Приблизилось время, когда нам пора было расставаться – наши старые друзья возвращались в свои неуютные домишки, мы должны были возвращаться в страну Вечного Лета. На несколько дней чёрные тучи, принесенные ветром, скрыли вершины хребта, а вчера выпал первый снег этой зимы: этим утром горы были белыми.
У нас было много настоящей еды – жирная лосятина и оленина, кроме форелей и гусей, которых мы могли добыть. Из дальних и ближних мест приходили наши старые друзья, чтобы разделить еду, и сидели с нами вокруг нашего костра, рассказывая истории о давно прошедших временах.
Прошлым вечером Курчавый Медведь сказал:
– Когда Творец Холода спустился с севера, принеся холодный ветер и снег, как могли появиться у нас мысли о том, что будут еще радостные дни, которые мы проведем тут, и как сильно будем мы горевать о том, что они так быстро закончились!
– Ай! Так и есть! – воскликнули все, сидевшие в маленьком кружке.
Среди тех, кто пришёл, чтобы провести с нами этот вечер, был наш старый друг, из живущего в Канаде племени Кровь (кайна), из конфедерации черноногих, с которым мы во времена нашей юности пережили много приключений. Его звали Апси (Стрела). Позже, после набега на ассинибойнов, в котором он насчитал три ку за победы над врагами, он взял имя, которое носит до сих пор – Стамикс Отокуапи (Бизон, Поворачивающийся Вокруг).
Летом 1880 года, когда мы с Джозефом Киппом поставили свой торговый пост на Миссури, в тридцати милях выше устья реки Устричных Раковин, Кровь и черноногие, как было оговорено, пришли из Канады, чтобы поставить лагерь по соседству с нами, охотиться вокруг и продавать нам добытые меха и шкуры. Одним из Крови и был Апси, юноша моего возраста, его вдовая мать и сестра. Мы с ним скоро стали большими друзьями, и дружим до сих пор, и часто вместе охотились у реки Джудит; а теперь, вместо того, чтобы отправиться на равнины и преследовать стада бизонов, он решил поставить свой вигвам в густом лесу, недалеко от нашего поста, и там ставит капканы и охотиться. Поскольку стада бизонов в течение зимы часто спускались в нашу долину, в его вигваме всегда было в достатке мяса и шкур, которые выделывали его мать и сестра, а в его ловушки попадалось много бобров, которые жили на берегах реки. Если у меня была возможность оставить дела в торговом зале, я охотился вместе с ним, но это случалось нечасто; из двух больших лагерей почти ежедневно приходили охотники, чтобы обменять меха и шкуры на наши товары. Меня это стало раздражать.
Настал март, тёплые дни, когда гуси и лебеди с хлопаньем крыльев и протяжными криками потянулись на север, и меня охватило столь сильное желание покинуть дом, что я не смог ему противиться:
– Я уйду на несколько дней; хочу сходить до Малого Скалистого ручья и поймать нескольких форелей, – сказал я Киппу как-то вечером.
– Не стоит. Скоро появятся военные отряды, – посоветовал он.
– Для них слишком рано. Я рискну; со мной пойдёт Апси, – ответил я.
Апси согласился сразу:
– Я возьму свои ловушки; буду ловить бобров, пока бы будешь рыбачить, – сказал он.
– Ты останешься здесь! Я не разрешаю тебе идти туда; тебя убьет какой-нибудь вражеский военный отряд! – объявила его мать.
Всё же, невзирая на протесты её и Киппа, мы на следующее утро покинули лагерь, переправились через реку на лодке, а лошади, верховые и вьючные, переправились вплавь. До подножия Малых Скалистых гор было всего около тридцати миль. Туда мы прибыли перед закатом, и присмотрели для стоянки маленькую долину, по которой тёк ручей. Небо было облачным, собирался дождь, и я боялся, что ночью нам придется несладко, если мы только не найдем хорошее убежище.
Недалеко от восточного берега ручья, в небольшом сосновом лесу, я нашел старую военную хижину, сделанную их шестов, покрытых ветками, но Апси не хотел входить в нее.
– Мы не знаем, кто её построил, и скорее всего это были враги – сиу, Вороны, кри, может шайены, и в любом случае это место не для нас. Тут они молились своим богам, приносили им жертвы, и их сила до сих пор присутствует в этом месте, – сказал он.
