Ха! У меня было больше женщин, чем я рассчитывал! Я был ошеломлен. Как во сне, я слышал, как Мастаки сказала своей сестре уйти. Всё ещё со страхом глядя на меня, девушка встала и пересекла комнату, Поднимающийся Волк и его женщина молча последовали за ней; дверь за ними закрылась, и мы с Мастаки наконец-то, и впервые, остались одни.

Со странным тихим вскриком она подбежала ко мне и опустилась на колени, схватила меня за руки и взмолилась:

– Мой мужчина! Во имя любви к своей матери, пожалей меня! Не забирай мою сестру; позволь мне одной быть твоей женщиной!

– У белых мужчин не бывает двух женщин, – ответил я.

– О, но у некоторый все же бывает. У Белого Бобра их две; у Длинного Вапити две; у этого Птичьего Вождя – три. Обещай, что ты не будешь таким, как они. Я нежно люблю свою сестру. Она хочет всегда оставаться девственницей. Я должна помочь ей. Только у меня есть хоть какая-то возможность помочь ей.

Я вспомнил, что слышал о белых, которых она упоминала; они были вольными трапперами, торговавшими иногда с нашей компанией, а иногда с британской компанией на Севере. Да, и еще был фактор в нашем форте Юнион: у него были две женщины из племени сиу. Я был озадачен и немало рассержен.

– Я хотел тебя, потому что верил, что ты любила меня, – сказал я. – Но ты просто притворялась; ты пришла ко мне только ради своей сестры. Что ж, я думаю, что возьму её, а тебя отпущу…

– Нет! Нет! Услышь меня! – закричала она, вскакивая и поднимая руку высоко над головой. – Пока Солнце слышит меня, я скажу тебе правду. Пусть оно уничтожит меня, если я буду говорить неправду! В тот день, когда я впервые увидела тебя в доме Поднимающегося Волка, я наблюдала за тобой, думая, что ты хороший, добрый человек. Я знал, что лишь у нескольких белых мужчин было больше одной женщины. Я надеялась, что ты будешь мужчиной с одной женщиной, и что, если бы я смогла понравиться тебе, ты бы взял меня, и я могла бы спасти свою сестру. Это было первым, что я подумала о тебе. А потом, по мере того как шли дни, и я начинала любить тебя всё больше и больше, всё больше и больше, и чувствовала, что умру, если ты не захочешь меня

– Довольно! Довольно – сказал я. Я протянул руки, и она упала в них.

– Значит, это правда. Я должна быть твоей единственной, женщиной, которая сидит рядом с тобой; Пайота – всего лишь женщина, о которой ты можешь думать- сказала она через некоторое время.

– Да. Но скажи мне, почему твоей сестре не нужен мужчина?

– Знай, что нашей двоюродной бабушкой была та самая священная девственная женщина-воин, та самая предводительница воинов, Бегущий Орел[3]. Так вот, моя сестра хочет быть такой, какой была она, пусть даже и не воином, но, во всяком случае, священной женщиной. Она постоянно молится Солнцу, умоляя его помочь ей всегда оставаться такой, какая она сейчас, с телом, которого не коснется мужчина, прося его дать ей часть своей чудесной силы, показать ей, через вещие сны, как она может наилучшим образом служить ему и делать добро всем нам, его детям.

– Но она такая красивая! Многие, должно быть, хотят ее…

– Так и есть! Старики и молодежь – старики вожделеют её более всего, и постоянно посылают своих друзей к нашему отцу, предлагая за нас много лошадей. Он всегда прислушивался к нашим мольбам, чтобы мы остались с ним. Но в последнее время он часто смотрел на нас и говорил: «Вы, девушки, вам пришло время начинать растить защитников нашей великой страны». Что ж, теперь все завершилось; моим заботам пришел конец; у меня есть ты, а моя дорогая сестра, должна жить той одинокой жизнью, которую она желает.

На следующий день гро-вантры уехали, а Одинокий Мужчина и его семья переехали в одну из комнат, которые они занимали. После разговора с Мастаки я отправился вместе с ней к ним в гости. Когда мы появились в дверях, её мать испуганно вскрикнула, накрыла голову накидкой и побежала мимо нас.

Я протянул руку и преградил ей путь, и она крикнула Одинокому Мужчине:

– Я не могу пройти мимо него, моего зятя! Он бесстыдно задерживает меня! Скажи ему, что мы с ним никогда не должны встречаться!

– Я знаю, но белые люди другие, – сказал я. – Они встречаются и разговаривают со своими тещами, живут с ними в одном доме. Так будет и с тобой, и со мной; так что возвращайся и занимай свое место там, у огня.

– Найейя! Кьяйо[4]! – воскликнула она плакала, и поспешила сесть в дальнем углу комнаты, спиной к нам.

Две другие женщины вождя и их дети сидели на своих покрытых бизоньими шкурами и одеялами лежанках в левой части комнаты, и Пайота, сидевшая напротив них, встала и расстелила большую шкуру у камина для вождя и меня.

Он набил большую трубку, раскурил ее, и мы курили по очереди и разговаривали, он делился со мной новостями о лагере пикуни и рассказывал об огромных стадах бизонов, которые паслись на равнинах к северу и югу от слияния Мариас и Миссури. В стаде на южной стороне была белая бизониха, священная корова, которую охотники очень хотели убить, чтобы её шкуру можно было бы подарить Солнцу, когда грядущим летом в его честь должна быть построена большая хижина. Мы выкурили три трубки, как полагалось в таких случаях, и когда последняя почти закончилась, я сказал ему:

– Касаемо Пайоты: я думаю, что она, возможно, хотела бы остаться с вами на некоторое время.

– Это вам решать. Если она останется с нами, мы, как всегда, будем всячески заботиться о ней, и, конечно же, мы с её матерью будем рады ее помощи; она отличная хозяйка в вигваме.

