Шли часы, а тревога в груди Ари не утихала, лишь кристаллизовалась в холодную, твердую решимость. Она не могла держать это знание в себе. Риск был слишком велик. Каждый момент промедления мог стать роковым. И хотя страх разоблачения парализовал ее, более сильным оказался страх потерять его — не из-за ссоры, а из-за мрака, который наступил бы, если бы с императором что-то случилось.

Идти к нему было страшнее, чем оставаться наедине с ядом. Ей предстояло не просто сообщить новость. Ей предстояло нанести удар по тому хрупкому мосту доверия, что они только что построили у пруда. «Он спросит, — жалил ее внутренний голос. — Он должен спросить, откуда я знаю. А что я скажу? Что нюх у меня такой? Что духи научили?» Ложь была неизбежна. И эта ложь ляжет между ними черной трещиной. Но мысль о его потере, о той пустоте, в которую он рухнет, была сильнее страха разоблачения. Она выбрала его боль — его будущую боль от потери брата — вместо своей боли от возможной потери его доверия.

Путь к его покоям казался бесконечным. Каждый звук шагов эхом отдавался в пустых переходах. Ей мерещилось, что за каждой колонной притаился наблюдатель, что тени на стенах шевелятся не от ветра. Она прижимала сумку с сосудом к груди так крепко, что края жесткой аптечки впивались в ребра. Внутри этой сумки лежала не просто угроза трону. Там лежала проверка на прочность всего, что было между ними. Если он отвернется, если усомнится, то у нее не останется ничего. Ни защиты, ни оправданий.

Сейчас она несла в своей сумке не просто доказательство заговора — она несла ключ к собственной гибели. Одно неверное слово, один недоверчивый взгляд с его стороны — и все, чем она стала в этом мире, рассыплется в прах. Но мысль о том, что он, не подозревая ни о чем, может потерять брата, а потом погрузиться в пучину мести и скорби, была невыносима. Она не могла держать это знание в себе. Риск был слишком велик.

Ари дождалась сумерек, когда коридоры дворца пустели, а слуги торопились зажечь фонари. Сосуд с завернутыми лепестками она несла не в руках, а в глубокой внутренней сумке своей дорожной аптечки, прижимая его к телу, как самого страшного и самого важного свидетеля. Ее шаги были быстрыми и бесшумными, взгляд скользил по сторонам, выискивая тени, которые могли оказаться не просто тенями.

Подойдя к его кабинету, она на мгновение замерла. За дверью горел свет — он был внутри. Ли Чхан, стоявший обычно на посту, куда-то отлучился, оставив у входа молодого гвардейца. Ари кивнула ему, делая вид, что пришла с очередным докладом о травах, и, не дожидаясь вопросов, толкнула тяжелую дверь.

До Хён сидел за столом, погруженный в чтение свитка. При ее появлении он поднял голову, и в его глазах сразу же вспыхнула радость, быстро сменившаяся настороженностью. Он увидел не ее утреннее смущенное лицо, а бледность, широко раскрытые глаза и тонкую дрожь, которую она не могла скрыть.

Она перевела дух, закрыла за собой дверь и, не произнося ни слова, подошла к столу. Положила сосуд на стол между ними, как ставку в смертельной игре.

Ее взгляд, прикованный к его лицу, был красноречивее любого доклада: «Это не просьба. Это не вопрос. Это — факт. Прими его». Она не просила защиты и не ждала инструкций. Она отдала ему угрозу, всю целиком, очищая от нее свои руки и свою совесть, и теперь ждала, примет ли он этот страшный дар или оттолкнет вместе с ней. В этом молчаливом жесте был весь вопрос их будущего: «Вот что я принесла в твой мир. Вот моя цена и моя правда. Ты все еще хочешь меня в нем?»

Положила и отняла руку, оставив этот жуткий груз лежать между ними на полированной деревянной поверхности. Ее пальцы побелели от напряжения.

— Тихо, — выдохнула она, наклоняясь так близко, что ее губы почти коснулись его уха. Шепот был сдавленным, полным невысказанного ужаса. — Чай... Подарок от чиновника Пака... для Его Величества... он отравлен. Цианид.

Слово «цианид», чуждое и резкое, повисло в воздухе. Она видела, как его зрачки резко расширились, как мускулы на его челюсти напряглись. Но что важнее всего — она не увидела в его глазах ни тени недоверия, ни вопросов «откуда ты знаешь?». Была лишь мгновенная, абсолютная мобилизация всех его сил.

На его лице на долю секунды исказилась не мыслимая прежде гримаса ужаса — не за трон, а за неё, стоящую в эпицентре этого ада, — и тут же была сметена ледяным шквалом долга. В одно мгновение рухнул Принц Ёнпхун, озабоченный личными чувствами, и родился Глава Амгун, холодный и безжалостный механизм по устранению угроз. Это превращение было почти физическим — его лицо стало маской из холодного мрамора, в глазах погасла вся человеческая теплота, осталась лишь расчетливая, хищная ясность. И в этой мгновенной дегуманизации была своя жуткая безопасность. В ней не было места сомнениям в ней, неуместным вопросам или личным чувствам. Она стала для него в этот миг «источником №1». И это было лучше, чем быть «подозреваемой №1».

Его рука легла поверх ее, все еще сжимавшей сосуд, на мгновение передавая ей свое тепло и силу. Потом он резко встал.

— Ли Чхан! — его голос, негромкий, но пронизывающий, разрезал тишину кабинета. Его помощник появился в дверях буквально через несколько секунд, как будто ждал сигнала.

— Здесь, Ваша Светлость.

