глаза, затем отвернулась от него и, пересекая комнату медленными и легкими шагами, скрылась за занавесками, которые отгораживали ее угол.

И при этом мужчина глубоко вздохнул, подошел, опустился рядом со мной и воскликнул:

– Первый раз женщина – белая или краснокожая – повернулась ко мне спиной! Какая она красавица! Самая красивая, с самой прекрасной фигурой женщина, которую я когда-либо видел! Что она хотела сказать, mon ami, поступив так со мной?

Я рассказал ему, кратко как только мог, о желании девушки всегда оставаться незамужней, девственной благодетельницей своего народа; её мечте и её твердой вере в своём предназначении; её постоянном страхе того, что увидит в руках мужчины знак, который позволит этому мужчине предъявить на неё права.

– Но она была создана для любви! – воскликнул он. – Ее налитая молодая грудь, ее красивые, мягкие, изогнутые губы, сами ее глаза являются доказательством страстной натуры, возможно, еще не пробудившийся. Но когда она пробудится…!

Я ничего на это не ответил. Он долго смотрел на огонь, нахмурившись, в глубокой задумчивости, потом вдруг спросил:

– Ты знаешь вещь из ее сна – вещь, чем бы она ни была, с помощью которой мужчина может заявить на нее права?

– Нет.

– Твоя женщина знает?

– Нет.

– Ее мать?

– Я сомневаюсь в этом. Я совершенно уверен в том, что только три человека знают, что было во сне: сама девушка, ее отец и Четыре Медведя. И, более того, никто иной никогда об этом не узнает. Поэтому, мистер Латур, Женщина Солнца останется одинокой девственницей, пока она жива.

Слегка улыбнувшись, мужчина ответил:

– Друг мой, ты ошибаешься: я, Анри Латур, я узнаю, что это был за сон, и эта красавица станет моей!

При этих словах я почувствовал, что взбешен. Я ненавидел этого человека, мне противно было слышать, как он называет меня «mon ami». Мне просто до боли хотелось сказать ему, чтобы он убирался и никогда больше не приходил в форт. Возможно, я бы так и сделал, если бы Мастаки не привлекла мое внимание. Улыбаясь, она принесла Латуру тарелку ягодного пеммикана, который приготовила в тот день. Он с радостью принял угощение, поставил тарелку себе на колени и на языке жестов, которым пользовался с удивительным мастерством, сказал ей, что любит пеммикан и что она была очень щедра, дав ему его так много. К тому времени я уже взял себя в руки. Я осознал, что открытый разрыв с ним никоим образом не помог бы нашей компании одолеть этих новых конкурентов, которых он создавал в стране, которая была нашей территорией для торговли. Он оставался с нами час или больше, рассказывая о своих приключениях во время плавания вверх по реке, о различных событиях в других местах, сопровождая свою речь языком жестов, чтобы Мастаки могла его понять. Некоторые из его рассказов ее очень позабавили. Рассказывая все это, он выжидающе поглядывал на занавески, за которыми укрылась Женщина Солнца. Наконец, потеряв всякую надежду на то, что он снова увидит ее этим вечером, он сказал мне, что ему придется вернуться в свое жилище, где не было женщин, а затем сказал Мастаки на языке жестов:

– Скажи своей сестре, что моё сердце умерло, потому что она не пожала мне руку. Скажи ей, что я думаю, что она очень хорошая, очень красивая; что я очень хочу, чтобы она была дружелюбна со мной.

– Я скажу ей. Мне стыдно, что она не поприветствовала тебя. Приходи ещё. Приходи скорее. Сестра будет дружелюбна с тобой, я знаю, – знаками сказала она.

И тогда Латур склонился над ее рукой, сказав мне:

– Au revoir , mon ami. Пожалуйста, приходи и посмотри на пост, который я строю.

Не дожидаясь моего ответа, он ушел.

Женщина-Солнце услышала, как за ним закрылась дверь, и вернулась на свое место у камина, как раз в тот момент, когда я говорил Мастаки:

– Если бы ты понимала язык белых, если бы ты знала, что сказал мне этот человек, ты бы не угостила его пеммиканом и не пригласила бы его прийти снова.

Она ничего не ответила на это и, повернувшись к Женщине Солнца, спросила:

– А ты, сестра, почему ты оскорбила этого милого, доброго человека?

– Я не могла вынести, как он смотрел на меня; его взгляда, который выдавал его злое сердце; когда он протянул руку, я вся задрожала, – ответила она.

– Да. И ты не просто задрожишь, если он сделает то, что, как он сказал мне, он обязательно сделает. Он говорит, что собирается узнать, что это такое, тот знак из твоего видения, с помощью которого можно претендовать на тебя, и с его помощью сделать тебя своей женщиной, – сказал я ей.

– Нет! Он этого не говорил! – воскликнула Мастаки.

– Именно так!

– Он не сможет забрать её. Солнце не даёт белым вещих видений.

– Ты знаешь, что это не так. Ты же знаешь, что у Поднимающегося Волка часто бывают видения, – сказала ей Женщина Солнца, и они уставились друг на друга; глаза Женщины Солнца расширились от страха.

– Теперь, сестра, успокойся, и будь благоразумна, – сказал я ей. – Ты хорошо знаешь, что Солнце не раскроет плохому человеку секрет твоего видения, а этот новичок-торговец – очень плохой человек. К тому же он не думает о том, чтобы узнать, что это за знак, через видение; он намеревается убедить кого-нибудь из тех, кому ты рассказала о своем видении, сказать ему об этом.

При этих словах обе девушки захлопали в ладоши и засмеялись, а Женщина Солнца воскликнула:

– Тогда я в безопасности от него! Мой отец, Четыре Медведя, никогда, никогда никому не расскажет о том, что было между Вышним и мной!

– Твоя мать, она разве не знает о твоем видении? – спросил я.

– Нет. Она даже никогда не просила меня рассказать ей об этом, – ответила она.

– Сестра, этот торговец, этот Большое Перо, будем так его называть, должен быть хорошо наказан за свое подлое намерение, – сказала Мастаки. – Пойдем, выйдем на улицу; мне нужно кое-что тебе предложить.

– Скажи это здесь, – предложил я.

Она подошла и поцеловала меня:

– Нет, ты не должен знать об этом сейчас. Но ты узнаешь, да, ты увидишь, что мы сделаем с этим человеком! Ты увидишь, как мы заплатим ему за его подлость!

– Они вышли на веранду, и я услышал приглушенный ропот их голосов; настойчивый голос Мастаки и протестующий голос ее сестры. Когда они вошли, Мастаки широко улыбалась, и я понял, что она добилась успеха в этом споре. Но выражение лица ее сестры, которое я мельком увидел, когда она направилась прямиком в свой занавешенный угол, было не слишком радостным.

– Тебе лучше сказать мне, что ты такое придумала, – сказал я Мастаки.

Ее ответом был шаловливо высунутый маленький красный язычок.