– Теперь, сестра, наш мужчина разрешает тебе делать все, что ты пожелаешь, – сказала Мастаки.

Так тихо, что мы едва могли ее расслышать, она ответила:

– Я хотела бы продолжать жить с твоей матерью и выполнять ее тяжелую работу, потому что она далеко не сильна.

На это мать в своем углу заплакала.

Возвращаясь в наши покои, Мастаки танцевала и напевала рядом со мной, и сказала, когда мы подошли к лестнице:

– У меня есть самый лучший, самый добрый мужчина во всей этой стране, поэтому я в ней самая счастливая женщина.

Вскоре Пайота стала ежедневным гостем в нашем жилище. Она была очень сдержана со мной, пока однажды вечером я не сказал ей:

– Почему ты становишься безъязыкой и безглазой, словно деревяшка, когда я прихожу? Ты разговариваешь, шутишь и смеешься с другими своими братьями, почему не можешь так же вести себя со мной, я ведь тоже твой брат?

– Ты прав: я заслужила эти слова. Я твоя сестра. Отныне я буду твоей настоящей сестрой, которой ты очень нравишься, – ответила она. И тут же она рассказала мне о сне, который видела прошлой ночью, и спросила, что, по моему мнению, он может означать. Как и все ее соплеменники, она твердо верила, что, когда человек спит, его тень – душа – покидает его тело и действительно переживает странные приключения и события, которые запоминаются при пробуждении. Сон или видение, которого все особенно желали и о котором молились с началом зимы, состоял в том, чтобы увидеть зеленую траву, поскольку это означало, что сновидец доживет до того, чтобы увидеть новую траву следующего лета.

Чем больше я узнавал Пайоту, тем больше осознавал силу ее религиозной одержимости. Она никогда не прислушивалась к сплетням тех, кто говорил о ней, но сидела с мечтательным видом, пропуская их мимо ушей, думая о богах. Со мной она говорила только о них и их чудесной силе. Она живо рассказала мне историю Лица Со Шрамом, который, ища благосклонности всемогущих и отчаявшись когда-либо найти их, лег, чтобы умереть, на берегу большого озера далеко на Западе. Тогда к нему прилетели два лебедя, предложили ему свою помощь, и на своих спинах перенесли его на далекий остров, где жили Солнце, его жена Ночное Светило и их сын Утренняя Звезда. В благодарность земному юноше за спасение жизни Утренней Звезды, когда на него напали огромные водоплавающие птицы с острыми клювами, Солнце полностью стерло шрам, обезображивавший лицо юноши; а затем, дав ему некоторые законы для благополучия его народа, отправило его к ним домой по Волчьей Тропе, той яркой и сверкающий тропе, которая пересекает ночное небо.

И заканчивая рассказ, она восторженно воскликнула:

– Брат! Каким был Лицо Со Шрамом, такой хочу быть и я: силой добра для моего народа, всех племен Единственного Народа. Днем и ночью, летом и зимой я не устаю просить Солнце открыть мне способ помочь им. Думаешь ли ты, что когда-нибудь оно услышит мои молитвы?'

– Те, кто пытается что-то сделать, кто никогда не оставляет своих попыток, никогда не сдается, всегда добиваются успеха, – ответил я.

– Да ведь это именно то, что сказал мне наш жрец Солнца, Четыре Медведя – тот, кто владеет магической трубкой Гром-Птицы! – воскликнула она. – Я рада, рада, что ты это сказал!

Одинокий Мужчина и его семья недолго оставались в форте, а после вернулись в лагерь; я не видел их снова до тех пор, пока в июне не прибыли килевые лодки и плоскодонки, и пикуни и все другие племена конфедерации не прибыли в форт на большую ежегодную торговлю. Когда она закончилась, они снова разделились: пикуни отправились вверх по Тетону к подножию гор, чтобы поставить там новые вигвамы и вырезать новые шесты для вигвамов, другие племена на лето разошлись на север и восток. Однако небольшие группы из всех этих племен время от времени приходили в форт за тем или другим, так что связи с ними мы не теряли.

Однажды июльским вечером Мастаки пришла ко мне в сильном волнении: военный отряд пикуни только что прибыл из набега на Ворон и объявил, что пикуни в конце луны отправятся к подножию Священной Скалы на Медвежьей реке[5], чтобы построить там хижину Солнца – это самая великая религиозная церемония года. Это было недалеко, всего в двух днях пути. Я должен проводить ее туда, чтобы она могла помолиться и принести жертву Солнцу, а также вкусить священного языка. Что такое священный язык? Ну, когда я провожу ее в лагерь на Медвежьей реке, то все об этом узнаю.

Теперь, когда торговля закончилась, я достаточно устал от каждодневной рутины нашей жизни в форте, и мне не терпелось увидеть священную хижину, как называли ее наши работники. Я пошел к фактору, чтобы попросить отпуск, и обнаружил, что его осаждают мужчины с такими же просьбами.

– Вы не можете все уйти – оставить меня здесь перед любым отрядом сиу или других врагов, который может тут появиться, и вы хорошо это знаете! – прорычал он.

– Месье! Достопочтенный! – воскликнул работник по имени Робар, опускаясь перед ним на колени. – Это то, что мои женщина болеть. Она должна пойти в Священную хижину, чтобы помолиться Солнцу о здоровье. Я, я, должен брать её туда.

– Мой женщина, он тоже больной. Я должен отвезти его в Священную хижину, чтобы он поправился, – взмолился другой работник.

– Бьюсь об заклад, что все женщина в форте внезапно заболели! – воскликнул фактор. – Что ж, десятеро из вас могут взять их с собой на церемонию. А теперь выходите и тяните жребий, чтобы решить, кто из вас войдет в десятку счастливчиков.

Он рассмеялся, когда я сказал ему, что я тоже хотел бы присутствовать на церемонии.

