Вместе с Реми пришло двое. Первый — явно баронский солдат. Кожаный жилет со вшитыми пластинами, шлем с наносником, нормальный щит, а не сколоченная доска, как у большинства из «искупления». Короткий потёртый меч на бедре.

Рядом с баронским стояла женщина. Ещё не старая крестьянка. Всё в ней выглядело обычным, кроме двух пугающих особенностей: следов пыток и верёвки, связывающей ноги так, чтобы ходить можно было, а бежать — уже нет. Крестьянка стояла, опустив голову. Палачи своё дело знали: женщина была сломлена. «И я могу стать таким же, если Ирвин захочет», — промелькнула невесёлая мысль.

— Это наш проводник, — Реми указал на крестьянку. — Беречь пуще своей жизни и не дать сбежать. Вы идёте передовым дозором и она с вами. Если увидите чужих — сразу бейте насмерть. Это или беглые, или еретики. И они вас жалеть точно не будут.

— Есть, господин Реми, — чётко ответил я, соблюдая формализм на публике.

— Готье пойдёт с вами, — Реми указал на баронского солдата. — Он конвоир проводника. Выход через полчаса.

Реми развернулся и ушёл, даже не сказав надоевшего мне за утро «всё понял?». Но думать об особенностях местной лексики было некогда, нужно было разобраться с новыми людьми.

— Так, Готье. Снаряжение у тебя хорошее, по клеймам вижу, что из баронской оружейной, не личное. Пойдёшь первым.

— Я тебе не подчиняюсь, пёс из «искупления»! — огрызнулся боец.

Я лишь кивнул своим. Лис перетёк наглецу за спину, Бывалый со Шварцем подняли щиты и положили руки на копья. Все произошло тихо и без театра — как на бойне, где решают не слова, а секунды. Баронский рефлекторно сделал шаг назад — и упёрся спиной в нож Лиса.

— Ты уверен, что не подчиняешься? Сержант Ирвин в курсе? Да и в лесу разное случается. Правда, парни? — голос мой был уставшим, почти как у Реми до этого.

Надо отдать Готье должное: соображал он быстро. Или просто был тёртым.

— Извините, господин старпер, ляпнул, не подумав.

— Ну раз разобрались, порядок построения такой: первый — конвоир, за ним — проводник. Потом Шварц, за ним — я, потом Писарь. Бывалый и Лис — замыкающие.

— Теперь с тобой, — я повернулся к проводнице. — Как звать?

— Мари, господин.

— Проблемы с тобой будут, Мари?

— Нет, господин.

— Вот и славно. Тогда строимся и на выход.

Мы шли узкими звериными тропками. Смешанный лес с обеих сторон давил непроглядной стеной, сырой и молчаливой. Через полчаса вышли на подобие дороги: двое могли идти рядом, не цепляясь плечами. Это настораживало. Откуда на территории монстров дороги? Да еще такие: колеи свежие, трава по краям примята. Здесь ходят. Не звери. Люди.

— В сторону гор идём. Нехорошо это, — тихо сказал Лис.

Слова заставили меня напрячься. Да и охотник явно насторожился, вслушиваясь в лес.

Дальше шли молча. Минут десять ничего не происходило. Вдруг я различил короткий металлический стук, будто кольцо на ремне ударило о пряжку. Звук тонул в общем шуме леса, но «Наблюдательность (F)» вытащила его на поверхность и заставила вслушаться именно в него. Не треск ветки и не шорох — металл. Значит, не зверь.

Резко останавливать колонну я не мог — это было равносильно признанию, что мы что-то учуяли. А в кустах уже могли держать натянутую тетиву. Действовать пришлось иначе: я повернулся к Лису. Он поймал взгляд сразу. Я кивнул вправо, в лес, и двумя пальцами показал дугу — обход. Охотник понял и растворился между стволами, словно там был проход, которого остальные не видели.

Конвоир шёл, не оборачиваясь. Женщина споткнулась о корень, Готье резко её дёрнул, чтобы не задерживала. Дорога поворачивала вправо. В таком месте удобно удобно устроить засаду и потом уйти. Слева — густой подлесок, справа — небольшой подъём, и видимость на изгибе почти нулевая.

Конвоир вступил на изгиб. И тишина лопнула.

Тонкий свист.

Стрела прилетела с правого склона, из кустов, где дорога чуть приподнималась. Конвоир дернулся влево, поднял щит, но не успел.

