Вчера мы с сыном вышли, взяв карабины, и принесли двадцать восемь рябчиков – гривастых и голубых. Острохвостых рябчиков мы не увидели, но разнообразие рябчиков в Монтане огромное. Днём женщины поджарили нашу добычу, и мы с удовольствием поели. Старый Белая Трава сказал, что птицы почти так же хороши, как настоящая еда (мясо). Мы поговорили о том, как получили свое название разные рябчики. Гривастые рябчики носят название китситсим (цвет дыма, дымноцветные). Голубые рябчики – большие дымноцветные, рябчики Франклина – маленькие дымноцветные, белые куропатки – белые дымноцветные. Возможно, это связано с тем, что в прошлом черноногие первыми узнали гривастых рябчиков, а уже потом всех остальных птиц этого вида.

Трапеза закончилась, и мы все вышли на берег озера, чтобы покурить и поговорить, и Мальчик-Вождь сказал мне, протягивая большую трубку:

– Ты закончил описывать в своей толстой книге историю жизни нашего старого друга, Воронового Колчана?

– Да. Но я не вполне доволен. Я чувствую, что не сказал всё о том, каким большим сердцем от обладал.

– Никто не сможет об этом сказать; не хватит слов, чтобы сказать о том, кем был для нас Вороновый Колчан, и как нам его не хватает, – воскликнул Курчавый Медведь.

– Скажешь ли ты в своей книге, как плохо нам оттого, что одна из этих гор не может быть названа именем Воронового Колчана? – спросил Короткое Лицо.

– Да. Я запишу все твои слова.

– Как он был добр к беднякам, старикам, больным! – сказал Тяжелый Взгляд.

– Я никогда не забуду его доброты к моему брату, Маленькому Псу, все те годы, которые он жил после своего ужасного падения, – сказала жена Белой Собаки. И она заплакала, а мы все встали и пошли по своим делам, оставив её на берегу. Я вспоминал историю Маленького Пса и его жены, которых хорошо знал.

Это было летом после ужасной голодной зимы 1883-84 годов, полное описание которой я привел в своей книге о давно прошедших днях, «Моя жизнь среди индейцев», когда пикуни набрались смелости и решили пойти путём белого человека. Новый хороший агент, майор Аллен, заменил того, по чьей вине погибло от голода пятьсот человек – у них не было еды, в которой они так нуждались. Теперь все члены племени получали нормальные продукты, а кроме этого топоры, пилы, молотки и другие инструменты, которые были им нужны. Фургоны, косилки, грабли и плуги были розданы тем, кто решил выбраться из круга вигвамов и построить дома и загоны для скота.

В числе первых из тех, кто воспользовался предложением агента, были молодой Маленький Пёс и его жена, Пиксаки, и, сняв вигвам и сложив все пожитки в новый ярко раскрашенный фургон, они оставили лагерный круг и поселились в небольшой долине реки Двух Талисманов, примерно тремя милями выше того места, где жил я. В то время я строил новый бревенчатый дом, и пара часто приходила к нам – муж учился, как строить дом из столов хлопковых деревьев, а жена перенимали секреты домоводства и училась готовке у моей хозяйки, Натаки.

Настала осень; молодая пара закончила строительство маленького дома. Стены его были не особо ровными, окна и двери не вполне вертикальными, но в нём была кухонная плита, которую дал им агент, и сам дом был теплым и удобным. Следующей задачей было обставить его. Следующей зимой, ставя капканы и раскладывая отравленные приманки для волков и койотов, он собрал достаточно шкур и, продав их, смог купить половицы, полки, стол, кровать, занавески для двух окон и несколько фарфоровых тарелок. Следующим летом была построена конюшня и небольшой загон, но с земледелием вышла неудача: июльский заморозок уничтожил акр картофеля и турнепса, за которым они тщательно ухаживали, как и белые фермеры. Следующей зимой они снова ставили капканы, но пушных зверей почти не осталось: весной за всю свою добычу они выручили всего двадцать пять долларов, чего было совершенно недостаточно для того, чтобы приобрести необходимые им вещи.

Настала суббота – в этот день в агентстве выдавали продукты. Молодая пара встала пораньше, и, пока Пиксаки готовила скромный завтрак – лепёшки из дрожжевого теста, мясо и кофе, её муж собрал лошадей, отвёл их в загон, а двух запряг. Три дня они решали, что нужно купить на последние двадцать пять долларов; этот разговор они продолжали во время еды, но к единому мнению так и не пришли, и, сев в фургон, приехали к нам и попросили Натаки поехать с ними в агентство и посоветовать им, как с толком потратить деньги.