– Что, ты уже стал солнцепоклонником? – воскликнул он. А затем спокойно добавил: – Что ж, иди. Возьми на себя руководство отрядом и проследи, чтобы эти работяги долго там не задерживались.

Нас было одиннадцать мужчин, тридцать женщин и много детей; мы покинули форт на следующее утро; у всех были хорошие лошади, и за нами тянулась длинная вереница вьючных лошадей и повозок, нагруженных пятью вигвамами, нашими постельными принадлежностями и различным скарбом. В ту ночь мы разбили лагерь на реке Тетон, пройдя около двадцати пяти миль, а на следующий день, пересекши глубоко утоптанную тропу, идущую на северо-запад через равнину, весь день видели бесчисленные стада бизонов и антилоп. Около пяти часов мы до слияния Медвежьей реки и Мариас – и её Сухой Развилки, а немного позже, перейдя ручей, вошли в большой круг лагеря пикуни и там разделились: Мастаки и я отправились к ее отцу, который был неподалеку, в прекрасном новом вигваме, с его женщиной, сидящей рядом с ним, Синопаки, и Пайотой, более красивой, чем прежде, в новом платье из оленьей кожи, расшитом бисером, которое совершенно не скрывало ее стройную, но не худую великолепную фигуру. Мы видели, что другие женщины и дети вождя занимали старый вигвам, расположенный сразу за новым.

Когда мы вошли в новый вигвам, Синопаки вскрикнула от ужаса и, прикрыв лицо накидкой, быстро сказала вождю:

– Это он, наш зять! Мне ужасно стыдно! Почему меня не предупредили о его приходе! Я уйду в наш старый вигвам; дайте мне пройти!

– Нет. Оставайся здесь. Я сам пойду в другое место, – сказал я ей.

– Он даже разговаривает со мной! – пробормотала она.

– Мама, ты останешься прямо здесь. И мы тоже. Разве ты так и не поняла, что он белый, и что белые другие – что для них их тёщи – то же самое, что и собственная мать? – сказала Мастаки.

– Ты сделаешь так, как говорит твоя дочь. Проследи, чтобы принесли их вещи, а затем поставь перед ними еду, – сказал ей вождь и сделал мне знак сесть рядом с ним и выкурить трубку, которую набивал ароматной смесью табака и l'herbe.

– Вы пришли навестить нас в хорошее время, самое священное время. Завтра мы строим Окан, священную хижину Солнца, – сказал мне вождь, когда мы по очереди курили большую трубку.

– Да. И он должен вкусить священный язык, – сказала Пайота.

– Я уже второй раз слышу о священном языке. Что это за язык такой? Почему он священный? – спросил я.

Вождь улыбнулся, посмотрел на Пайоту и многозначительно кивнул, и она ответила:

– Мы не рассказываем историю священных вещей, пока Солнце путешествует по своей небесной тропе. Сегодня ночью, после того как оно отправится в свой вигвам далеко на западе, я расскажу тебе о языке и других священных вещах.

Моя женщина устроила нам лежанку из бизоньих шкур и одеял с левой стороны вигвама. Как только трубка была выкурена, я подошел и сел рядом с ней. Лежанка Пайоты находилось прямо напротив нас; лежанка вождя, конечно же, находилась в задней части вигвама, прямо напротив входного проема, а над ней, прикрепленные к вигвамным шестам, висели раскрашенные и украшенные бахромой цилиндры из сыромятной кожи, в которых находился его военный наряд, и его щит в чехле из оленьей кожи. Вигвам изнутри был обшит полосой из бизоньей кожи, расписанной яркими геометрическими узорами и поднимавшейся на шесть футов от земли. Таким образом, между подкладкой и обшивкой вигвама было расстояние в толщину жердей, причем последняя была закреплена так, что не касалась земли, а воздух, поднимающийся в это пространстве, создавал сильную тягу для костра и защищал вигвам от дыма. Для дополнительного удобства на каждом конце каждой лежанки была сделана спинка из ивовых прутьев, обтянутых кожей, поддерживаемая треногой из раскрашенных и украшенных резьбой сосновых прутьев. В промежутках между лежанками и возле дверного проема лежали вещи обитателей вигвама, в основном в раскрашенных парфлешах. Кожаная подкладка была самой важной деталью для удобства обитателей вигвама; она не давала проникать внутрь холодному воздуху и отражала тепло очага. В вигваме было тепло даже когда мороз был намного ниже нуля, пока в нем горел небольшой костер, и когда он гас, обитатели, спавшие на своих лежанках из бизоньих шкур, не чувствовал изменения температуры.

Пайота и ее мать готовили ужин и вскоре устроили нам настоящее пиршество: жареные бизоньи языки, запеченные коренья камаса – по вкусу они напоминают сладкий картофель, свежие спелые ягоды, а чтобы все это запить – по миске крепкого бульона. Постясь с раннего утра, мы с Мастаки наслаждались едой и наелись от души.

Приближалась ночь, когда я вышел наружу, чтобы взглянуть на большой круг лагеря, расположенный на широкой, поросшем травой речной долине, окаймленной с одной стороны тополиной рощей, окаймляющей ручей, а с другой – утесами, круто поднимающимися к краю большой равнины. Молодые пастухи отбирали быстрых и лучших лошадей, предназначенных для охоты на бизонов, из своих бесчисленных табунов, и привязывали их рядом с вигвамами их хозяев, чтобы ни один пробравшийся к ним вражеский военный отряд не смог бы их украсть. Женщины жрецов Солнца заносили в свои вигвамы священные изделия из красной кожи с бахромой и мешочки из сыромятной кожи, содержащие их амулеты, которые весь день висели на окрашенных в красный цвет треножниках. Тут и там мужчины выкрикивали приглашения своим друзьям пировать и курить с ними, вызывая каждого по четыре раза и упоминая количество трубок, которые должны были быть выкурены. Женщины спешили с реки и из длинной рощи с дровами и водой на ночь. Прекратив свои игры, дети гурьбой расходились по своим вигвамам на вечернюю трапезу. Из соседнего вигвама доносилась азартная песня группы мужчин и женщин, игравших в «спрячь косточку». В другом вигваме несколько молодых людей пели веселую военную песню, отбивая ритм ударами в барабан.

