Наш друг Норрис сказал, что степных куропаток стало не так много, как в предыдущий сезон. Весной на его сенокосных полях гнездилось огромное количество куропаток, и их гнезда и птенцы были уничтожены при поливе. Когда я вышел вскоре после восхода солнца, мне стало интересно, сколько же птиц могло быть в прошлом году, потому что здесь они были повсюду – в стогах сена, на крыше амбара, на деревьях вокруг, и стайка за стайкой носились в воздухе. Большие стаи уток тоже поднялись на крыло, они летали вверх и вниз по течению реки Джудит, а гуси гоготали тут и там со своих гнездилищ на речных отмелях. Это, несомненно, было идеальное место для развлечения с ружьём и собакой.

После раннего завтрака мы поднялись на борт «Хорошего Щита» и продолжили своё путешествие. В миле от дома Норриса мы миновали ранчо на противоположном берегу реки, где для орошения использовалось колесо. Это было огромное сооружение из дерева и стальных прутьев шестидесяти футов в диаметре, вращавшееся под действием силы течения, которое крутило его широкие лопасти. Большие глубокие желоба, или вёдра, набирали воду и выливали ее в длинный желоб, протянувшийся к орошаемой земле. Так поддерживался постоянный поток воды, достаточный для полива очень больших площадей.

Миновав остров Совета, названный так в честь договора 1855 года, мы преодолели пороги и оказались в местности, которую Льюис и Кларк назвали Тёмными холмами, самыми высокими возвышенностями на всем протяжении реки ниже Грейт-Фоллс. Состоят они из коричневой глины и разрушенной пемзы, местами полностью лишены растительности. Некоторые из этих холмов имеют острые вершины, другие – плоские, с кронами сосен и елей. Местами они резко поднимаются над берегом реки, и снова у их подножия – широкие заросли полыни. Вдоль реки нет другого места, где полынь росла бы так пышно, как на этих отмелях. Мы спугнули пару белохвостых оленей, которые паслись на берегу, и они пропали из виду, едва нашли укрытие. Но в любом случае им ничего не грозило, так как у нас все ещё оставалась часть оленя, которого мы убили на ручье Стрелы. Большая его часть попала в кладовую наших друзей на Джудит, и мы были очень рады избавиться от него, потому что тогда у нас появлялся повод добыть ещё одного в ближайшее время.

Самая быстрая часть судоходной Миссури находится в двадцати шести милях к востоку от реки Джудит; течение здесь быстрое, и на этом протяжении тринадцать порогов. Мы нашли четко очерченные протоки с глубокой водой через пороги Берёзовый, Холмса, Маккиверса, Галлатина, Медвежий и Маленького Пса, а затем приблизились к порогам Дофин, о которых я беспокоился с тех пор, как мы отплыли от форта Бентон. Много лет назад правительственные инженеры проложили в этом месте длинную дамбу от южного берега к этому месту, направив всю воду в один узкий и глубокий канал. Но лёд разрушал её сезон за сезоном, и теперь, глядя на неё, я мог видеть только полоску белой пены на том месте, где она когда-то стояла. Рёв воды был угрюмым и угрожающим. На равнине неподалеку какие-то мужчины строили хижину, и я подошел к ним на вёслах.

– Вы строите овцеводческое ранчо? – спросил я.

– Ни за что! – ответил один из них. – У нас небольшое стадо коров; овцеводы прогнали нас оттуда, где мы были, на железную дорогу, и мы нашли здесь хорошее пастбище. У первого же, так его растак, овцевода, который появится в этих краях со своими отарами, ружьё должно быть заряженным, потому что мы обязательно будем сражаться.

Я им посочувствовал. Овцеводы, без сомнения, «режут золотого гуся» – речь о прекрасных пастбищах, которые они быстро уничтожают. И что тогда будут делать наши дети? У них нет большого Запада, который они могли бы исследовать и использовать.

Скотоводы были очень общительными. Они указали на вырытый ими подвал глубиной около пяти футов и сказали, что на дне его их лопаты наткнулись на остатки костра, несколько гильз 44-го калибра и несколько человеческих костей. Такие патроны не использовались в этой местности до 1866 года, так что за тридцать пять лет или даже меньше наносы с холмов нанесли в долину пять футов грунта. Как бы мне хотелось узнать о трагедии, которая здесь произошла. Скорее всего, кости принадлежали каким-то белым, застигнутым врасплох и убитых индейцами.

По словам скотоводов, дичи, особенно белохвостых оленей, было тут довольно много. За день до этого один из них видел в горах два больших стада горных баранов.

– Но, – продолжил он, лукаво подмигнув, – конечно, я не стрелял в них, поскольку в любое время года закон об охоте запрещал мне охотиться на них.

Я спросил о порогах, и мне сообщили, что в главном русле полно валунов, о которые в тот сезон разбились две лодки. Это не внушало оптимизма, поэтому я решил обследовать проход, который видел в дамбе у южного берега. Перейдя реку, я надел болотные сапоги и, взяв в руки посох, отважился шаг за шагом приблизиться к центру прохода, обнаружив, что в самом мелком месте его глубина составляет восемнадцать дюймов. Ниже ущелья эта часть ручья значительно сужалась, и хотя он был слишком быстрым, чтобы его можно было пересечь пешком, он, судя по всему, был достаточно глубоким, поэтому я вернулся к лодке и решил попробовать. Мы тронулись медленно, со скоростью, которой было достаточно, чтобы можно было управлять судном. Сах-не-то была напугана и сбита с толку бурлящей, пенящейся, ревущей водой слева, поэтому я велел ей отпустить румпель и работать веслами. Мы проскользили по мелководью и через щель без единого толчка или царапины, а затем вошли в узкий канал; здесь я не мог коснуться дна вёслами и был уверен, что решил проблему страшных порогов.

