Эйфория от утреннего объяснения витала в ней, как легкое опьянение. Казалось, даже воздух в обычно пыльной кладовой стал мягче, а сложные ароматы трав сложились в странную, приятную симфонию. Она ловила себя на том, что улыбается пустому мешочку с корой дуба, и тут же краснела, вспоминая тепло его рук.

Жизнь во дворце, особенно жизнь помощницы аптекаря, не терпела долгих отвлечений. Уже через пару часов Ари, с лицом, все еще пылающим от смущения и счастья, стояла в прохладной кладовой аптекарских покоев, проверяя новые поставки. Ее обязанностью была первичная инспекция всех снадобий, чаев и ингредиентов, прежде чем они попадут на полки или, что важнее, к императорскому столу.

Воздух в кладовой был густым и многослойным — сладковатый женьшень, терпкий ревень, пыльная сладость сушеных ягод. Она работала автоматически, ее пальцы перебирали мешочки и коробки, а ум все еще возвращался к его рукам, сжимавшим ее пальцы, к его голосу, тихому и уверенному:

«Ты значишь для меня гораздо больше».

Она с улыбкой взяла следующую коробку — лакированную шкатулку из темного дерева с инкрустацией перламутром. Сопроводительная записка гласила:

«Редкие высушенные лепестки белого пиона для чая Его Величества. Дар от чиновника Пак Ки Вона».

Ари кивнула про себя. Чиновник Пак был известен своими попытками выслужиться, и такой подарок был в его стиле. Она отщелкнула медные застежки и приподняла крышку.

Сначала она увидела лишь аккуратно уложенные сморщенные белесые лепестки. Ничего необычного. Она наклонилась ближе, чтобы оценить цвет и текстуру, и сделала неглубокий, отработанный за годы работы с эфирными маслами вдох — не носом, а ртом, направляя тонкую струйку воздуха к нёбу, где вкусовые и обонятельные рецепторы сливаются воедино. Так она оценивала самые тонкие ноты.

И замерла.

Поверх слабого, едва уловимого цветочного запаха висел другой, чуждый и знакомый одновременно. Слабый, горьковатый, миндальный.

Сердце ее пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что кровь прилила к вискам. В ушах зазвенело.

На мгновение мир распался. Пахнущая медом и пылью кладовая, солнечный луч из окна, падающий на лаковую шкатулку — все это стало плоской декорацией, на которую наложилось яркое, жуткое воспоминание: страница из Википедии на экране ее старого ноутбука, схема молекулы, предупреждающие знаки. Два мира столкнулись с оглушительным треском, и осколком от этого столкновения был горький миндальный запах, плывущий из изящной шкатулки.

«Не может быть...»

Ноги ее на мгновение подкосились, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть. В глазах потемнело, а в груди стало невыносимо тесно, словно кто-то сжал ее легкие в кулак. Этот запах был не просто знакомым — он был воплощением самой смерти в ее современном, химически чистом виде. Он не принадлежал этому миру трав и отваров. Он был пришельцем из ее прошлого, зловещим посланием, которое не должно было здесь оказаться.

Она снова вдохнула, осторожнее, поймав воздух над коробкой и направляя его к носу. Да. Тот самый запах. Горького миндаля.

И тут же, как удар током, в ее памяти всплыли десятки, сотни кадров. Дорамы, которые она смотрела в прошлой жизни, чтобы отвлечься от рутины. Детективные сериалы, статьи в интернете, которые она пролистывала из любопытства. Яркие, кричащие заголовки:

«Цианистый калий. Яд, не оставляющий шансов. Его отличительный признак — запах горького миндаля».

Ее бросило в дрожь. Сначала мелкую, поверхностную, а потом такую, что зубы застучали. Холодный пот выступил на спине. Это было не просто знание. Это было воспоминание из другой жизни, врывающееся в эту с леденящей душу реальностью.

«Цианид. В чае для императора».

Ее пальцы, только что такие теплые от его прикосновения, стали ледяными. Она сглотнула, пытаясь протолкнуть комок, вставший в горле. Мысли метались, как перепуганные мыши.

«Кто? Чиновник Пак? Он что, сумасшедший? Или его подставили? Или... или это ловушка для меня?»