Прибыв в агентство, которое было в трех милях за хребтом, на Барсучьем ручье, Маленький Пёс присматривал за повозкой, пока женщины пошли на склад и Пиксаки принесла причитающиеся им продукты – мясо, муку, бекон, бобы, сахар и кофе. Затем троица направилась в магазин, привязали повозку к столбу и, поднявшись по высоким ступеням на широкую веранду, остановились, чтобы рассмотреть разные товары, лежавшие на витрине. Потом они вошли внутрь и стали рассматривать полки с товарами – одни из них были предназначены для индейцев, другие – для немногочисленных белых, живших в резервации. Они ходили от одной полке к другой, дивясь ярким одеялам, английской одежде, вяленым фруктам, банкам с джемом. Пиксаки с восхищением смотрела на лотки, наполненные бисером всех цветов радуги, и сказала, что хотела бы сделать из них бусы. Понравились ей и тяжелые двусторонние шали, и пестро раскрашенный сундук. Её муж думал, что хорошо было бы купить один из револьверов, лежавших на витрине, или седло, лежавшее на прилавке. Долго-долго они все осматривали и обсуждали – Натаки все время была рядом, но ничего не говорила. Наконец, около полудня, так и не решив, что же им делать, они вышли и сели на краю веранды, чтобы отдохнуть. Маленький Пёс набил трубку, зажёг её, и обсуждение продолжилось, так же без результата.

Наконец Натаки сказала им:

– Вы двое упорно работаете, пытаясь идти путём белого человека; вы пытаетесь сделать все, чтобы ваш дом выглядел, как дом белых, поэтому я даю вам совет: купите то, что увидите в домах белых, то, что им необходимо.

– Да! Да! И что же это за вещь? Назови ее! – воскликнул Маленький Пес.

– Инструмент, измеряющий день, – ответила она.

– Да! Да! – воскликнула Питсаки.

– Конечно! Как ты мудра, что дала нам такой совет! У вас с Апикуни их два, и нам нужен хотя бы один! Пойдём, купим м поедем домой! – воскликнул Маленький Пёс.

Они вбежали внутрь и сказали о своем желании не кому-то из служащих, а самому хозяину, Вороновому Колчану, Джозефу Киппу. Потом он мне говорил, что старался как мог сжимать губы, чтобы не рассмеяться над таким выбором. У него была в продаже дюжина разных – и маленькие круглые, завода которых хватало на один день, до позолоченных, под мрамор, отбивавших час и полчаса ударами гонга. Цена первых была три доллара, последних двадцать. Они долго смотрели на них, и наконец Маленький Пес сказал:

– Мы хотим самые лучшие.

– Да. Конечно, самые лучшие. Они мне понравились; у них такой приятный звон, такой грустный – сказала Питсаки.

– Всё, что печально, приносит несчастье; но это сделано белыми и нам не повредит. Вороновый Колчан, мы купим их – сказал мужчина и положил на прилавок двадцать серебряных долларов.

Кипп тщательно проинструктировал их, как обращаться с часами, завёл их и поставил стрелки на семь часов.

– Когда вы приедете домой, – сказал он, – часы надо поставить так. чтобы они стояли ровно, как сейчас. Потом, когда солнце опустится к горам, вы должны снять эту ленту и качнуть эту штуку. Эта цифра означает один, эта два, эта три, а эта, наверху – двенадцать. Когда две стрелки сойдутся вместе тут, наверху это будет означать полдень или полночь. Когда будет семь часов, появляется солнце. Сейчас я полностью их завел. В следующий день выдачи продуктов, не раньше и не позже, вы должны из завести. Делайте так в каждый день выдачи продуктов – это все, что от вас требуется.

– Мы сделали очень полезную покупку, и пять долларов у нас осталось. Возьми их, женщина, и купи себе, что хочешь, – сказал Маленький Пес и дал Питсаки блестящие монеты.

– Возьми нашу покупку, отнеси её в фургон и там меня жди; ты не должен видеть, как я трачу эти пять долларов, – ответила она.

И, когда он вышел, она спросила Натаки:

– Думай быстрее: скажи мне, что купить, чтобы обрадовать его.

Деньги ушли на пару ковбойских сапожков – остроносых, с высокими каблуками – настоящим орудием пытки для тех, кто всю жизнь носил только легкие и удобные мокасины. Но Питсаки сказала:

– Мы идём путем белых людей, и одеваться должны, как они.

Вернувшись в свою хижину, счастливая пара поставила часы на полку и в должный час качнули маятник. Они поужинали, и за едой раз за разом говорили друг другу, что очень мудро поступили, купив часы, и что теперь их хижина выглядит как жильё белых, и как приятно слышать каждый час их мелодичный звон.

