Вчера мы говорили о Шарле Ривуа, или Утсенакуане (Гро-Вантре), как называли его пикуни.
Я близко общался с Ривуа, когда зимой 1879-80 года он пришел с пикуни на реку Джудит, чтобы там зимовать, где в то время мы с Джозефом Киппом построили торговый пост по договорённости с племенем. Ривуа был очень старым человеком, но оставался деятельным, и зимой продал нам некоторое количество шкур животных, которых поймал в капканы или подстрелил. После этой зимовки я не встречал его до 1885 года, когда его дети и внуки, несколько семей, построили ранчо рядом с моим на реке Двух Талисманов, и он со своей старой женой из племени пикуни пришёл, чтобы жить с ними. Я часто приходил, чтобы посидеть с ним и долгими зимними вечерами услышал от него много историй о его приключениях в верховьях Миссури, случившихся с ним в давние дни. К тому времени он почти ослеп, но был полон здоровья и сил, и часто в приступах ярости поминал богов, дьяволов, враждебных духов и всех прочих, кто лишил его зрения и тем самым обрёк на бездействие.
Я хорошо помню случай, произошедший с Ривуа на реке Двух Талисманов и сделавший его счастливым. Я сидел рядом с ним однажды вечером в начале весны. Когда его правнук, семилетний мальчик, прибежал к нему с криком (говорил он на языке черноногих):
– Гро-Вантр! Я нашел бобров!
– Где? Где? – спросил старик на том же языке (Английский в их доме использовался редко).
– Ниже по реке, недалеко. Там они срезают ивы, стаскивают их в воду и выкладывают в линию к другому берегу.
– Ха! Хотят построить плотину. Какая глубина в том месте, куда они тащат ивы?
– Неглубоко – быть может, тебе по колено, не больше.
– Отлично! Поторопись, мальчик, принеси капкан, кол с кольцом и мою палку, и поспешим туда.
– Ты же не пойдешь ставить капкан? – спросил я.
– Очень даже пойду! Мальчик будет моими глазами. Пойдём с нами и увидишь, на что я способен!
Мальчик принёс капкан и всё остальное, и, ощупав их и убедившись, что всё в порядке, он положил капкан на пол, развел его мощные створки и закрепил их, потом попросил принести кол – ивовый шест шести футов длиной, заострённый с одного конца, ветки на котором были обрезаны так, чтобы от них оставались куски не больше дюйма длиной, за исключением верхней части, где была развилка намного больше диаметра кольца. Неся всё это и ведя старика, державшегося за конец кола, мальчик повёл нас к ивовой роще у нижнего края долины, примерно в пятнадцати футах ниже того места, где работали бобры. Там старик сел, снял ботинки и носки, закатал штанины, а мальчик тем временем объяснял ему, где бобры срезают деревья и где проходит их тропа – влажная полоса, спускающаяся к воде. Чуть ниже нас начиналась предполагаемая плотина – двадцать пять или тридцать ив лежали, протянувшись от одного берега к другому. Ривуа сказал, что бобры, которые её строят – пара, недавно образовавшаяся, и что они молодые и глупые – здесь плотину построить нельзя, но они столь энергичны, что за все хватаются – и еду запасают, и плотину строят. Если их не поймать, они присоединятся к колонии своих сородичей, где старшие всему их научат.
Старик снова взял ловушку и кол, и мальчик повёл его вниз по берегу и в воду, а потом они перешли на сторону, где были бобры, и поднялись по их следу, он сказал:
– Вот то место, где они спускаются в воду со своими ивовыми палками.
