Наконец началась церемония с Бизоньим Камнем, хотя и не без некоторых затруднений. Вчера, когда мой сын нёс ружья в свою студию, он встретил друга, который обещал сегодня прийти и сделать несколько фотографий этой церемонии. Мальчик-Вождь был рад, когда ему об этом сказали.

– В прежние времена я бы возразил, – сказал он, – но не теперь! Не теперь! Наши священные церемонии умирают вместе со стариками, так что хорошо, что останутся хотя бы их фотографии, которые смогут увидеть наши дети! Быть может, это отвратит их от того, чтобы отвергать наши древние истинные верования; быть может, это заставит их в трудные времена свернуть с дурного пути и вновь обратиться за помощью к Солнцу.

Начало церемонии с Бизоньим Камнем

Тем утром, в десять часов, Мальчик-Вождь и его женщина закончили приготовления к церемонии. Вигвам был поставлен, как положено, лежанки застелены одеялами, мягкая, из кожи вапити, красиво разрисованная подкладка вигвама была так аккуратно расправлена, что на ней не было ни одной складки; наконец, они подняли покрытие вигвама с обеих сторон от входа, чтобы фотограф мог видеть внутренность вигвама. Но он не пришел, и старики заговорили о том, чтобы начать церемонию без него, раз уж все к ней готово, и для богов будет оскорбительно затягивать её. Когда он наконец пришёл, было уже два часа, и солнце уже заметно ушло к западу. Наш друг бросил взгляд на вигвам и сказал, что не сможет фотографировать, если вигвам не будет повернут к солнцу. При этом старики подняли крик, они сказали, что сделать это невозможно, что вход в вигвам всегда должен смотреть на восток, и если повернуть его на запад, то это принесет беду. Только Мальчик-Вождь не принимал участия в споре. Выглядел он очень хмуро, сидел в изголовье лежанки, отсутствующим взглядом уставившись на тонкий язычок пламени и струйку дыма, поднимавшиеся над несколькими ветками, лежавшими в очаге. Наконец, сев рядом с ним, я сказал:

– Как я понимаю, нет никакого священного правила, требующего установки вигвама входом на восток. Это всегда делалось для того, чтобы защитить их от преобладающего ветра, западного.

– Нет! Их так ставят, чтобы они стояли лицом к восходящему Солнцу, – вмешалась женщина Курчавого Медведя. Тот хмурым взглядом заставил ее замолчать.

– Хорошо, – сказал я, – пусть всё и так, как она говорит, и вигвам должен стоять лицом к Солнцу, так что теперь, после полудня, его нужно повернуть лицом на запад, чтобы видеть его, когда оно будет уходить за горы, а потом его снова повернут лицом на восток, чтобы видеть его, когда оно взойдет.

Громко хлопнув ладонями, Белая Собака воскликнул:

– Апикуни прав: наши вигвамы ставятся лицом на восток, чтобы сильный западный ветер не загонял дым внутрь.

Мальчик-Вождь посмотрел на Вождя-Ворона и спросил:

– А ты что на это скажешь, владелец трубки Гром-птицы?

– Я тоже говорю, что Апикуни прав: наши вигвамы ставятся лицом на восток, чтобы западный ветер не смог сделать так, чтобы дым в наших вигвамах слепил нас.

– Если вы в этом уверены, я хотел бы, чтобы вы провели для меня церемонию Бизоньего Камня.

– Да, с радостью. Я иду готовиться к ней. Разверните вигвам, – нетерпеливо сказал Вождь-Ворон и поторопился в свой вигвам.

В просьбе Мальчика-Вождя не было ничего необычного: по разным причинам жрецы Солнца пикуни часто делали такое друг для друга.

Вигвам был собран и скоро поставлен снова, лицом к западу, обстановка поставлена в нужном порядке, и с лицом, руками и мокасинами, раскрашенными священной охрой, любимой краской Солнца, Вождь-Ворон вернулся и занял место Мальчика-Вождя в задней части вигвама. Рядом с ним, справа, была его женщина, а за ней – остальные женщины из нашего маленького лагеря. Я сел слева от него, потом мой сын, за ним – Курчавый Медведь, Белая Собака, Белая Трава, Много Хвостовых Перьев и остальные мужчины; Мальчик-Вождь занял своё место на другом конце ряда.

