Возвращение во дворец было стремительным и молниеносным. Мятеж в уезде Йончхон оказался делом рук горстки отчаявшихся дезертиров, не представлявших серьезной угрозы. До Хён поручил капитану и местным властям завершить зачистку, а сам, не теряя ни часа, помчался обратно. Он не спал всю ночь, но усталости не чувствовал. Его гнала вперед одна мысль, одно намерение, кристаллизовавшееся за время пути.

Он въехал во дворец на рассвете, когда первые лучи только начинали золотить черепичные крыши. Спешившись и бросив поводья подбежавшему конюху, он направился к покоям Ари, но был остановлен появившимся как из-под земли Ли Чханом.

— Ваша Светлость, рад вашему возвращению, — тот склонил голову, его бесстрастное лицо выдавало понимание всей ситуации. — Доклады ждут вашего внимания...

— Все потом, Чхан, — резко оборвал его До Хён, не сбавляя шага. Его взгляд был устремлен в сторону женских покоев. Пыльный, в помятой дорожной одежде, с тенью щетины на щеках, он был похож на грозу, собравшуюся в одном месте. — Сначала мне нужно поговорить с госпожой Ари.

— Именно поэтому я и здесь, — Ли Чхан мягко, но настойчиво шагнул ему наперерез, понизив голос. — Прошу прощения, но я не могу допустить, чтобы вы предстали перед ней в таком виде. Выглядите вы... скажем так, чрезмерно сурово. Вряд ли это расположит к душевной беседе.

До Хён хмуро оглядел себя и сдавленно выдохнул. Подчиненный был прав. Явиться к ней в таком виде — все равно что прийти на переговоры с обнаженным мечом.

Он кивнул и стремительно удалился в свои покои. Через полчаса он был уже другим человеком — в чистом, темно-зеленом ханбоке, с влажными от умывания волосами, собранными в безупречный пучок. Усталость затаилась в уголках глаз, но взгляд был ясным и решительным.

На пороге его снова ждал Ли Чхан. На сей раз на его лице играла легкая, почти неуловимая улыбка.

— Госпожа Ари, — произнес он, — часто находит утешение в саду у Золотого пруда в это время суток. Кормит карпов. Одинокая прогулка, как я понимаю.

До Хён бросил на него короткий, оценивающий взгляд, полный благодарности, и зашагал прочь. Он больше не собирался ходить вокруг да около.

Он нашел ее там, где и сказал Ли Чхан. Она стояла спиной к нему на маленьком деревянном мостике, перекинутом через пруд. В руке она сжимала горсть хлебных крошек, машинально бросая их в воду. Золотые и алые карпы толпились у ее ног, их рты жадно хватали воздух. Ее поза была такой же одинокой и отстраненной, как и вчера.

Он подошел почти бесшумно, но она, должно быть, почувствовала его присутствие, потому что ее плечи слегка вздрогнули. Она не обернулась.

Он остановился в шаге от нее, глядя на ее спину, на нежный изгиб шеи под высокой прической. Воздух был свежим и прохладным, пахнущим водой и цветущим жасмином.

— Я чем-то вас обидел, госпожа Ари? — спросил он напрямую, без предисловий. Его голос прозвучал тихо, но четко, нарушая утреннюю тишину.

Ари замерла. Пальцы ее сжали крошки так сильно, что они слиплись в комок. Она знала, что этот разговор неизбежен, но все равно была к нему не готова.

— Нет, — ответила она, глядя на воду, в которой отражалось его лицо. — Все в порядке.

Она сделала паузу, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Глупость, которую она собиралась сказать, была отчаянной попыткой отгородиться, но другого выхода она не видела.

— Просто... леди Хан очень красивая. Вы прекрасно смотритесь вместе, — выпалила она и тут же поняла, как это прозвучало — по-детски ревниво, жалко и прозрачно.

Щеки ее вспыхнули густым алым румянцем, который пополз дальше, окрашивая уши и шею. Она потупилась, желая провалиться сквозь землю.

Ее слова, такие неумелые и лишенные всякого придворного коварства, тронули его сильнее, чем самая искренняя поэма. В них не было расчета, лишь голая, детская боль. И в этот миг До Хён все понял. Внезапное осознание истинной причины ее поведения — не отторжения, а страха потерять его — ударило в него с такой силой, что он на мгновение потерял дар речи.