Наконечник пробил плечо Готье, войдя глубоко в мясо. Конвоир заорал. Не как герой, а как живой человек, которого внезапно проткнули. Колени дрогнули, но Готье не упал. Щит съехал вниз, рука повисла, кровь потекла по локтю и закапала на землю.

Женщина взвизгнула — тонко, как порванная струна — и инстинктивно отшатнулась назад. Верёвка натянулась, Мари почти села на землю.

— Щиты поднять! — рявкнул я.

Шварц сработал мгновенно: схватил проводника за плечо, прижал к себе и прикрыл щитом. Конвоир перехватил щит здоровой рукой и поднял. Вовремя. Вторая стрела воткнулась не в Готье, а в дерево щита.

— Шварц, с Мари в конец строя! Бывалый, ко мне. В атаку!

Лучника нужно снять как можно быстрее. Если он останется на позиции, то просто выбьет нас по одному. Я оттолкнул Готье, освобождая дорогу, поднял щит до самых глаз и рванул вперёд. Справа слышал топот Бывалого. Но не успели мы сделать и пары шагов, как из-за поворота выскочили двое. Не наши. Одежда серо-коричневая, грязная, шарфы на лицах. В руках добротные копья и треугольные щиты. Явно не крестьяне.

Враги атаковали с разгона. Оба целились в меня: посчитали слабым. Но системные навыки не подвели. Небольшой разворот и копьё противника проходит в паре сантиметров от головы, а моё входит ему в ногу выше колена. Не в кость, в мясо, но глубоко. Противник хрипит и оседает, его щит уходит вниз.

Дёргаю щитом, сбиваю копьё второго, опасно открываясь. Если лучник выстрелит сейчас — мне конец. Внутри холодно отмечаю: «успеет». Но другого выхода нет. Бывалый развивает мой успех: сбивает копьё первого щитом, шагает вперёд и загоняет наконечник в бок второго сантиметров на сорок.

Впереди щёлкнуло, но выстрела не последовало. Вместо этого сверху раздался короткий хриплый звук, будто кто-то пытался вдохнуть через мокрую тряпку. С пригорка вывалился лучник сцепившийся с Лисом. Охотник не рубился и не «дрался». Он методично работал ножом, вколачивая сталь туда, где она решает. Это выглядело не красиво и не киношно. А как ремесло. Нож Лиса наконец-то нашёл горло противника — и стрелок перестал быть источником опасности.

Двух копейщиков мы с Бывалым добили в три удара: они были сильно ранены и сопротивлялись слабо.

Мой взгляд пробежался по полю боя, отмечая детали. Готье не боец: лицо перекошено болью, без помощи истечёт кровью. До основных сил метров двести: у меня есть пара минут на мародёрку. «Искуплению» добыча не положена; когда подойдут остальные, всё уйдёт в казну барона.

— Писарь, помоги Готье!

Мой щит в плохом состоянии: после паука и искролова так и не отремонтировал. Еще один бой и щит развалится. Сбросил его на труп и взял трофейный, почти новый, даже без царапин. Копьё противника тоже лучше: наконечник узкий, металл качественнее. Поменял и его. Лук кинул Лису.

— Владеть умеешь?

— Получше копья.

— Стрелы и всё нужное сам возьми. И спрячь пока.

Охотник посмотрел обвиняюще, словно говоря: «Не учи грабить и прятать добро». Лис снял тетиву, забрал стрелы и закинул все в заплечный мешок. Движения быстрые, привычные.

Я нашёл два хороших кинжала. Один кинул Готье, который пристально наблюдал за моими действиями.

— Твоё. Случайно нашлось, верно?

— Верно, командир, — улыбнулся он сквозь боль.

— Бывалый, твой щит и копьё без баронского клейма, значит личное?

— Личное.

— Щит замени: твой старый, а у нападавших новые. Копьё глянь сам — если у них лучше, тоже меняй.

У Писаря и Шварца оружие было плохое, но баронское, с клеймами. Так что им придется и дальше с ним ходить — любую подмену заметят сразу и всыпят плетей за присвоение трофеев.

Кинул взгляд назад: время ещё было, можно осмотреть тела подробнее. Но я не успел. Заорал Писарь:

— Искажённые! Исчадия ада!

Ужас на его лице был непритворный. Писарь осенил себя кругом Владыки и отступал, не отрывая взгляда от лица трупа.

Только инфернальной чертовщины мне тут не хватало! Рывком приблизился к трупу, на всякий случай вогнал копьё в основание шеи. Потом внимательно рассмотрел лицо. Шарф слетел и стали видны чешуйки, покрывающие кожу этого человека. Или ящерицы? Или кто он там такой?