– Да уж, – заметил Маленький Пёс, когда они наконец погасили свет и легли спать, – действительно, бог белых – удивительный человек! Он дал им силу сделать все, что они хотят, например, эту вещь, которая отмечает путь нашего бога, Солнца.

– Да, и ночного бога тоже.

– Верно. Об этом я не подумал. Но может, это и не так. Мы должны убедиться: когда они покажут полночь, нужно будет выйти и посмотреть на Семерых.

Пиксаки спала плохо. Она часто просыпалась, зажигала спичку и смотрела на часы, и наконец, когда стрелки готовы были сойтись на самом верху, она зажгла свечу, подняла полусонного мужа и они вместе послушали полночный звон. Потом они встали, вышли, посмотрели на северную часть неба и убедились в том, что Семеро (Большая Медведица) повернуто так, как должно быть в полночь.

– Хорошо! – воскликнул Маленький Пёс. – Наш меряющий день прибор не врет; ночью он говорить правду так же, как и днём!

– Я рада, что он у нас есть, и теперь нам нужна ещё одна вещь из дома торговца, чтобы у нас всё было так, как в доме у белых; нам нужна швейная машина, как та, которую Апикуни купил для Натаки. Она такая красивая, и делает такой приятный звук, когда крутятся её колеса, и её игла шьёт так быстро, намного быстрее, чем кто-то смог бы шить руками, – сказала Пиксаки.

– У нас она будет, даже если придётся охотиться три зимы, чтобы её купить, – ответил мужчина. И это сделало её такой счастливой, что, как она потом говорила Натаки, она целовала своего мужа снова и снова и говорила ему, что он самый добрый и самый лучший человек из всех, кто когда-то жил на земле.

Новость о приобретении супругов широко распространилась, и сверху и снизу с реки Двух Талисманов, и с севера от реки Обрывистых Берегов приходили друзья и родственники, которым было интересно посмотреть на часы в доме пикуни. Все соглашались, что теперь хижина выглядит намного лучше. Все бросились за часами в магазин, и в течение трёх дней он всё распродал и отправил в Сент-Поль срочный заказ на новые.

Догадываясь о том, что припасы супругов изрядно уменьшились в результате многочисленных посещений их домика, в четверг Натаки собрала немного бакалеи и рёбра коровы, которую я недавно забил, и мы отправились к ним. Они с благодарностью всё приняли, и мне показалось, что на её глазах были слезы, когда она повернулась, чтобы отнести всё в дом, и обняла свою подругу. Мы полюбовались на часы и решили, что это самая лучшая вещь. Так оно и было.

Когда мы возвращались домой, Натаки сказала мне:

– Я хотела бы, чтобы все мои соплеменники были такими, как наши друзья, от которых мы сейчас уехали. Они работящие, спокойные, у них добрые и любящие сердца, они несомненно станут счастливыми и процветающими, и в старости будет кому их поддержать.

Наслала суббота, день выдачи продуктов, и Пиксаки отправилась в агентство за своей долей, а её муж остался работать дома. Вечером, за ужином, она вдруг воскликнула:

– Ох, я едва не забыла, сегодня день, когда мы должны заводить измеряющий день инструмент!

– Да! Как хорошо, что ты об этом вспомнила! – ответил он. – Давай скорее это сделаем.

Она вымыла тарелки, пока он курил трубку, и, как только тарелки были убраны, он встал на стул, открыл круглую стеклянную дверцу и вставил ключ в гнездо. Потом он замялся.

– Дай вспомнить, – сказал он. – Ах, да. Вороновый Колчан сказал, что поворачивать его надо так, – и он повернул указательным пальцем слева направо.

– Нет! Нет! – крикнула Пиксаки. Вороновый Колчан сказал поворачивать справа налево!

– Нет! Не так!

– Да! Так!

– А я говорю, что не так! – проревел Маленький Пёес. Я знаю, что он сказал, знаю. Я мужчина; мужчины все помнят, женщины нет!

Оба рассердились. Это была их первая ссора; никогда раньше они не ругались.

Пиксаки вышла из себя и назвала его собачьей мордой – было просто ужасно, если женщина называла так мужчину, это было самым большим оскорблением в языке черноногих.

– Ты сама собачья морда! – вскипел её муж. – Только для того, чтобы доказать, что ты не права, я поверну эту штуку так, как ты сказала!

Он резко повернул ключ; что-то щёлкнуло, хрустнуло, и часы перестали тикать. Он повернул ключ влево, потом вправо, и он поворачивался без сопротивления. Он вынул его из гнезда и бросил на пол.