– Хорошо. А теперь возьми капкан и кол, и положи мою ладонь на этот след, – сказал старик. Нащупав его, он провёл рукой по его поверхности, сунул руку в воду и, измерив глубину рядом с берегом, нашел, что для его цели тут слишком глубоко, и, взяв несколько горстей мокрой земли, сделал небольшую платформу на глубине шести дюймов, прямо у конца тропы, и поставил на неё капкан. Потом он взял у мальчика ивовый кол и, пропустив острый конец через кольцо на конце цепи, приделанной к капкану, забил его в дно, ниже по течению от капкана. Потом они с мальчиком полили водой тропу, чтобы уничтожить следы своих рук, и теперь работа была сделана. Попав в ловушку, бобёр застревал в ней одной лапой и пытался вылезти на берег, но кольцо на колу от его усилий сползало вниз, а обрубки веток не давали ему подняться обратно, и так, лишенный возможности вернуться на берег, бобёр тонул, утянутый в глубину тяжелым капканом.
На следующее утро, когда приехал в хижину старика, то обнаружил, что он неторопливо и аккуратно снимает с бобра шкуру. Он был очень грязен и очень счастлив.
– Тебе удалось, – сказал я.
– Да, конечно. Сегодня я сдираю шкуру с самца; завтра поймаю его жену, – ответил он.
И это он сделал. Но это были последние пойманные им бобры. Он умер летом 1899 года, в возрасте девяноста шести лет, и мы похоронили его рядом с его старым другом, Хью Монро (Поднимающимся Волком), с которым он так часто проходил по этим горам и равнинам.
Родители Шарля Ривуа, французские креолы, прибыли в Сент-Луис и Нового Орлеана году в 1798 или1799, и там он и родился в 1803 году. В 1825 году он стал работником Американской Пушной компании, и в 1828 году стал одним из участников отряда, который Кеннет Маккензи, возглавлявший отделение компании на верхней Миссури, послал к устью Йеллоустоуна, с заданием построить там форт Флойд, который позднее был назван Юнион. В 1831 году он отправился с Джеймсом Киппом и его отрядом е устью реки Мариас, где помогал строить форт Пиеган, вскоре покинутый и на следующий год сожжённый индейцами. Именно в форте Пиеган он взял в жены женщину из племени гро-вантров, за что и получил от черноногих своё имя. Когда в пятидесятых годах она умерла, он женился на женщине из племени пикуни, с которой прожил до самой смерти.
Во течение моего долгого общения с Шарлем Ривуа он рассказал мне много историй о своих приключениях, и по записям из своей записной книжке я восстановил его рассказ о самой большой трудности, выпавшей на его долю. Вот он.
– В 1832 году, после моего возвращения с Джеймсом Киппом в форт Юнион, – начал он, – Кеннет Маккези обещал индейцам из племени Ворон, что поставит пост в их стране, для их удобства, и назначил на это дело Сэмюэля Таллоха, которому полностью доверял. Я был одним из тех, кого он отрядил в помощь Таллоху. Мы оставили форт Юнион в июле, нас был большой отряд – припасы везли на трёх лодках, остальные двигались на лошадях, и мы поднимались по Йеллоустоуну к устью реки Толсторога. Не найдя там хорошего места для форта, мы вернулись вниз по реке, мили на три, и в большой долине на её южном берегу, где росло много деревьев, мы построили форт Касс, или, как многие его называли, форт Таллоха. Мы закончили его в октябре, а потом я вернулся в форт Юнион с пятерыми своими помощниками.
Осенью следующего года в один из дней Маккензи прислал за мной и сказал, что хочет, чтобы я взял десять лошадей, груженых порохом, пулями и другими товарами, и отвел их в форт Касс, и что я могу выбрать себе четверых помощников из числа наших работников. Я выбрал Шарля Шоке, Баптиста Рондина, Антуана Шоберно и Луи Никетта – с последним мы еще мальчиками дружили в Сент-Луисе. Он только тем летом стал работником компании. Лошадей мы вплавь переправили через Миссури прямо напротив форта, припасы перевезли на плоту, и, нагрузив лошадей, отправились по равнине к форту Касс, до которого было примерно полторы сони миль. Вьючные лошади были очень тяжело нагружены, и мы двигались медленно, проходя в день не более двадцати миль. Было уже начало ноября, и по утрам вода замерзала. С нами всё было хорошо, мы были довольны, дни напролет пели песни. Когда наступал вечер, мы жарили бизоньи ребра и языки, и кипятили чай. Мы шутили, смеялись, рассказывали разные байки и рано ложились спать. Охрану на ночь мы не выставляли, потому что находились на земле Ворон, а у них был мирный договор с Маккензи, и они обещали ему, что не тронут никого из его людей.