— Писарь, не ори. Ну искажённые. И что? — очень спокойно ответил Бывалый. Кинув многозначительный взгляд на моё повторно воткнутое копьё, добавил. — Командир, они почти как люди. И если сдохли — уже не встанут.

— Почти?

— Если неинициированный сожрёт ядро твари, то сам изменится. Станет как монстр, только разум человеческий останется.

— Это не люди! Исчадия ада! — снова завопил Писарь.

— Не обращай внимания на Писаря, — пожал плечами Лис. — Ему в Церкви каждый день вбивали, что искажённые — не люди, а лишь порча, которая притворяется человеком.

— Ясно. Значит, если не Телом Господним инициирован — станешь монстром?

— Нет. Только если ядром монстра. А если человеческим — обычно то же, что и с Телом Господним.

— Хм… И чем же эти… — я ткнул ногой в труп искажённого — отличаются от людей?

Бывалый присел, приподнял шарф, глянул на чешую и заговорил без эмоций, как о погоде.

— У них Система работает как у монстров. Нет интерфейса. Нет навыков или модификаций. Их искра сама тратит ОР на улучшения и сама решает, на что. И почти всегда они выглядят странно: у кого чешуя прочная, у кого когти острые. Но главное — они, как монстры, сами производят ОР. Медленно, но постоянно.

Всё это время Лис осматривал карманы искажённых. Забрал только самое интересное: иглу в футляре, шёлковую нить, шесть бинтов, две склянки зелья «Против гнили (F)». Явно чья-то полевая аптечка. Остальное оставил трофейной команде: чтобы им хватило и для отчётности, и для себя.

— И что искажённые тут делают? — спросил я, не отводя взгляда от чешуи.

— Поселение у них рядом, — тихо сказала Мари. Голос был ровный, но на последнем слове дрогнул. — Торговала я с ними… Поймали меня, на дыбу повесили… Не удержалась — всё рассказала… А у меня сын там. Я и его выдала. Зря вы меня спасли, господин командир…

Женщина закрыла лицо ладонями и расплакалась. Без истерики, глухо и пусто, как плачут люди, которым уже нечего терять.

Я кивнул Шварцу. Тот подошёл, неловко обнял её за плечи, прижал к себе и забормотал:

— Тише… тише… Всё будет… ну, как-нибудь будет.

— Искажённым деваться некуда, — Лис закончил осмотр трупов и присоединился к беседе. — Если церковники поймают — изъятие ядра и на костёр. Вот они и бегут в земли монстров, создают деревеньки. У них и дети обычно искажёнными рождаются. А церковники никого не щадят. Ну, а ещё беглые каторжники к ним примыкают. Да и браконьеры частенько заходят. Поторговать, отдохнуть.

Лис говорил со знанием дела: без осуждения и без сочувствия, как о факте географии. Явно бывал в такой деревеньке. Может, не раз. На этом разговор затих: нас догнали основные силы. Впереди шёл Ирвин.

— Всех перебили? Никто не ушёл? — спросил сержант, даже не глядя на трупы.

— Всех, — ответил Лис. И чуть помедлив, добавил: — Это патруль был. Заметили нас первыми, решили устроить засаду, напасть и уйти к своим. Молодые ещё, горячие — хотели отличиться. Но силы не рассчитали и в результате сами сгинули.

— Хорошо сработали, — похвалил сержант. — В качестве поощрения закрою глаза на часть исчезнувших вещей искажённых. Продолжаем движение. Как выйдете к опушке и увидите частокол — из леса не выходите, ждите остальных. Деревеньку этих отродий будем в кольцо брать.

В голосе Ирвина, как обычно, слышалась тяжёлая простота человека, который привык, что его слова — это не мнение, а реальность.

Я посмотрел на Мари. Она сидела на земле, поджав ноги. По лицу было видно: болит у неё отнюдь не тело. В деревне её сын.

— Что дальше будет, господин командир?.. — спросила женщина с отчаянием в голосе.

— Солдат барон взял достаточно для штурма. Даже с запасом. Но сжигать поселение искажённых ему невыгодно. Поэтому будут переговоры. Потребует дань ядрами, нескольких искажённых, чтобы Церковь задобрить. И оставит деревню в покое. А через полгода всё повторится, — вместо меня ответил Бывалый. Похоже, в таких походах он бывал не раз.

В глазах Мари зажглась надежда. Даже ранние морщины на лице немного разгладились.

— Идти сможешь? — спросил я.

— Да… только верёвки на ногах снимите.

— Хорошо, Мари. Но если попробуешь убежать — догоним и отдадим обратно церковникам.