— Немедленно. Тихий арест чиновника Пак Ки Вона, его ближайших слуг и всех, кто имел хотя бы касательство к доставке и оформлению его сегодняшнего «дара» императору. Изолировать их. Никаких допросов, пока я не отдам приказ. Конфисковать все документы, связанные с этой поставкой.

— Слушаюсь.

— Второе. Гонец к Его Величеству. Немедленно. Передать лично, без свидетелей: «Чай не пить». Понял?

— Понял. — Ли Чхан бросил короткий, оценивающий взгляд на Ари и сосуд, но не проронил ни слова, развернулся и исчез, растворившись в сумерках коридора.

До Хён повернулся к Ари. Она все еще стояла, прижав руки к груди, словно пытаясь сдержать бешеный стук сердца. Ее трясло.

— Садись, — его голос смягчился, став почти отеческим. Он подвел ее к низкой лежанке над каном, где тепло от пола было мягким и успокаивающим. — Сейчас я велю принести чаю.

— Нет! — она вздрогнула, ее глаза полны нового ужаса. — Не надо чая...

Он понял. Отравление было для нее не абстрактной угрозой, а осязаемым кошмаром, испачкавшим сам ритуал.

— Хорошо. Просто горячей воды с медом. И ватное одеяло, — распорядился он слуге, появившемуся на пороге.

Пока слуга хлопотал, До Хён сел рядом с ней, не касаясь, но создавая присутствием защитный барьер. Он взял со стола тонкий свиток.

— Знаешь, сегодня мне попались старые стихи, — заговорил он спокойным, ровным тоном, как если бы они просто вели вечернюю беседу. — Глупые строчки какого-то провинциального чиновника о первом снеге. Он сравнивал снежинки с лепестками сливы. Банально, конечно. Но вот в конце есть строфа... — он развернул свиток и начал читать медленно, нараспев, его голос, обычно такой жесткий, обрел бархатные, успокаивающие обертона.

Ари не слышала смысла. Она ловила ритм, поток звуков, который вытеснял из головы навязчивый запах горького миндаля и образ сморщенных лепестков. Она смотрела на огонь в камине, на его профиль, освещенный пламенем, и чувствовала, как лед внутри понемногу тает, сменяясь изнеможением. Снаружи, в темноте, уже действовали его люди, хватая, изолируя, пресекая. Здесь же, в этом круге света и тепла, он создавал для нее иллюзию, что мир все еще цел, что стихи о снеге имеют значение, что можно просто сидеть и слушать. Это была самая изощренная форма защиты.

Ари не слышала смысла. Она ловила ритм, поток звуков, который вытеснял из головы навязчивый запах горького миндаля и образ сморщенных лепестков. Она смотрела на огонь в камине, на его профиль, освещенный пламенем, и чувствовала, как лед внутри понемногу тает, сменяясь изнеможением.

Принесли кувшин с горячей водой, мед в маленькой фарфоровой чаше и мягкое стеганое одеяло. До Хён собственноручно налил воду в чашку, размешал в ней мед и протянул ей.

— Пей. Маленькими глотками. Это не лекарство, просто чтобы согреться.

Он делал все это с сосредоточенной методичностью опытного полевого командира, оказывающего первую помощь раненому. Он не пытался утешить словами, которых не было. Вместо этого он создал для нее ритуал безопасности: тепло огня, сладкий вкус во рту, тяжесть одеяла на плечах. Каждое его действие было четким и безошибочным, как движения хирурга. Он лечил не душу — с этим бы не справился, — а нервную систему, приводя в порядок сбитый механизм, чтобы он мог снова функционировать. И в этой практической, почти технической заботе было больше настоящего участия, чем в любых сладких речах.

Она взяла чашку дрожащими руками, сделала глоток. Сладость меда и тепло воды потекли внутрь, постепенно прогоняя внутреннюю дрожь.

Он снова взял свиток, перешел к другим стихам — на этот раз о строящейся лодке, о терпении мастера. Он создавал словесную завесу, укрывая ее от только что пережитого ужаса, давая ее разуму время прийти в себя.

Когда она наконец поставила пустую чашку, ее руки дрожали уже меньше. Она посмотрела на него.

— Ты... ты даже не спросил, как я узнала, — прошептала она.

Он отложил свиток и повернулся к ней. В его взгляде не было ни подозрения, ни любопытства. Была лишь глубокая, бездонная уверенность.

— Потому что ты — ты. Если ты сказала, что это яд, значит, это яд. Мне не нужны объяснения, мне нужны факты. И ты мне их предоставила. — Он помолчал. — И мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти. Что тебе пришлось это обнаружить.

В этих словах была не только благодарность, но и безмолвное обещание: «Я не буду копаться в твоих тайнах. Я принимаю тебя и твою помощь такой, какая она есть». Он брал на себя груз ее страха и всю ответственность за последствия.

Где-то в глубине дворца в эту минуту тихо арестовывали человека, чье имя стояло на сопроводительной записке. Император получал лаконичное и страшное предупреждение. Запускался сложный, беззвучный механизм расследования.

А здесь, в тихом кабинете, согреваемом теплом кана, между ними произошло нечто не менее важное, чем раскрытие заговора. Он не просто поверил ее словам. Он принял от нее этот ядовитый груз, не требуя объяснений, тем самым взяв на себя и часть вины, и всю ответственность за последствия.

Он не спросил: «Как ты узнала?» Он спросил (без слов): «Что мне теперь с этим делать?» И этим действием вручил ей не просто доверие, а соучастие. Они стали сообщниками. Не в преступлении, а в его предотвращении. И такой союз, скрепленный смертельной тайной и молчаливым взаимопониманием, был крепче любой клятвы и опаснее любой интриги. С этой ночи они были связаны уже не только чувствами, но и общей, страшной тайной, которую должны были хранить вместе.