На рассвете пятого дня я вдруг проснулся, потому что почувствовал, что мы не одни. Я открыл глаза и увидел много Ворон, они стояли у нас в ногах. Я глянул в другую сторону: там тоже были Вороны. Они окружили нас со всех сторон, их было несколько сотен. Я разбудил товарищей, все сели, протирая глаза. Да, как и я, они не испугались – разве не было у нас договора с Воронами?
Но я не видел, чтобы индейцы улыбались. Напротив, смотрели они угрюмо. Их предводитель сказал нам на языке знаков:
– Вставайте, белые, и отдайте нам ружья, пистолеты и ножи.
Мы повиновались. Что мы впятером могли сделать против двухсот? Они окружили нас и обыскали в поисках оружия. Я знаками сказал их вождю:
– Ты не должен этого делать. У вас, Ворон, мир с нашим вождем: в большом доме у слияния двух рек вы обещали быть нашими друзьями.
Он улыбнулся. Знаками он сказал мне:
– Вы безумцы. Мы не Вороны, мы черноногие. Мы ненавидим белых.
Но мы знали, что это Вороны. У них были прически, как у Ворон – волосы надо лбом были подрезаны, остальные волосы заплетены в длинные косы, и вышивки и украшения на их рубашках и мокасинах были обычными для этого племени. Вели они себя осторожно и не разговаривали, чтобы мы не могли их услышать.
Отобрав наше оружие, они раздели нас донага и, пока мы стояли, дрожа на ноябрьском ветру, вождь знаками сказал нам:
– Теперь, белые собаки, идите туда, откуда пришли, и пусть ваша нога больше не ступит на землю черноногих!
– У нас нет одежды, позвольте нам пойти на юг, к ближайшему дому, где мы сможем её получить, – попросил я.
– Нет! Возвращайтесь в ваш северный большой дом, или умирайте, – знаками сказал он и хлестнул меня по плечам своей треххвостой плетью. И туту же все остальные набросились на нас – они стегали нас плетьми, тащили и толкали на север с того места, где мы спали, и так продолжалось примерно сто шагов, а потом они резко развернулись и побежали обратно, чтобы поделить наших лошадей, товары и всё, что было в нашем лагере. Хай! Но мы были все в синяках, тела кровоточили от ран, мы дрожали от холода. Мы побежали, надеясь согреться. Но убежали недалеко: наши ступни не загрубели, камни быстро поранили их, и нам пришлось идти спокойно. Мы ушли с тропы и пошли на восток, пока не добрались до Йеллоустоуна, и пошли вниз по его течению, следуя по пыльной бизоньей тропе вдоль его поросших высокой травой и лесом берегов. Солнце поднялось, стало тепло. Воды у нас было достаточно, но мы очень проголодались, а еды никакой не было, кроме сухих ягод шиповника, но и тех было мало – гуси всё объели.
Настала ночь. Её прихода мы с ужасом ожидали, и вот она пришла. Мы пытались развести огонь, используя две сухие палочки, одной из которых, зажав ее между ладонями, сверлили другую, но дерево даже не нагрелось. Наконец мы зарылись в песок на речном берегу и немного поспали. Потом песок остыл, и мы начали дрожать от холода. Один за другим мы поднимались и начинали растирать замерзшие конечности, стараясь разогнать в них кровь. После полуночи взошла луна, и в ее неярком свете мы продолжили путь, двигаясь то по песчаному берегу, то по идущей через лес тропе. Отвага оставила моего старого приятеля; он плакал. Слушать это было ужасно.