Слова я говорил уверенно, но на душе было мерзко. Женщина побелела и затряслась: слишком хорошо помнила «гостеприимство» святош. Говорить от страха она не могла, лишь часто-часто закивала.

— Шварц, Мари на тебе. Глаз не спускай.

Готье стоял в стороне, держась за плечо. Стрела всё ещё торчала, повязка, наложенная на рану потемнела от крови, но баронский держался.

— Слушай, Готье, чего ты здесь? Иди к церковникам — пусть рану обработают.

— Нельзя проводника бросать: три шкуры с меня спустят. Так что я с вами.

— Ясно. Держись позади. Толку от тебя всё равно нет. Выдвигаемся.

Я шёл за Шварцем и Мари, осматривая дорогу. По словам проводника, ловушек или «вьетнамских приветов» на дороге не было. Ну или она о них не знала. Или знала, но молчала, потому что её жизнь и жизнь сына могли тянуть в разные стороны. Поэтому я пустил Лиса вперёд с приказом быть внимательным.

* * *

Марш был долгим. Солнце клонилось к закату, в лесу наступили настоящие сумерки, когда идущий впереди охотник замер. Я показал знак «стоять» и быстро выдвинулся к нему.

— Чую печной дым с примесью еды. Поселение близко. Скорее всего — за поворотом. Искажённые любят наблюдателя в таких местах размещать.

Рисковать и играть в спецназ без приказа желания не было. Если провалимся — получим плетей за инициативу. Если выполним идеально — получим плетей за нарушение приказа. Я подошёл к Готье, объяснил ситуацию и отправил доложить.

Баронский вернулся быстро.

— Ирвин приказал тихо обойти, проверить. Если дозорный есть — снять и занять место наблюдателя.

Я повернулся к Лису. Охотник, как обычно, понял все без слов. Достал лук и аккуратно ушёл с дороги, махнув следовать за ним.

— Командир, след в след иди. Иначе нашумишь — по лесу ты ходить не умеешь.

Я кивнул и, напрягая зрение, двинулся за Лисом. Прошли метров пятьдесят, и Лис остановился.

— Дозор есть, — тихо сказал он. — Там.

Сначала я не понял, куда показывает охотник. Потом заметил: чуть в стороне от дороги на сосне находилась примитивная площадка: несколько досок, привязанных верёвками. На площадке кто-то сидел.

Кто-то слишком маленький для взрослого.

— Ребёнок… — вырвалось у меня. Пацан лет одиннадцати. Как один из моих сыновей, там, на Земле.

— Подросток, — поправил Лис, будто это что-то меняло. — Сигнальный рог у него. Увидит нас — поднимет шум. Тогда точно никаких переговоров не будет.

Лис помолчал, оценивая диспозицию, потом добавил:

— Могу снять без шума.

И замер, ожидая приказа.

Я сглотнул. Внутри всё сопротивлялось, но сопротивление было бесполезным. Если ребёнок дунет — баронские не успеют закрыть кольцо, люди из деревни прорвутся. Барон будет в бешенстве. И жертв будет больше. А меня с ребятами, скорее всего, повесят за срыв операции.

— Действуй, — через силу приказал я.

Лис отложил лук, скинул лишнее, оставил только нож.

— Отсюда стрелой не сниму, — пояснил он.

А потом растворился в чаще.

Площадка на сосне устроена так, что подросток видел дорогу и опушку. Сидел боком, опираясь на колено. Короткий рог висел на шее. Дозорный не выглядел как воин. Просто ребёнок, которого взрослые посадили сторожить и сказали: «Если что — дуй».

Лис появился внизу у сосны внезапно — я сначала подумал, что это тень. Он полз по земле, цепляясь за корни, двигался как зверь. Подросток наверху ничего не видел: смотрел в другую сторону, на дорогу, откуда должны были появиться враги. Лис остановился у ствола и замер. Потом начал подниматься.

Подросток вдруг пошевелился. Словно почувствовал что-то. Повернул голову чуть в сторону. Лис был уже почти наверху, оставалось полметра.

Подросток глянул вниз. И увидел. Глаза расширились. Рот открылся. Сейчас выдохнет, не в рог, так просто закричит.

Лис прыгнул. Врезался всем телом, сбил наблюдателя на спину и одним движением прижал руку ко рту. Подросток забился. Ноги заскребли по доскам.