В центре лагеря, на поляне площадью в пять или шесть акров, ровной, поросшей короткой травой, окаймленной шестью сотнями вигвамов, был круг из толстых наклонных столбов диаметром около шестидесяти футов, рядом с которым лежало много длинных шестов и несколько охапок веток. Четыре вигвама стояли к западу от этого круга из недавно срубленных и поставленных столбов. Я заметил, что все женщины вокруг них были одеты в накидки из бизоньей кожи, выкрашенные в темно-красный священный цвет. Мастаки, которая была рядом со мной, сказала мне, что это были женщины, которые этим летом организовывали священную церемонию – строительство хижины Солнца. Недавно поставленные столбы, вместе с высоким раздвоенным центральным, должны были стать опорами ее крыши, что что мне предстояло увидеть на следующий день. Я уже собирался расспросить ее о церемонии, когда из ближайшего вигвама, расписанного символами небесных богов, вышел мужчина и начал выкрикивать приглашения на пир, назвав Ницитупи (Одинокого Мужчину) в качестве одного из гостей, и Аупам-Апикван (Белого Торговца, то есть меня) как другого.

Толкнув меня локтем, Мастаки прошептала, что устроителем пира был Четыре Медведя, жрец Солнца нашего клана Маленьких Накидок, владеющий сильной магической трубкой Гром-Птицы. Я увидел, что это был человек самой выдающейся внешности: высокий, хорошо сложенный, с чертами лица, выражающими достоинство и сдержанность, но в то же время большую доброту.

Первые из его прибывших гостей, Одинокий Человек и я, были с улыбкой встречены жрецом Солнца и получили места слева от него, на его собственной лежанке, над которой был подвешен длинный, выкрашенный красной краской кожаный сверток и блестящие, отделанные бахромой мешочки, в которых была его священная трубка и её принадлежности. За нами пришел Омуксикими (Большое Озеро), главный вождь племени, высокий, стройный, с проницательным лицом и пристальным взглядом; а за ним -Сикунахмакан (Бегущий Журавль), вождь клана Никогда Не Смеются, круглый, грузный и весёлого нрава, и теперь наша компания была полной. Четыре Медведя набил огромную трубку, Одинокий Мужчина раскурил ее с помощью уголька из костра, и, пока она переходила из рук в руки туда и обратно по нашему полукругу, разговор шел о предстоящей церемонии, и все очень жалели о том, что племя не смогло раздобыть шкуру белого бизона, чтобы на следующий день поднести ее Солнцу в числе прочих подношений.

– Как бы то ни было, оно знает, что мы потерпели неудачу в этом деле не потому, что были слишком ленивы, – сказал Одинокий Человек. – Оно видело, как упорно мы охотились на эту белую бизониху прошлой зимой, там, к югу от устья Медвежьей реки, пока, наконец, она не пропала.

– Что ж, Говорящий-С-Бизоном вместо нее наконец-то пожертвует свою шкуру белой выдры, а она почти настолько же святая; Солнце, без сомнения, оценит это, – сказал Большое Озеро.

Когда трубка была выкурена, женщины из вигвама поставили перед нами немного пеммикана, очень вкусно приготовленного с толченой черноплодной рябиной. Я недавно съел так много, что смог его только попробовать, ради приличия, и положить рядом, чтобы отнести домой для Мастаки.

Затем, когда раскурилась вторая трубка, Одинокий Человек сказал остальным:

– Друзья мои, имя, под которым вы знаете моего зятя, который здесь сидит, просто Авпум-Апикван; это вообще не имя. Я хочу, чтобы у него было настоящее имя; имя, подходящее члену нашего клана Маленьких Накидок. Подумайте теперь, каким должно быть это имя.

– Тебе не нужно думать об этом. У меня есть для него имя, которое тебе понравится, – сказал Четыре Медведя и жестом пригласил меня сесть поближе к нему. Затем он смешал немного своей священной тускло-красной краски с водой и намазал ею мой лоб и каждую щеку, попросил трубку, сделал несколько затяжек, которые выпустил к небу, а потом к земле, и, направив ее черенок вверх, помолился:

– О Солнце! Этот человек, сидящий здесь, рядом со мной, стал одним из нас, и я должен назвать его в честь одного из наших предков. Поскольку ты благоволишь к этому человеку, дай ему великую силу в битве с врагом, дай ему долгую жизнь и счастье, так и теперь поступи так же с тем, кого я здесь и сейчас раскрасил твоим священным цветом. О Солнце! Я даю ему имя …

Он остановился, приставил трубку к моей голове и воскликнул:

– Мисум'и Пита!

– Ах! Ах! Хорошо! Сильное имя! Ты действительно один из нас! – закричали остальные.

Так я получил имя Мисум'и Пита (Древний Орёл). Я не был удивлен этой простой и краткой церемонией. Дружеские чувства этих вождей по отношению ко мне были совершенно очевидны.

Когда Одинокий Человек и я вернулись в его вигвам, Пайота, едва мы вошли, воскликнула:

– Okyi, Мисум'и Пита!

– Я рада! Счастлива, что ты получил такое сильное имя, – сказала Мастаки.

– Но как ты узнала…

– Мы стояли возле вигвама Четырех Медведей и слышали, как он назвал тебя, – ответила она.

– А теперь, Мисум'и Пита, я расскажу тебе о священной церемонии, которая начнется завтра и продлится четыре дня, священное число, – сказала мне Пайота.