Вся его собственная ярость и смятение, копившиеся все эти дни, разом ушли, сменившись огромным, всепоглощающим облегчением, от которого перехватило дыхание. Его сердце, сжатое в ледяной комок, вдруг расправилось, заливая грудь таким теплом, что он едва не вздохнул вслух. Она не была равнодушна. Она страдала. И эта боль была посвящена ему.

Уголки его губ непроизвольно дрогнули, и на сей раз сдержать улыбку было невозможно. Она была мягкой, облегченной, полной нежности.

Он медленно, давая ей время отпрянуть, шагнул вперед и взял ее руки в свои. Контраст был разительным. Вспоминая навязчивое, липкое прикосновение леди Хан, которое он терпел из вежливости, это — держать ее холодные, испачканные в крошках пальцы — было исцелением. Ее руки дрожали в его ладонях, и эта дрожь была честнее любых слов. Он чувствовал под своими большими пальцами тонкие, хрупкие косточки и понимал, что готов был бы так стоять вечность, просто чтобы согреть их.

Она вздрогнула, но не отняла их. Ее пальцы были холодными и липкими от хлебных крошек, такими маленькими и хрупкими в его крупных, шершавых ладонях.

— Леди Хан, — произнес он тихо, его большие пальцы нежно провели по ее костяшкам, смывая крошки, — дочь старого друга императора. И настойчивая, как комар в летнюю ночь. Не более того. Она ничего не значит для меня.

В его голосе звучала не только уверенность, но и ласковая, почти смешливая нотка, такая несвойственная ему прежде. Он смотрел на ее опущенную голову, на темные ресницы, лежащие на щеках, и думал о том, как все его прошлые попытки сблизиться с женщинами из его круга казались мертвым ритуалом. Они говорили с ним заученными фразами, смотрели на его титул, а не на него. А эта женщина, стоящая перед ним с комком хлеба в руках, только что выдала свою самую уязвимую ревность, и в этом была такая оглушительная искренность, перед которой меркли все придворные уловки.

Ари замерла, перестала дышать. Его слова, его прикосновение... они разбивали все ее защитные стены в прах.

— Я... — ее голос сорвался на шепот.

Медленно, словно боясь, что видение рассыплется, она подняла на него глаза. И в ее взгляде, влажном и сияющем, он прочитал все. Он увидел не просто облегчение, а полную капитуляцию. Все ее защитные укрепления, все ее «разумные» доводы рухнули в одно мгновение, оставив лишь чистую, незащищенную правду. Это был взгляд женщины, которая больше не могла и не хотела прятаться.

И в глубине ее глаз, сквозь слезы, плясали отблески того самого утра в саду, их споров в библиотеке, тихих сумерек на веранде — всех тех мгновений, из которых и выросло это огромное, пугающее чувство.

— А ты... — он сделал крошечную паузу, и в его глазах вспыхнул такой яркий, такой беззащитный огонь, что у нее снова перехватило дыхание. — Ты значишь для меня гораздо больше. Несравненно больше. И я ни за что не променяю наше с тобой... общение, — он произнес это слово с особой, теплой интонацией, вкладывая в него все их разговоры, молчаливые понимания и смех в душной кухне, — ни на что другое. Ни на какие союзы, ни на какое одобрение двора. Ничего.

Они стояли, держась за руки, на маленьком мостике, а внизу золотые карпы толклись в воде, не понимая, почему их перестали кормить.

Но для Ари и До Хёна в этот миг не существовало ни дворца, ни условностей, ни прошлого, ни будущего. Была только эта хрупкая, выстраданная правда, висящая в воздухе между ними. И было тихое, безудержное счастье от того, что стена, которую она так отчаянно строила, оказалась всего лишь миражом. Вместо стены теперь был мост, крепкий и надежный, выстроенный из его слов и ее доверия.

— Прости меня, — прошептала она, и в этих двух словах был весь ее страх, вся боль и все облегчение.

— Не за что, — так же тихо ответил он, и его пальцы снова легонько сжали ее ладони. Больше не нужно было никаких слов. Рассвет окончательно вступил в свои права, заливая их теплым светом, и в этом свете все казалось возможным. Даже их любовь.