На секунду мне показалось: всё, сейчас Лис его скрутит, заткнёт, утащит вниз. Но подросток оказался не слабым. Он дёрнулся так резко, что Лиса чуть не сбросило. И я увидел почему. У подростка рука была не совсем человеческая: пальцы длиннее, суставы страннее, сила в кисти какая-то «недетская».

Искажённый. Почти человек. Почти.

Подросток вывернулся, зубами попытался ухватить Лиса за ладонь. Но охотник уже вытащил нож и нанёс удар. Потом ещё один. Подросток дёрнулся, замер, попытался вдохнуть: вместо вдоха вышел хрип.

Лис держал его ещё пару секунд, пока искажённый не обмяк. Потом осторожно уложил на доски, чтобы тело не упало. Снял рог и сунул за пояс. Посмотрел вниз — на меня — и кивнул: «Готово».

Я подошёл к сосне и залез в наблюдательное гнездо. Паренёк лежал неподвижно. Я поспешил отвести взгляд и направил его на деревню искажённых.

До поселения метров двести. Сквозь деревья проглядывали заострённые верхушки кольев — частокол. Не крепость, но и не огород. Деревня огорожена с трёх сторон, четвёртой упиралась в гору. Гора поднималась серым зубом, и в её боку темнел провал — вход в пещеру. Виднелись дома, соломенные крыши, дымок из труб, узкие улицы. И — самое плохое — движение. Там жили люди. Не «цели», не «экспа». Люди. Да, немного отличающиеся от нас, но всё же люди.

У колодца мелькнула маленькая фигурка — кто-то из взрослых потянул её за рукав. На дворе старик рубил дрова медленно, будто каждое движение отдавалось болью. Женщина с полотном на руках кричала кому-то через забор. Обычная деревня.

Только у одного мужика на спине кожа странно выпирала под рубахой, словно чешуя. А у ребёнка возле сарая один глаз был молочный, как у слепого.

— Лис, доложи сержанту, что дело сделано, — тихо приказал я, продолжая наблюдать за поселением. Возвращаться к своим не хотелось. Хотелось просто стоять и дышать. Пока не приказали снова быть палачом.

Охотник исчез. Через время я начал замечать баронских: они расползались по сторонам, как вода, беря поселение в окружение. Но схема дала сбой: где-то с другой стороны затрубил рог — значит, наблюдателей было несколько. В деревне люди бросили дела и заторопились кто куда. Ворота начали закрывать.

И тогда на опушку вышел барон со своими лейтенантами. Шёл под белым флагом — уверенно, целенаправленно, словно собирался взять поселение штурмом в одиночку.

Барон остановился в пятидесяти метрах от ворот. Скоро ему навстречу вышла делегация из деревни — все без явных признаков искажения. Тоже под белым флагом.

Обсуждение было бурным: ругались, махали руками. Разговора я не слышал. Но по тому, как деревенские бледнели, понимал: торг идёт не за мешок зерна. В итоге, похоже, договорились — стороны разошлись, а сигнала к штурму не последовало.

Я облегчённо выдохнул: резни, кажется, удастся избежать. Ещё полчаса понаблюдал за деревней и пошёл к своим во временный лагерь.

Мои ребята сидели возле костра, обсуждали первый день рейда.

Писарь, прежде чем взять миску с кашей, тихо прочитал короткую молитву Владыке. Благодарил за то, что все остались живы. Шварц, сидевший рядом, хмыкнул и пробасил:

— Если Владыка и помог, то только потому, что мы сами щиты не опустили.

Писарь улыбнулся уголком рта, но ничего не возразил: он впервые не стал спорить о божественной воле.

Готье, уже с удалённой стрелой и нормально перевязанной раной, тоже был с нами. Мари сидела поодаль от костра, за пределами светового круга. Руки и ноги связаны, сама привязана к вбитому в землю колышку. Похоже, она больше никому не нужна, и её просто скинули на Готье, как на конвоира.

Готье, несмотря на смиренное поведение пленницы, то и дело бросал в сторону Мари злые ухмылки и шипел:

— Сиди тихо, предательская шлюха, а то к парням отведу — они тебя жизни научат.

Мари лишь ниже опускала голову и не отвечая. Мои бойцы отводили взгляды, прекрасно понимая, что ввязываться в конфликт с баронским солдатом сейчас значит нажить лишние проблемы всему отряду. И всё равно это молчание пахло трусостью. В том числе и моей.

Только я зашёл в круг костра и взял миску с кашей, как появился Жан и, подмигнув, сказал:

— Я принёс, что ты просил. Отойдём?

Проблема была в том, что я у Жана ничего не просил. Это означало только одно: он принёс то, что считал нужным. А значит и цену назначит сам.