Окан – это очень древняя церемония, идущая с тех времен, когда Лицо Со Шрамом вернулся, посетив Солнце в его доме на далеком острове. Ночное Светило, женщина Солнца, рассказала ему о ней и взяла с него обещание, что люди должны проводить эту церемонию в луну Зрелых Ягод, каждое лето, в знак благодарности за доброту Солнца к ним, и что женщины – и только добродетельные женщины – должны играть в ней главную роль. Поэтому женщины в этих четырех вигвамах – это те, чьи близкие, их мужчины, или их братья или сыновья, были либо сильно больны, либо оказались в большой опасности на войне с врагом, и они поклялись построить эту великую хижину в честь Солнца, если оно вылечит их больных, вернет домой их воинов целыми и невредимыми.

– Одну луну назад охотники принесли этим женщинам сто бизоньих языков для этой церемонии, и, пока они нарезали их на тонкие ломти, чтобы высушить, жрецы Солнца сидели с ними и пели сотню различных священных песен, и молились, чтобы языки были приняты великим богом неба и другим могучим богом, нашей Матерью-Землей.

Четыре дня назад эти женщины, давшие обет Солнцу, поставили свои четыре вигвама на этом чистом месте, и с тех пор они соблюдали пост и не пили воды, кроме как ночью. И все это время они почти постоянно молили Солнце сжалиться над всем нашим племенем, принять большую хижину, которую они должны для него построить, и дать всем нам долгую и счастливую жизнь.

Вот так! Я рассказала тебе, почему должен быть построен Окан. Завтра ты увидишь, как его строят, и что в нем делают люди.

– Ты забыла сказать ему, что материал для Окана был нарезан и принесен членами общества Всех Друзей, которые убили по крайней мере одного врага, – сказал Одинокий Человек.

– Верно. Я могу думать только о том, что я должна сделать завтра: принести жертву Солнцу! Совершить подношение ему священного языка; молиться о том, чтобы я могла быть полезной ему и моему народу! О, если бы я была одной из тех уважаемых женщин, там, в этих четырех вигвамах. Они близки, очень близки к великому небесному богу; прямо сейчас он слышит их молитвы, и его сердце радуется. О Солнце! О Ночное Светило! О прекрасная Утренняя Звезда! Ты видишь меня; меня, бедную, никчемную и бесполезную! О, пожалей меня; покажи мне, как быть по-настоящему полезной вам, Верхним, и им, ваш детям, живущим на равнинах!

Она горько плакала, и Мастаки и ее мать подошли и сели рядом с ней, гладили и утешали ее; и Одинокий Человек сказал:

– Нет, нет, дочь моя. Не плачь. Те, кто наверху, хорошо знают твое сердце; они знают, какая ты хорошая; так что, в это время священного Окана, радуйся, радуйся!

Успокоенная таким образом, девушка скоро перестала плакать, и мы все разделись, укрывшись одеялами, легли и уснули.

Рано утром следующего дня, когда я возвращался после освежающего купания в реке, молодой человек подстерег меня на узкой тропинке через лес.

– Мисум'и Пита, я пришел к тебе как проситель за Отскину (Рог), – сказал он.

– Ну?

– Ты знаешь, что Отскина – храбрый воин, и сердце у него очень доброе. Он давно хочет взять себе твою младшую женщину, Пайоту. Он знает, что ты ещё по-настоящему не сделал её своей женщиной, поэтому просит тебя позволить ему забрать её. Если ты согласишься, он даст тебе двадцать лошадей, две из которых – очень быстрые охотничьи скакуны.

– Скажи своему другу, что мне жаль, что он хочет Пайоту. Я не могу позволить ему получить ее.

– Но подумай вот о чем, белый торговец: ты не такой, как мы; тебе не нужны две женщины, потому что у тебя нет вигвама, который нужно содержать, тебе не нужно охотиться и ставить капканы, чтобы жить. К тому же всем ясно, что ты любишь только Мастаки, твою сидящую рядом с тобой женщину. Со своей второй, Пайотой, ты обращаешься так, как будто она твоя родная сестра.

– Как бы я с ней ни обращался, она моя. Я всегда буду беречь ее, – коротко ответил я и пошел дальше к лагерю.

– Не будь слишком в этом уверен, – крикнул он мне вслед с такой угрозой, что я почувствовал некоторое беспокойство.

Когда я приблизился к нашему вигваму, Мастаки вышла, чтобы взять дров из наваленной у входа кучи, и я знаком попросил ее подойти ко мне и рассказал ей о моей встрече с посыльным Отскины.

– Ха! Опять Отскина! Долго ее добивается; даже говорил, что, так или иначе, он ее получит. Не говори Пайоте о его новом предложении, потому что она ужасно его боится. Мы должны внимательно следить за ней, чтобы у него не было возможности забрать её у нас.

– Как? Разве мужчинам пикуни можно брать женщин силой?

– Нет конечно. Но три лета назад случилось вот что: один из наших мужчин полюбил девушку из нашего клана Маленьких Накидок. Он ей не нравился, она даже не хотела находиться с ним в одном вигваме. Однажды, когда она отправилась за дровами, он схватил ее и увез на своей лошади. Вожди послали членов общества Всех Друзей, чтобы спасти девушку. Тот мужчина занял позицию на высоком холме, и там убил девушку, и сражался со своими преследователями, пока они не убили его. Каким был этот человек, свирепым, безжалостным, который любым путем добивался своего, таков же и этот Отскина, который хочет получить Пайоту. Мисум'и Пита, для нее есть только один способ уберечься от него: она должна жить с нами в форте с глинобитными стенами.

– Так и будет, – ответил я.

И при этом Мастаки сжала мою руку и сказала, что я добрый человек и она меня очень любит.