Мысли, острые и ядовитые, как сама находка, пронзили ее мозг.

«Пак Ки Вон. Глупый карьерист или расчетливый убийца? Если он убийца, то он идиот — подписать своим именем отравленный дар. Значит, его подставили. Или... или это проверка. Проверка моей бдительности. Подбросили яд, чтобы посмотреть, обнаружу ли я его. И если не обнаружу, виновата буду я. А если обнаружу и подниму шум... меня обвинят в подлоге». Круг подозрений смыкался, не оставляя безопасного выхода.

«Цианид. Калий или натрий, неважно. Смерть в течение минут. Противоядие... противоядие... амилнитрит, тиосульфат натрия...» — вылетали из памяти обрывки знаний, абсолютно бесполезные здесь и сейчас. Рита Соколова знала, как это работает. Хан Ари не имела ни малейшего понятия, как об этом сообщить, не сойдя за одержимую злыми духами. Этот разрыв между знанием и возможностью его применить был мучительнее страха.

Она посмотрела на шкатулку с лепестками. Они выглядели невинно. Смерть, замаскированная под красоту.

«Что делать? Кричать? Бежать к До Хёну?»

Но разум, тот самый, что помог ей выжить в этом мире, взял верх над паникой. Если это ловушка, то криком она в нее и попадется. Ее обвинят в клевете или, что хуже, в попытке отравить императора, подбросив яд. Мысль о том, как ее могут пытать, выбивая признание, или как холодно на нее посмотрит До Хён, если заподозрит в интриге, заставила ее содрогнуться.

Нет. Она должна действовать так, чтобы у нее был неоспоримый козырь. Доказательство. И план.

Она медленно, с невероятным усилием воли, опустила крышку обратно. Щелчок застежек прозвучал в тишине кладовой оглушительно громко.

Внутри все кричало. Кричал ужас, кричала ярость от того, что ее хрупкое счастье так грубо и цинично нарушили. Но поверх этого крика легла броня — холодный, профессиональный расчет.

«Не паникуй. Действуй как системный администратор, обнаруживший вирус. Изолируй угрозу. Собери доказательства. Сообщи непосредственному начальнику...» Только ее «начальником» в этой ситуации был человек, которого она любила.

Ее дыхание выровнялось, стало поверхностным и частым. Она должна была действовать как профессионал. Как человек, чья работа — находить и обезвреживать угрозы.

Она сделала глубокий вдох, задержала его и медленно выдохнула, как учила себя когда-то перед сложными разговорами с Дмитрием. Нужно было выглядеть нормально. Всего на несколько минут. Она поправила складки ханбока, провела ладонью по волосам, стряхнула несуществующую пыльцу с пальцев. Лицо должно быть спокойным, даже слегка скучающим. Сейчас она — просто Ари, выполняющая рутинную проверку. Ничего не случилось. Ничего страшного.

Первым делом — изоляция. Она отставила шкатулку в дальний угол стола, подальше от других ингредиентов. Потом, движением, которое она надеялась, выглядело естественным, вышла из кладовой, притворив дверь.

В главном зале аптеки царила обычная рабочая суета. Младшие аптекари растирали в порошки коренья, старшие о чем-то спорили, сверяясь со свитками. Никто не обратил на нее особого внимания.

Ари подошла к своему столу, где стояла ее личная сумка с инструментами и нейтрализаторами. Ее руки все еще дрожали, но она заставила их двигаться точно и быстро. Она достала небольшой глиняный сосуд с толстыми стенками и плотной крышкой, кусок чистой, плотной ткани и пару деревянных щипцов.

С этим нехитрым арсеналом она вернулась в кладовую, закрыв за собой дверь. Сердце колотилось где-то в горле.

Она подошла к столу, где стояла роковая шкатулка. Взяв щипцы, она аккуратно, не прикасаясь к лепесткам, перенесла их на ткань. Запах горького миндаля стал чуть отчетливее. Ее тошнило. Она бережно завернула смертоносный груз в ткань, словно пеленая ребенка, и поместила сверток в глиняный сосуд, плотно закрыв его крышкой.