– Хорошо, но собирается дождь, и нам до темноты нужно построить убежище. Давай воспользуемся этой хижиной только на эту ночь, а завтра, если ты настаиваешь, построим другую, – сказал я.
На это он неохотно согласился, и мы перенесли туда наши немногочисленные вещи, привязали лошадей, собрали немного дров и попоной прикрыли ту часть хижины, где собирались спать. Дождь начался, когда мы приготовили ужин – мясо, хлеб и кофе, но через восстановленное нами покрытие он не проникал. Мы хорошо поели, выкурили три трубки и скоро легли спать.
Утром Апси внезапно разбудил меня криком:
– Посмотри! Он собирается стрелять!
Ему это приснилось. Я разбудил его и сказал, что он кричал во сне, и он очень расстроился, потому что не мог вспомнит своего сна. Он сказал, что это, несомненно, было предупреждением от его священного помощника, который предупреждал нас об опасности, так что нам следует быть внимательнее. Потом, когда взошло солнце, по сторонам от которого были круги, переливавшиеся цветами радуги, он еще более помрачнел.
– Вот! Ты видишь, Солнце нарисовало себя; это предупреждение о том, что мы в опасности! – воскликнул он.
Я по глупости решил поспорить с ним о его вере в знаки и знамения.
– Мы не единственные, кто видит, что Солнце нарисовало себя, – сказал я. Белые люди, живущие в шахтёрских городках в горах, или в форте Много Домов, и те, кто по берегам Большой реки рубит деревья для своих огненных лодок – все они это видят. И Вороны на реке Вапити, и сиу далеко на востоке, и кри на севере тоже это видят. И что, ты думаешь, что Солнце всех этих людей предупреждает о приближении врагов или других опасностях?
На его лице появилась жалобная улыбка; он мгновение колебался, а потом ответил:
– Быть может там, где они находятся, они этого не видят. А если и видят, то это, быть может, знак не для них, а для нас, знак того, что мы в опасности. Мы спали в военной хижине, построенной врагами, и для нас это плохо. У меня было видение, которое нас предупреждало – это ещё раз доказывает, что нам грозит опасность. А теперь Солнце нарисовало себя, чтобы еще раз предупредить нас об этом. Мне жаль белых. Их глаза слепы, они не видят многих знаков, которые должны помочь, и которые видим мы, а их тени, в отличие от наших, не могут покидать своих тел, когда они спят, и отправляться в дальний путь, чтобы получить помощь от богов. Я не знаю, почему я говорю тебе все это – просто я очень тебя люблю и хотел бы, чтобы ты получил эту силу, которую все белые, видимо, утратили.
Мы поджарили мяса, сварили кофе и молча позавтракали. Апси механически жевал и угрюмо смотрел на костёр. Когда мы закончили, я набил большую трубку, сделал несколько затяжек и протянул ему, и он выпустил дым к Солнцу и Матери-Земле, и помолился им и своему священному помощнику, Древней Выдре, чтобы те сберегли нас от всех опасностей и дали нам долгую и счастливую жизнь. Мы докурили трубку, отложили её, взяли ловушки, рыболовные принадлежности и ружья и направились к реке. Скоро мы вышли к цепочке из трёх прудов, которые были созданы бобрами, построившими плотины, и в каждом из них было по нескольку хаток – конических сооружений из глины, палок и камней, поднимавшихся на несколько футов над поверхностью воды. Мы предположили, что тут живет сорок или пятьдесят бобров. Когда мы увидели многочисленные признаки присутствия животных, множество следов в тех местах, где они ходили с берега в воду, ещё влажных после их ночных трудов. Апси на некоторое время забыл свои печальные предчувствия и начал ставить ловушки. Я срезал несколько длинных ивовых прутьев, привязал к ним леску и крючки, наживил кусочками свежего бизоньего мяса и закинул в воду, недалеко от бобровых хаток. Едва приманка коснулась поверхности воды, к ней бросилась дюжина или больше голодных форелей, и я подсёк одну из них.
– Смотри! Смотри, какую большую я поймал! – крикнул я Апси, который был занят установкой ловушек рядом с бобровой тропой на другом берегу озера.
Когда он, услышав меня, глянул в мою сторону, до нас издалека, с верхней стороны ручья, донесся пронзительный печальный крик, словно кто-то был в большой беде. Мы устремили взгляды в том направлении, а потом он с укором уставился на меня, словно говоря:
– Я же тебе говорил: вот та беда, о которой я предупреждал.