Час спустя Мастаки, Пайота и я стояли возле круга недавно установленных столбов, ожидая начала церемонии Окан. Тут уже были члены общества Всех Друзей, которые, разделившись на четыре группы, расположились к северу, югу, востоку и западу от круга, образованного столбами. Все они были одеты в свою самую простую одежду, и у каждой в руках было по два шеста для вигвама, которые были связаны так, что это напоминало ножницы с очень длинными ручками и короткими лезвиями. В то же время члены общества Бизонов – все они были очень старыми мужчинами – вышли из четырех вигвамов священных женщин и, с пением и молитвами, подняли и прочно установили высокий, покрытый резьбой центральный столб для окана, предварительно привязав к нему пучок полыни, символизирующий бизоньи равнины. Как только был установлен этот столб, восточная группа затянула странную, грустную, медленную и волнующую сердце песню-молитву Солнцу, и, шагая в такт с ней, они прошли пятьдесят футов или немного больше, остановились и прекратили пение, после чего западная группа подхватила песню, прошла столько же и замерла в молчании. Северная группа, затем южная группа, в свою очередь, продолжили песню, прошли и остановились, после чего вновь настала очередь восточной группы петь и идти. По мере того, как эти четыре группы постепенно приближались к кольцу столбов, Бизоны устанавливали прочные перекладины от столба к столбу по окружности стены и крепко привязывали их полосками свежеснятой бизоньей кожи, которые воины тут же нарезали и, орудуя ножами, громко перечисляли свои ку – доблестные подвиги. Затем, наконец, подошли четыре группы общества, и пока Бизоны укладывали стропила на столбы стен, они своими шестами в виде ножниц поднимали их концы и укладывали на развилку центрального столба. Затем стропила были покрыты ветками, а кольцевая стена закрыта кустарником, за исключением места для входа с восточной стороны. И, наконец, внутри кустами было отгорожено небольшое место, где должен был находиться Создатель Погоды – это был никто иной, как наш жрец Солнца, Четыре Медведя. Там он молился о безоблачной погоде, и, если появлялись облака, то выбегал из хижины, и, пронзительно дуя в свисток из кости гусиного крыла и размахивая руками, приказывал облакам исчезнуть. Если они продолжали собираться, и начинался дождь, то считалось, что Солнце прогневалось на кого-то из племени, кто нарушил его законы.

Теперь из своих четырех вигвамов пришли женщины Окан, женщины, давшие клятву Солнцу, и каждая несла один или два парфлеша, наполненных священными сушеными бизоньими языками, которые они с постом и молитвой нарезали на очень маленькие кусочки. Гуськом, со склоненными головами, безмолвно молясь, они вошли в Окан и сели в ряд на его западной стороне лицом к дверному проему. Затем, когда они расшнуровали и расправили парфлеши, все было готово к приему людей; и. хотя их было больше трех тысяч, с самого начала не было никакой давки, никто не торопился войти первым. Церемония должна была продлиться четыре дня, так что у всех будет достаточно времени, чтобы сделать свои подношения великому богу неба.

Стоя между Мастаки и мной, Пайота дрожала от религиозного рвения. Потянув нас за руки, она побудила нас подойти к великой хижине. Мы стояли недалеко от входа, и видели, как вошел Говорящий-С-Бизоном, и передал свою шкурку белой выдры, свою бесценную жертву Солнцу, одному из Бизонов, чтобы тот прикрепил ее к центральному столбу, а затем получил от другого Бизона свою долю священного языка. И при этом Пайота прошептала нам, что больше не может ждать, чтобы получить свою порцию.

– Тогда идите, вы двое, я подожду вас здесь, – сказал я.

– Нет! Нет! Ты должен сопровождать нас! Теперь, когда ты стал одним из нас, Солнцу будет приятно, если ты отведаешь его священной пищи! – воскликнула Пайота.

– Ну, почему бы и нет? – сказал я себе и ответил, так и сделаю. Когда я последовал за Мастаки в великую хижину, то увидел, что все были довольны моим решением.

Седовласый морщинистый старик, один из Бизонов, протянул нам старинную деревянную миску ручной работы, наполненную ломтиками сушеного языка, и каждый из нас взял по одному из этих очень маленьких ломтиков. Я наблюдал за Мастаки, когда она держала свою долю, высоко подняв, и молилась Солнцу, чтобы оно дало всем нам долгую, сытую и счастливую жизнь; а затем, съев часть ее, она закопала остаток в землю, одновременно вознося подобную молитву Матери-Земле.

– Сейчас! Твоя очередь, молись! – взволнованно прошептала мне Пайота.

Я был смущен и сбит с толку, оказавшись под выжидающим взглядом пятидесяти пар глаз. Она схватила руку, в которой я держал кусочек сушеного языка, подняла ее вверх, и я прочитал вслух, предложение за предложением, молитву, которую она прошептала. А затем, без ее помощи, я съел половину ломтика и, помолившись Матери-Земле, зарыл другую половину в землю.

Когда я закончил, старик, подносивший чашу, сказал мне:

– Ты хорошо сделал, сын мой. Тот, кто наверху, и та, на чьей груди мы существуем, несомненно, будут милостивы к тебе и помогут тебе во всех твоих начинаниях.

Дрожа, как осиновый лист на летнем ветру, Пайота начала свою молитву, и молилась вновь и вновь со все возрастающим пылом, умоляя богов указать ей какой-нибудь способ по-настоящему послужить им и Народу Равнин, и, привлеченная потрясающим красноречием и искренностью прекрасной просительницы, люди столпились в хижине, чтобы увидеть и услышать ее, и стояли там, словно завороженные. Наконец, она произнесла свою последнюю молитву, обращенную к Матери-Земле, и повернулась к дверному проему хижины, затем снова повернулась, подняла обе руки высоко над головой и воскликнула:

– О Солнце! О могучее, живущее над нами! Пожалей нас! Пожалей нас, своих детей… – и больше сказать ничего не могла.

Внезапно ее стройная фигура поникла, она покачнулась и, потеряв сознание, ничком упала на землю. Мастаки мгновенно опустилась рядом с ней на колени, ощупала ее грудь и через мгновение объявила, что она не умерла. Затем пришли несколько женщин из числа давших обет Солнцу, отнесли ее на свое место в вигваме, и под их заботой она вскоре пришла в себя и села; и, видя, что Мастаки и я с тревогой смотрим на нее, она сказала нам, что чувствует себя хорошо, и что мы должны иди.