– Вот! Посмотри, что ты сделала! Они сломаны. Их внутренности рассыпались. Наши деньги, заработанные тяжелым трудом, пропали из-за твоей глупости!

Он спустился и сел на стул. Пиксаки, накинув на голову одеяло, выбежала наружу и упала на землю. Она стала причитать, обращаясь к покойной матери, чтобы её тень увидела горе её дочери. Среди всех жалобных звуков мира нет ничего более жалобного, чем причитания женщины из племени черноногих. Это вершина выражения горя и отчаяния. Далеко заполночь молодая женщина оставалась там, изливая свое горе и проклиная себя за то, что затеяла эту ссору: ведь это она первая произнесла это грубое оскорбление, «собачья морда». Она вернулась в хижину и тихо прошептала:

– Муж мой, ты спишь?

Она слышала, как он ворочается на кровати, она знала, что он её слышит, но ответа не было; она легла на полу и кое-как проворочалась до утра. Потом она проснулась и стала готовить завтрак. Маленький Пёс тоже проснулся, сходил на реку, искупался, вернулся, и они позавтракали в полном молчании. Она ничего не говорила – гордость не позволяла. Она сказала себе, что это он должен сделать первый шаг к миру.

Шли дни. Никто не говорил. Мужчина уходил и работал, ел пищу, которую женщина готовила ему трижды в день, а ночью спали раздельно. Натаки была у них, вернулась домой и сказала мне, что у молодой пары что-то не так – они не разговаривают друг с другом и не говорят ей, что у них случилось. Она сходила к ним ещё раз, застала Пиксаки одну и, после долгих расспросов она сломалась и рассказала ей о том, как сломались часы и ссоре, которая за этим последовала.

– И я, – закончила Пиксаки, – больше не могу выносить этот ужас; сердце мое умрет.

Натаки успокоила ее и посоветовала:

– Умерь свою гордость и попроси его забыть слова, которыми ты его назвала, – сказала она. – Я уверена, что ему так же плохо, как тебе, и он тоже хочет помириться.

– Я должна это сделать! Я сделаю это сегодня же вечером! – ответила она, и, когда Натаки оставила её, с виду ей было намного лучше.

Тем вечером, когда солнце клонилось к закату, Маленький Пёс забрался на вершину утёса, возвышавшегося у северного края долины, чтобы посидеть там и посмотреть на окружающую местность, которая с незапамятных времен принадлежала пикуни. Бизонов больше не было, военные отряды не пересекали равнины, но по вечерам они иногда поднимались на высокое место, чтобы посмотреть вокруг, помедитировать, вознести молитвы богам. После того, как Натаки ушла, Пиксаки пошла наверх вслед за своим мужем, поднявшись по крутому склону с западной стороны утёса, а потом вышла на вершину и села рядом с мужем, сидевшим на самом краю. Он не повернулся, чтобы бросить на нее взгляд, и, казалось, не обратил внимания на ее появление.

– Муж мой, мой дорогой муж, прости меня за те слова, которыми я тебя назвала, – жалобно произнесла она.

Ответа не было.

– Муж мой! – крикнула она. – Прости меня, полюби меня снова! Я буду хорошей, самой хорошей для тебя!

Ответа снова на было.

С собой у неё был верх мокасин, который она расшивала, нитки из жил, иголки и ножницы.

– Ты не простишь меня? Тогда я убью себя этими ножницами! – крикнула она.

Маленький Пёс оглянулся и увидел, что она готова пронзить себе горло концом ножниц.

– Я не стану жить, если это увижу! – крикнул он и сорвался с края утеса.

Дрожа от ужаса, Пиксаки побежала вниз по тропе, где у подножия утёса лежал ее муж, почти не дыша, и у неё откуда-то взялись силы, чтобы привести его в чувство, принести в хижину и положить на кровать. Там он стал оживать – он поднял руки и обнял ее и поцеловал.

– Ох, зачем ты это сделал? – спросила она.

– Я бы не вынес, если бы увидел, как ты убила себя, поэтому спрыгнул, чтобы тоже умереть. чтобы наши тени вместе пошли по тропе в Песчаные Холмы, – ответил он.

Он попытался встать, но не мог двигать ногами: ниже пояса он был парализован. Он прожил ещё несколько лет, но ходить так и не смог. И все время, пока он жил, Пиксаки терпеливо и с любовью ухаживала за ним, и Вороновый Колчан и все остальные видели, что он не нуждался ни в чём, что было ему нужно.

Хайя!