– Кай! Мы начинаем! Солнце, и все вы, Верхние Люди, и вы, живущие на земле, и вы, живущие в воде, мы просим всех вас пожалеть нас! Мужчинам, женщинам, детям, вы, обладающие силой, дайте счастливую жизнь! – запел Вождь-Ворон. И с этим он открыл больший из двух стоявших перед ним кожаных футляров и раздал всем мужчинам, кроме меня и моего сына, трещотки из сыромятной кожи; мы должны быть раскрашенными и принять активное участие в церемонии, а они и женщины должны были выполнять роль соксиникикс (тяжёлых певцов).

Вслед за этим Вождь Ворон взял пару выкрашенных в красный цвет деревянных щипцов и с их помощью достал из костра несколько угольков, сложил их кучкой перед вторым футляром и, бросив на них немного размолотой в порошок сладкой травы, очистил себя поднявшимся дымом и начал песню, открывавшую церемонию – остальные мужчины и женщины запели с ним вместе и стали отбивать ритм трещотками. Это была песня без слов, в низкой тональности, медленная, печальная, трогающая сердце. Она закончилась, и теперь, очистившись дымом сладкой травы, Вождь Ворон начал другую песню, её он пел один, и, открыв футляр, достал из него, один за другим, семь завёрнутых в кожу предметов и положил их перед собой. Продолжая петь, он развернул самый маленький из них и показал всем красного цвета камень, имевший форму бизона, длиной примерно два дюйма, а потом положил его на развернутую обертку, слева от кучки углей, и, после паузы, сказал мне:

– Это он, тот самый Бизоний Камень, который нашла Норка, с помощью которого она вернула бизонов и спасла наш народ от голодной смерти.

Снова запев, он развернул остальные шесть предметов и положил их в ряд перед своими скрещенными коленями; это были окаменелости морского растения каменноугольного периода, и самые большие из них, какие я когда-либо видел. Я нашел несколько таких маленьких на пустошах рядом с Миссури, и мой друг сказал мне латинское название этого растения, но я с тех пор его забыл[26]. Окаменелости формой очень походили на бизонов. Они были в среднем шести дюймов в длину и были раскрашены священной охрой.

Церемония с Бизоньим Камнем: Вождь Ворон раскрашивает Одинокого Волка

Снова раскрыв свою коробочку с красками, старик велел мне сесть с ним рядом и раскрасил мои волосы, лицо и руки, одновременно вознося молитвы Солнцу, Бизоньему Камню, богам неба, земли, воды, чтобы они были милостивы ко мне и сохранили от всех опасностей, и помогли мне дожить до преклонных лет. Потом он взял меня правой рукой за правую кисть, и его женщина, изображая находку бизоньего камня, охватила его кисть своей правой рукой, и он затянул другую песню, к пению присоединились все присутствовавшие – сначала песня была тихой и спокойной, но потом делалась все громче и торжественнее, женщины иногда издавали военный клич, и во время пения наши соединенные руки ходили над священными камнями, вперед и назад, много раз, пока старик не велел мне взять старшего из них. Я поднял его, и пение сразу стихло, и мы всё ещё соединенными руками провели камнем по моей голове и плечам, и он предложил мне прочесть молитву:

– Пожалей меня, священный Бизоний Камень! Помоги мне пережить все опасности, дожить до преклонных лет!

Я так и сделал, и всё ещё сжатой кистью положил камень на место, и с громким торжествующим криком всех собравшихся и треском трещоток мою кисть отпустили, и на этом церемония закончилась. Я уступил место своему сыну, и для него церемония повторилась во всех деталях.

Мне трудно объяснить, что я чувствовал во время этой церемонии. Хотя большой веры в неё я не имел, всё же я был сильно ею впечатлен: совершенно искренняя, без тени сомнения вера моих старых друзей в силу и пользу Бизоньего Камня, усиленная верой в Солнце, которого они считали верховным правителем, и общих воспоминаниях о наших приключениях на бизоньих равнинах во времена нашей юности наполнили слезами мои глаза, и я не стыдился их. Я не хотел спрашивать сына, что чувствовал он, но слышал, как он говорил, отвечая своему другу, который нас фотографировал:

– Да, мы видим Солнце, оно даёт нам свет и тепло, помогает расти нашим посевам; иногда мы сами его чувствуем; я скорее бы попросил о помощи его, чем богов другой веры.

Хотя мои воспоминания о церемонии кратки, продолжалась она три часа – пока она шла, было прочитано много молитв и спето много песен, о которых я не упомянул.