– Так мы и сделаем, – сказала мне Мастаки. – Она ожила, и, о, так приятно сидеть с этими священными женщинами! Воистину, они оказали ей огромную честь.

Недалеко от великой хижины жрец Солнца готовил воина к ужасному испытанию. Будучи разведчиком военного отряда пикуни, он был застигнут врасплох и окружен большим отрядом ассинибойнов, и, оказавшись в столь отчаянном положении, призвал Солнце помочь ему, поклявшись, что, если ему удастся сбежать, он принесет боль своего тела в жертву великому богу неба. Теперь пришло время для исполнения этого священного обета.

Обнаженный, если не считать набедренной повязки и мокасин, он стоял, неподвижный и бесчувственный, как скала, пока молящийся шаман делал на коже над каждым из его плеч по два вертикальных надреза длиной около четырех дюймов на расстоянии полдюйма друг от друга. Концы сыромятного ремня, идущие от большого бизоньего черепа, были затем привязаны к этим ремням, пропущенным через разрезы, и воин, призывая Солнце сжалиться над ним, скакнул вперед, намереваясь освободиться от черепа. Но когда ремни натянулись, полоски его кожи вместо того, чтобы порваться, растянулись, словно резиновые, и он побежал дальше, а череп подпрыгивал по земле вслед за ним. Он пробежал всего сотню ярдов и упал, обессиленный и измученный ужасной болью. После короткого отдыха он снова попытался освободиться, но это ему удалось только после полудня на следующий день. В течение четырех дней церемонии Окан восемь других мужчин, подвергавшихся большой опасности на войне и давших подобные клятвы, подверглись этому ужасному испытанию: некоторые из них тащили бизоньи черепа, других привязывали к центральному столбу священной хижины, пока, после бесчисленных попыток освободиться, их полоски кожи рвались, и, совершенно обессиленных, их уносили в их вигвамы, чтобы вылечить и вернуть им силы.

И теперь, пока непрерывная очередь людей направлялась в великую хижину, чтобы вкусить язык бизона, воины, все одетые в свои самые великолепные наряды, собрались перед хижиной, чтобы подсчитать свои ку. Один за другим, в присутствии огромной толпы восторженных зрителей, они не только рассказывали о своих подвигах, но и с помощью своих друзей, изображавших врагов, с поразительной точностью инсценировали битвы, из которых они вышли победителями.

Все то долгое утро мы с Мастаки смотрели, как представляют свои подвиги, а во второй половине дня стали свидетелями танцев нескольких групп из общества Всех друзей, общества Бизонов, одетых в маски из голов бизонов и бизоньи шкуры, которое оказалось самым интересным.

Вечером, когда мы сидели возле нашего вигвама, смотря, как наступает ночь и что происходит в большом лагере, Четыре Медведя, жрец Солнца, возвращаясь домой, остановился перед нами.

– Что ж, дети мои, Солнце добро к нам; оно дало нам безоблачный день. Я видел, как ты вкушал его священную пищу. Пусть он дарует тебе долгую и счастливую жизнь, дети мои, – сказал он.

– Мы молимся, чтобы ты, владелец трубки Гром-Птицы, дожил до преклонных лет, – ответила Мастаки и, серьезно поклонившись в знак признательности, старик пошел дальше.

Немного позже, когда Мастаки и ее мать развели огонь в вигваме и готовили ужин, а мы с Одиноким Человеком курили его большую трубку, пара женщин из Окана принесли домой Пайоту. Она сразу же подошла к своей лежанке и села, опустив голову, не говоря ни слова, а на вопрос своей матери, не больна ли она, она только ответила знаками «нет»

Прежде чем еда для нас была готова, Одинокий Человек был приглашен на пир в один вигвам, в следующую минуту спустя я был назван в числе приглашенных на пир в вигвам, в котором остановились двое наших работников. Когда я вошел туда, они сказали, что у них есть для меня приятный сюрприз, и это было угощение из жирной свежевыловленной форели, которую их женщины жарили на углях хлопкового дерева. Я съел три порции, которые были мне предложены, и мог бы съесть больше. Оба работника работали в компании много лет, и я долго сидел с ними, слушая их рассказы о необычных и захватывающих приключениях, которые они пережили на разных наших факториях и вдоль реки к западу от форта Юнион. Когда, наконец, я покинул их, была уже глубокая ночь, и костры в большом лагере в большинстве своем погасли.

Я не прошел и половины пути к вигваму Одинокого Человека, когда меня догнал и преградил мне путь высокий, крепко сложенный мужчина, который сказал мне:

– Ты, белый человек, знаешь ли ты меня?

– Нет, не знаю. Кто ты такой?

– Я тот, кто этим утром послал тебе вестника, – ответил он. – Ты отказал мне насчет Пайоты. Белый человек, я сам говорю тебе, и говорю серьезно: я должен получить её, твою младшую, твою почти женщину. Отдай её мне, и забери всех моих лошадей, их почти двести.

– Отскина, мне не нужны твои лошади, – сказал я. – Если бы Пайота любила тебя, хотела стать твоей женщиной, я бы с радостью отдал её тебе. Но она не хочет быть ни твоей, ни чьей-то ещё женщиной, поэтому она останется такой, какая она есть – сестрой моей женщины, одинокой женщиной под моей защитой.

Впервые мужчина назвал меня по имени:

– Мисум'и Пита, – воскликнул он, – Если бы ты отдал мне Пайоту, я был бы добр к ней, и все, что у меня есть, принадлежало бы ей. Ты не отдаешь ее мне, поэтому я все равно возьму её, да, схвачу её и унесу. О, я знаю, что вожди пошлют Ловцов по моему следу, что они убьют меня, но я не уйду один в Песчаные Холмы[6]; Пайота пойдет со мной.