Через некоторое время, а потом еще раз, повторился отчаянный крик, и Апси взял ружьё, перешёл по плотине на мой берег и поднялся ко мне.
– Как думаешь, что это было? – спросил я.
Он знаками показал, что не знает.
– Звучит как крик человека, которому очень больно, – сказал я.
– Больше похоже на то, как кричит женщина, но может быть, это крик тени врага, который был убит здесь одним из наших воинов.
Я отрицательно мотнул головой, но всё же хорошо помнил, что значит смеяться над его словами; к тому же ужасный крик всё ещё звучал в моих ушах, так что желания смеяться у меня не было.
– Мы спали во вражеской военной хижине, у меня было предупреждающее видение, Солнце нарисовало себя. Я уверен, что нас ждут какие-то неприятности, – сказал он.
– Ну так и что мы будем делать? Уйдём отсюда, с хорошего места, где много рыбы и бобров, из-за странного крика, который услышали?
– Нет. Даже если тут опасность, не будем отсюда уходить, встретим её лицом к лицу и посмотрим, что это такое, – храбро ответил он.
Держа ружья наготове, взведя курки, мы пошли вверх по ручью, часто останавливаясь, чтобы осмотреться и прислушаться, проверяя каждый фут земли, куда ступали. Мы прошли около мили от бобровых прудов, но ничего не увидели, не нашли никаких следов, кроме бизоньих, лосиных и оленьих, и одного большого следа гризли, оставшегося в грязи около родника.
Потом Апси сказал:
– Военных отрядов тут нет; если бы были, давно бы на нас напали. Нет, она не здесь, опасность, о которой нас предупреждали. Может быть, крик, который мы слышали, издавал самец пумы, ищущий пару.
– Может и так, – ответил я, все еще испытывая большие сомнения.
Мы вернулись к прудам, и, пока Апси заканчивал ставить ловушки, я поймал много форелей, собираясь их завялить и закоптить. Потом мы вернулись к своей стоянке, но Апси не стал снова входить в военную хижину и настоял на том, чтобы мы собрали свои вещи и спустились вдоль ручья к крайним соснам. Там мы сделали шалаш из жердей и веток. Там мы провели остаток дня и рано легли спать.
– Наверное, это пума издавала тот ужасный крик, – сказал Апси, когда мы забрались под одеяла.
– Мне всё же кажется, что это была потерявшаяся женщина, – сказал я.
Мы рано позавтракали и, после того как напились, напоили и снова привязали лошадей, снова поспешили к бобровым прудам, и с шести ловушек, поставленных Апси, достали пять бобров – все они утонули в глубокой воде – хитрое устройство обрекало их на быструю смерть. Мы оттащили их подальше от пруда, и я помог Апси снять с них шкуры, намереваясь, когда эта грязная работа была закончена, продолжить ловить форелей. пока он будет снова ставить ловушки. Он радовался своей добыче и ловко орудовал ножом. За эти пять шкур он мог купить новые одеяла и красную материю для платьев для своей сестры и матери, и разные мелочи для себя, сказал он.
Мы освежевали последнего бобра и готовы были вернуться к пруду, когда тот же жалобный крик, который мы слышали накануне, эхом разнесся от края до края долины, и доносился он, судя по всему, с того же места, что и вчера.
Мы долго смотрели друг на друга, и потом Апси сказал:
– Пойдём, нужно узнать, что это такое!
– Да! Теперь нужно это точно выяснить. Я уверен, что это человек! – ответил я. И крик тут же повторился; теперь мы были уверены в том, что доносится он со склона горы выше нас.
Мы стали подниматься через покрывавшие его густые заросли сосен, и снова услышали крик, и шли более решительно. Место, где мы поднимались, было стеной утеса, местами разрушенной, и скоро мы перелезли через последний участок. Посмотрев сквозь сосны на голый узкий гребень выше нас рядом, меньше чем в тридцати ярдах от на, мы увидели старика, который стоял и смотрел на обширные равнины, простиравшиеся на юг до самой Миссури. Он был очень худым и истощенным, с полуседыми волосами, одет был в изношенную кожаную рубашку и леггинсы, обут был в рваные мокасины, на плечах – накидка из старого красного одеяла. Его оружием было кремневое ружье с длинным стволом, на плече висела перевязь с рогом для пороха и мешочком с пулями. Когда мы посмотрели на него, он повторил свой крик, который мы уже слышали. Казалось, что это было какое-то слово, возможно чье-то имя, но его язык был нам не понятен.