– Луи! Луи! Смелее, дружище, всё будет хорошо, – не уставал повторять я ему, но он продолжал плакать, и Шамберно, этот здоровяк, черноглазый, черноволосый, мускулистый как бык, пытался ободрить его, называя его «крошкой». О, это была ужасная и длинная ночь.
В тот год не было большого урожая бизоньей ягоды, но на следующий день мы нашли несколько деревьев, на которых она оставалась. Это нас очень обрадовало. Мы побежали к ним и набросились на ягоды, сладкие после первых морозов. Как это было вкусно! Деревья стояли среди рощи из высоких кустов шиповника, через которую проходила звериная тропа. Все мы вначале собрались вокруг дерева, на котором ягод было больше всего. Скоро мы его обобрали и принялись за следующее, когда перед нами появился большой гризли, и, понюхав воздух, он пошёл на нас. Мы побежали в разные стороны, напрягая все свои невеликие силы. Я услышал длинный крик, и, обернувшись, увидел, как Луи спрыгнул в реку с высокого обрывистого берега. Медведь остановился на краю и с любопытством посмотрел вниз. Мы все его увидели – он был огромным, как бизон, и мы, по большой дуге обогнув его, побежали к берегу реки. Недалеко от нас Луи сделал несколько слабых гребков, ничего этим не добившись, и Рондин подплыл к нему и вытащил на берег, когда тот уже готов был пойти ко дну. Мы перевернули его, откачали избавили от воды, которой он наглотался, растёрли, и через некоторое время он пришёл в себя и готов был идти дальше. Мы отправились дальше, оставив большого гризли наедине с ягодами.
Вспоминая об этом много лет спустя, я не могу понять, как нам всё же удалось добраться до Миссури – полузамерзшими, избитыми, израненными, голодными, но на пятый день мы дошли, перед самым закатом. Тем утром Луи совсем спятил, и мы, сами к этому близкие, тащили его, толкали, гнали к реке почти весь день. Мы вышли на край речной долины, очень широкой перед фортом. Дул сильный западный ветер, поэтому наши крики никто не мог бы услышать. Но мы все же кричали и кричали, бегали по берегу, махали руками, но в ответ получили только выстрел с переднего бастиона – часовой принял нас за врагов и решил нас отогнать.
При этом Шуке и Рондин оба упали на землю и заплакали, и я был к этому близок. Наши нервы были на пределе. Мы были словно малые дети перед этим часовым – Луи свихнулся, Шамберо с ума сходил от голода. Мы заползли в кусты, взяв с собой бедного Луи, но Шамберо остался на берегу, проклиная человека на бастионе и размахивая кулаками.
Но выстрел разбудил людей в форте, они вышли и стояли, глядя на гнев Шамберо. Однако Маккензи вышел на бастион со соей длинной, сильной подзорной трубой и, наведя ее, узнал Шамберо в голом человеке на берегу, и сразу люди бросились к реке. Запрыгнув в лодку, они переправились, забрали нас и перевезли на другой берег, где наши женщины уже держали одеяла, чтобы укрыть нас и помочь нам войти в форт. И как же здорово было снова сидеть перед огнем, есть горячую пишу! А потом мы проспали всю ночь и большую часть следующего дня. Проснувшись, я спросил о Луи и узнал, что он пришёл в себя, сидит и ест жареный бизоний язык. Как только мы проснулись, мистер Маккензи попросил нас прийти к нему в контору и рассказать ему всё о нашем ужасном приключении. Боже! Боже! Как проклинал он Ворон, как клялся. что они ответят ему за всё, что с нами сделали.
Но он ничего этого не сделал. Когда он остыл, то решил, что в торговых интересах, особенно в форте Красс, лучше будет, мы никогда не должны говорить Воронам о том, что знаем, что это они, а не военный отряд черноногих, ограбил нас, раздел, отнял лошадей и отхлестал плетьми.