– Ты никогда такого не сделаешь! У тебя никогда не будет возможности завладеть ею! – сердито ответил я.

– Возможно, не в эту луну и даже не этим летом; но, несомненно, придет время, когда появится возможность сделать её моей, – сказал он и ушел в темноту.

Я поспешил дальше, в немалом волнении. Этот человек был не в себе, и он был опасен. Я решил сразу сказать Одинокому Человеку, что за ним нужно следить, а Пайоту охранять, но когда я пришел в вигвам, все спали, так что я решил отложить это дело до утра и вскоре сам уснул.

Нас всех внезапно разбудила Пайота, которая громко и испуганно кричала, и на мгновение я подумал, что это пришел Отскина и пытается увести ее из вигвама.

– О! О! Отец! Мама! О! О! – кричала она.

– Да! Да! – ответила мать.

– Что тебя беспокоит – ты заболела? – спросил ее отец и, не получив ответа, велел матери раздуть огонь, и побыстрее.

Женщина разгребла кучку золы в очаге, найдя под ней несколько тлеющих углей, и, положив на них щепки сухой ивы и маленькие веточки хлопкового дерева, вскоре раздула небольшое пламя, которое осветило вигвам и показало нам Пайоту, которая, плотно завернувшись в одеяло, сидела, выпрямившись, на своей лежанке, и ее большие красивые глаза имели такое странное выражение, словно она смотрела на что-то, что привлекло все ее внимание.

– Что такое? Что тебя потревожило? – повторяли ее отец, мать и Мастаки, но не получали ответа. Ее крики разбудили обитателей соседних вигвамов, и несколько мужчин и женщин пришли узнать, в чем дело, и предложить свою помощь, и еще больше людей собиралось снаружи перед входом. И теперь Мастаки, поспешно натянув платье, подошла к Пайоте и, обняв ее, заплакала:

– Сестра! Сестра! Что с тобой? Почему ты так странно себя ведешь?

Тяжело вздохнув, девушка расслабилась. Она посмотрела на маленький огонь, на нас, снова тяжело вздохнула и пробормотала так тихо, что мы едва расслышали ее:

– О, мой отец! Только что во сне у меня было чудесное видение. Солнце, я видела его! Да, оно пришел и встало передо мной! Это был красивый, такой красивый мужчина, что я едва могла смотреть на него. Его лицо было белым и румяным; глаза, как небо; волосы, как блестящая желтая трава; на нем была накидка из шкурок белой ласки; на голове военный головной убор из странных перьев всех цветов радуги…

Она резко замолчала, и снова странное выражение появилось в ее глазах; она, казалось, забыла о нас и о том, что ее окружает.

– Да! Да! Ты видела его, Вышнего. Так продолжай! Что оно сделало? – воскликнул ее отец.

И Мастаки пришлось подтолкнуть ее локтем и повторить свой вопрос, прежде чем она ответила, медленно, торжественно, словно все еще была во сне:

– Оно сказало мне, Солнце: «Пайота, ты моя девушка, ты принадлежишь мне… Ты должна оставаться такой, какая ты есть, одинокой девушкой, девственницей, пока я не пошлю некоего мужчину, мужчину, которого выберу сам, и он заявит на тебя права… Ты узнаешь его, когда он появится, по тому, что он будет держать в руке, и это будет…

– Остановись! Остановись! – закричал ее отец, подскакивая к ее кушетке и закрывая ей рот рукой. – Девочка моя, ты с ума сошла? Разве ты не знаешь, что не должна говорить здесь, где все могут тебя услышать, о том, что это за священный знак?

Она кивнула и, когда он убрал руку, начала снова:

– Оно, Солнце, еще сказало мне…

– Хватит! Хватит об этом здесь! – прервал отец, встряхнув ее. – Это твое видение, твое самое священное видение, это то, что ты можешь целиком рассказать только нашему жрецу Солнца и мне. Пойдем, отправимся сразу в вигвам Четыре Медведя!

Они вышли, а вслед за ними, молча, охваченные благоговейным страхом, вышли наши соседи, которые были в вигваме. Мастаки, подбросила еще дров в огонь. Ее мать заплакала, и впервые с тех пор, как я приехал в лагерь, обратилась ко мне:

– Зять пусть я потеряла стыд, но я должна поговорить с тобой, спросить тебя: что ты думаешь об этом, о Солнце, претендующем на мою дочь? Тот, кого оно пошлет забрать её, кем он будет – Высшим, священным человеком или одним из нас?

Мог ли я теперь сказать ей, что, если Пайота останется верна своему сну, то проживет всю жизнь и умрет одинокой женщиной? Нет. Не стоило мне даже намекать на то, что сон – это всего лишь беспорядочный, фантастический результат неконтролируемого разума. Так что, серьезно подумав над ее вопросом, я ответил:

– Поскольку Верхние Люди, как известно, никогда не спускались на землю ради женщин, я думаю, что тот, кто сможет претендовать на Пайоту, будет одним из нас, жителем равнин.

– Ах! Он будет одним из нас! Я тоже так думаю. И он, несомненно, будет очень могущественным, очень добрым, щедрым, храбрым, которому Солнце пошлет видение знака, по которому он заявит права на мою дочь. И я, о, разве я не разделяю этого – я, которая родила, вскормила и воспитала Пайоту чистой и доброй? Да! Да! О Солнце! Какую великую честь ты мне оказало! – воскликнула женщина.

И теперь, мой друг, когда я рассказал тебе о верованиях черноногих, о сне Пайоты, ты, возможно, говоришь себе: «Зачем он рассказывает всю эту глупость?» Ну, просто нужно, чтобы ты понял, в чем источник того, что за этим последовало среди этой худшей смеси людей, которые были в то время на верхней Миссури. Так что я продолжаю.