– Он безумен, – сказал Апси.
– Давай крикнем, а потом выйдем из леса, чтобы он смог нас увидеть, – предложил я.
Мы так и сделали, и Апси крикнул:
– Друг, мы идем к тебе!
Казалось, он совсем не был удивлен, когда повернулся и увидел нас, и даже не поднял ружьё, когда мы приблизились. Мы поднялись ближе к нему, и он удивил нас, ответив на наше приветствие на хорошем языке черноногих:
– Хау! Хау! Молодые люди! Откуда вы пришли? Не видели ли вы моего сына?
Мы ответили на его вопрос, и он продолжил:
– Тут, на этом ручье, мы расстались. Отсюда мой сын и его товарищи пошли в набег на сиу, обещая вернуться на это место. Мы долго ждали – мой народ и я – но они так и не вернулись, поэтому мы вернулись в свою страну!
– А где это? – спросил я.
– На другой стороне Хребта Мира (имеются в виду Скалистые Горы).
– Вы Плоскоголовые? Пенд д'орелли?
– Нет! Кутенаи. Ты должен знать меня, Видящего Назад. Разве ты не помнишь, что моя женщина была сестрой вашего вождя, Большого Озера, и что мы часто жили в вашем лагере, иногда по две-три зимы подряд?
– Нет, этого мы не помним; для этого мы слишком молоды, сам видишь, – ответил Апси.
– Да, верно, молодёжь этого не помнит. Моя голова меня подводит. Иногда я совсем ни о чём не могу думать. Потом я снова вспоминаю об обещании моего сына, что он и его отряд вернутся сюда, к этому ручью. Я хотел бы, чтобы мои люди вернулись сюда, на это место, и ждали, когда они придут, но меня никто на слушает. Они стоят лагерем на Внутренних озерах[37], поэтому я пришёл один. Я провёл здесь уже семь ночей, а мой сын так и не вернулся. О, как бы я хотел, чтобы он поскорее вернулся!
– А где твой лагерь? – спросил Апси.
Старик повернулся и указал на небольшую, поросшую травой поляну примерно в миле выше по течению ручья от бобровых прудов.
– Там, на маленькой равнине, я привязал мою лошадь, чтобы она могла пастись ночью, а днём прятаться в лесу. Вигвама у меня нет, только шалаш из веток, – ответил он.
– Что ж, бери свою лошадь и спускайся в наш лагерь, – предложил я.
– Хорошо! Я так и сделаю. Это не хорошо, быть одному, – сказал он, повернулся и покинул нас.
Мы снова поставили ловушки на бобров, вернулись в лагерь и растянули пять добытых шкур, а в полдень старик спустился к нам. Мы подивились его лошади – крупному сильному серому мерину, сильному и бодрому, и он сказал нам, что это хороший конь, натренированный на охоту за бизонами. Единственная еда, которая у него была – немного очень постного бизоньего мяса, и когда мы спросили его, почему у него нет жирного мяса молодой бизонихи, он ответил, что у него очень мало боеприпасов для ружья и он вынужден доедать то, что у него осталось – мясо старого быка, которого он убил на Маленькой реке, прежде чем использовать еще один заряд; но он надеется, что прежде чем он доест плохое мясо, его сын вернется и принесёт много мяса жирной коровы.
Если не считать его мыслей о сыне, который, несомненно, давно был мёртв, старик был вполне здравомыслящим. Мы оставались тут, у ручья, еще четыре ночи после того, как он присоединился к нам, и всё это время он проводил, сидя на вершине хребта, ожидая появления своего сына, и снова и снова он выкликал его имя, а вечерами он развлекал нас рассказами о своих странствиях и приключениях в давно прошедшие времена.
Настала последняя ночь, которую мы проводили в лагере, и, когда мы сказали старику, что утром должны возвращаться и предложили ему пойти с нами, он ответил, что для него лучше будет оставаться здесь и продолжать ждать сына, который, несомненно, скоро вернётся. Когда же мы указали ему, что для него опасно оставаться тут, имея всего три или четыре заряда, он сразу согласился с тем, что мы правы, и решил пойти с нами на реку, там запастись боеприпасами и поспешить назад – только после того, как я пообещал дать ему столько пуль и пороха, сколько поместится в его рог и мешочек.