Глиняный сосуд в ее руках был тяжелым не от веса. Он был тяжелым от знания. Знания, которое спасло жизнь императору, но которое она не могла объяснить, не выдав себя. Ее величайшая сила — память о другом мире — вновь стала ее величайшей уязвимостью.

Каждый шорох за дверью кладовой заставлял ее вздрагивать. Как-то во время уроков с Сохи, девочка обмолвилась, что некоторые стены в старых покоях «шепчут» — в них есть слуховые ходы, оставшиеся от прежних перестроек. Ари тогда отмахнулась от этого как от суеверия. Сейчас же ей почудилось, что за этой самой глухой стеной кладовой кто-то только что затаил дыхание. Была ли это игра воображения, натянутых нервов, или тот, кто подбросил яд, действительно наблюдал за тем, как она его находит?

Холодная мысль пронзила её: «Если это проверка, то экзамен уже начался. И первая часть — «обнаружение» — ею пройдена. Вторая — «донесение» — будет куда опаснее».

Она работала быстро, но ее движения были точны и лишены суеты — годы приготовления кремов по сложным рецептам научили ее собранности даже в панике. Завернув смертоносные лепестки, она почувствовала себя соучастницей преступления. Теперь на ее руках был не только хлеб для карпов, но и тайна, способная погубить десятки людей, включая ее саму.

Как сказать До Хёну, что она распознала яд, не упомянув химические формулы и криминалистические сериалы? Придется лгать. Снова. Искусство выживания заключалось теперь в искусстве умолчания. Теперь яд был изолирован.

Она спрятала сосуд в глубине своего рабочего шкафа, за банками с безобидными травами. Теперь нужно было предупредить того, кто сможет разобраться. Того, кому она доверяла безгранично.

Но как? Просто подойти и сказать: «В чае для императора цианид, я знаю это, потому что смотрела детективы в XXI веке и работала фармацевтом»?

Она стояла, прислонившись лбом к прохладной стене, и мысленно прощалась с тем утром. С тем миром, где ее самой большой проблемой была ревность к навязчивой бабочке в алом платье. Внезапно она осознала, что тот, кто подбросил яд, возможно, наблюдал за ней. Возможно, прямо сейчас. Эта мысль сковала ее холоднее страха. Она больше не была просто женщиной, влюбленной в принца. Она стала препятствием на чьем-то пути к трону. И препятствия имеют обыкновение исчезать.

Ее хрупкое счастье, только что расцветшее у пруда, было раздавлено тяжестью глиняного сосуда. В ушах зазвенела навязчивая, ироничная фраза из какого-то старого фильма, который она когда-то пересматривала с Темой:

«Спасение мира — это побочный эффект личной паники».

Сейчас эта паника была предельно личной. Она спасала не абстрактного «правителя», а брата того, кого любила. И человека, чья смерть неминуемо сожгла бы мост между ней и До Хёном дотла. Её альтруизм оказался удивительно эгоистичным. Но разве это делало его менее настоящим? Она не хотела быть героиней. Она хотела жить. И жить рядом с ним. И этот яд угрожал именно этому.

Теперь ей предстояло сделать выбор, который определит не только ее судьбу, но и судьбу человека, которого она любила, и того, кто был ему дорог. Она больше не была просто женщиной или травницей. Она стала хранительницей яда и молчаливой свидетельницей заговора. И это новое знание лежало на ее плечах тяжелее любых придворных титулов.

Она вышла из кладовой, плотно прикрыв дверь. На её лице была привычная маска сосредоточенности. Но внутри бушевала тихая буря. Она только что совершила два преступления: утаила покушение на императора и спрятала вещественное доказательство. Её руки, пахнущие теперь не травами, а страхом, были снаружи чисты. Но её душа — отныне соучастница.

Любовь к До Хёну, ещё утром казавшаяся цветущим садом, теперь была минным полем, где каждый неверный шаг грозил взрывом, способным уничтожить их обоих. Она сделала глубокий вдох, ловя знакомый аромат шалфея с его груди, смешанный с призрачной горечью миндаля. Теперь эти два запаха навсегда сплелись в её памяти. Аромат доверия и запах смерти. И ей предстояло идти, балансируя между ними.