Вышли мы рано следующим утром, наша вьючная лошадь была нагружена добычей Апси – тридцать одной первосортной бобровой шкурой и двумя связками моей форели, вяленой и копчёной. Вьючная лошадь по какой-то причине прихрамывала на переднюю ногу, так что двигались мы медленно. Нашему другу кутенаи было трудно сдерживать своего застоявшегося скакуна, и он то и дело давал ему волю, обгоняя нас на милю или две, потом спешивался и ждал нас, придерживая его.
Так мы проехали примерно десять миль, и готовились снова догонять старика, сидевшего на вершине острого хребта, возвышавшегося над равниной, когда он вдруг вскочил на ноги и знаками сказал нам: «Мой сын идет!» и, вскочив на лошадь, скрылся с наших глаз. Мы почувствовали, что за хребтом на ждет какая-то неприятность. Апси вёл вьючную лошадь; я был сзади и стал подгонять её, пока она не пустилась вскачь, и мы очень скоро проскакали двести ярдов до вершины хребта, и оттуда увидели старика, который скакал к военному отряду – те были пешими и стояли тесной группой, глядя на его приближение.
– Враги! Назад! – крикнули мы ему. Но он нас не услышал или, если и слышал, не обратил на это внимания. Снова и снова выкрикивая имя своего сына, повторяя приветственные жесты, он скакал вперёд, и мы оставили вьючную лошадь и поскакали за ним, хотя были уверены в том, что спасать его поздно. Мы не проскакали и половины пути вниз по склону, как вражеское ружьё выстрелило, и он боком вывалился из седла. Потом его лошадь тоже упала, и весь отряд, как один человек, рванулся вперед, чтобы посчитать свои ку. Тогда Апси, который был впереди, соскочил с лошади и растянулся на земле, и я сделал то же самое. Вместе мы стали стрелять по врагам, столпившимся над телом старика. Они были далеко от нас, примерно в четырехстах ярдах, но мы целились выше, и еще до того, как мы наполовину опустошили магазины наших ружей, он побежали прочь от нас, рассеявшись, словно стая гусей – все, кроме двоих, оставшихся лежать рядом с телом нашего друга кутенаи.
Один из убегавших начал спотыкаться, а потом упал, и Апси сказал мне:
– Трое мертвы! Мы убили троих! Пойдём туда!
– Нет! И ты не ходи. Быть может, они просто лежат в траве и целятся в нас, чтобы застрелить, когда мы приблизимся, – ответил я.
Мы продолжили стрелять в убегавших, пока магазины наших ружей не опустели, а потом, когда мы перезарядили их патронами с поясов, Апси сказал:
– Ты прав; но все же мы могли бы посчитать ку на троих убитых.
– Ты можешь, а мне не нужны ни их скальпы, ни оружие, – ответил я.
К этому времени враги снова собрались, продолжив убегать от нас, перевалив хребет, с которого мы спускались. Мы потратили на них еще несколько выстрелов, потом сели в сёдла и отправились за вьючной лошадью, а потом спустились с хребта и подошли к убитым. Старый кутенаи не был оскальпирован. Он лежал на спине, его губы застыли в спокойной счастливой улыбке.
– Его неприятности кончились, – сказал я.
– Да. Его тень на пути к тому месту, куда уходят тени кутенаи, и теперь наконец тени отца и сына встретятся, – ответил Апси.
– Мы не можем оставить его здесь: враги оскальпируют его и разорвут на куски, как только вернутся.
– Нет; мы отвезём его тело к реке и отдадим женщинам, чтобы они должным образом подготовили его к похоронам на дереве. Но сперва дай мне разобраться с убитыми, – сказал Апси.
С ними он разобрался – оскальпировал всех троих и забрал их оружие. Это были ассинибойны или янктоны, как мы поняли по их одежде и внешнему виду. Потом мы переложили бобровые шкуры на верховых лошадей, привязали тело бедного старого Видящего Назад на спину вьючной лошади и отправились дальше, сопровождаемые тремя или четырьмя выстрелами врагов, наблюдавших за нами с вершины длинного хребта.
Давно стемнело, когда мы добрались до реки напротив нашего поста и, дважды выстрелив, крикнули, чтобы за нами прислали лодку.