Так оно и было, потому что через минуту или две мы благополучно вышли на главную струю канала в нижней их части.

Мне не удалось много узнать о «старике» Дофине, в честь которого были названы эти пороги. Он был французским креолом, родившимся в Сент-Чарльзе, штат Миссури, и долгое время был сотрудником Американской Меховой компании. В 1857 году он уволился со службы и стал фрименом, или вольным охотником. Служащих называли «людьми компании». Зимой 1857-1858 годов Дофин устроил свою штаб-квартиру в устье Молочной реки, пройдя некоторое расстояние вверх по течению и вдоль Миссури. Когда наступила весна, он сделал четыре больших, длинных долблёнки, связал их вместе, а затем, уложив на них свои бобровые шкуры, поплыл по течению до Сент-Луиса, преодолев тысячу девятьсот пятьдесят миль по руслу реки. Как же много, должно быть, было у него плоских хвостов.

Ниже этих порогов холмы ниже, долина шире, сосновые рощи на склонах встречаются чаще. Пятью милями ниже мы миновали каменную трубу – единственное, что осталось от некогда уютной хижины лесоруба. Я вспомнил, как однажды укрылся в ней, когда поднимался по льду вверх по реке. Было очень холодно, надвигалась ночь, лошади устали, и мы искали укромное место для лагеря, когда увидели хижину. Дома никого не было, но веревка с задвижкой болталась снаружи, и мы заняли её, распрягли лошадей и привязали их к изгороди. Мой спутник-полукровка развел в большом камине ревущий огонь, и мы быстро поджарили мясо и вскипятили кофе.

После этого я много-много раз вспоминал об уникальном кресле, стоявшем перед камином. Каркас был сделан из больших сосновых жердей, на которые была натянута свежая бизонья шкура, темная и блестящая, покрытая густым мехом; голова, где шерсть была самой длинной и густой, образовывала сиденье, а остальная часть – длинную покатую спинку. Используемая изо дня в день, по мере высыхания шкура съеживалась и прогибалась, пока, наконец, не затвердела, повторяя все изгибы тела. Это было самое удобное кресло, в котором я когда-либо сидел, и я решил сделать себе такое же, как только вернусь на нашу факторию. Но что-то всегда мне мешало, а в конце концов бизоны были истреблены, так что необходимого сырья больше не было.

К тому времени мы приблизились к порогам Одинокой Сосны; к тому времени, как мы добрались до них, по долине пронесся свирепый, горячий, порывистый ветер и так взбаламутил воду, что я не мог разглядеть фарватер. Однако, судя по расположению берега, мы решили, что глубокая вода находится рядом с северной стороной, и рискнули, пройти по ней, не коснувшись дна. Затем мы увидели утёс Замок – голый, высокий мыс из белого песчаника на южном берегу реки. На его краю – всевозможные фантастические скульптуры из мягкого камня, созданные Матерью-природой и Отцом-временем, башенки, откосы и бастионы, увенчанные обычными участками из тёмного твёрдого камня. Утес получил удачное название. Напротив него находятся пороги утеса Замка, а чуть ниже – Сорочьи пороги, через которые русло выходит к северному берегу. Мы прошли через них на хорошей глубине, затем через безымянный участок быстрой воды и, наконец, подошли к началу последнего из них – Птичьих порогов. Прямо над ними, с южной стороны, растет прекрасная роща хлопковых деревьев, и поскольку дул неприятный сильный ветер, время от времени приносивший с собой заряды дождя, мы решили разбить лагерь под их укрытием.

Мы привязали лодку и, прокопав киркой тропу на вершину берега, отправились искать свободное место среди ив и кустарника для палатки. Менее чем в двадцати ярдах от берега пять белохвостых оленей выскочили из укрытия и побежали к холмам, а по пути им попались еще четыре, которые побежали вверх по долине. В лесу не было ни одного поросшего травой места, и, подойдя к его внешнему краю, мы увидели нечто, заставившее нас задуматься о том, что нам все-таки не хотелось бы разбивать там лагерь. В центре широкой равнины, прямо над нами, стояла заброшенная хижина лесоруба, без окон и дверей, а перед ней стояли двое мужчин и наблюдали за оленем, который забежал в ту сторону. Затем они повернулись и долго и внимательно смотрели в нашу сторону. В подзорную трубу я разглядел, что их лица заросли бородами, и что у каждого из них, помимо ружей, на поясе висело по два револьвера.

Перед отъездом из Форт-Бентона я слышал, о некоем головорез по имени Ларсон, который сбежал от канадской конной полиции и властей Монтаны и скрывается где-то на реке. На Джудит утверждали, что его видели неподалеку от Коровьего острова. Кроме того, предполагалось, что банда Кида Карри, убийцы и грабители, орудовавшие на железной дороге Грейт Нортерн, всё ещё скрываются где-то в этих бесплодных землях.

Сейчас Сах-не-то ничего не знала об этом, так как она не понимала английского, и я счел за лучшее ничего об этом не говорить; но как только она увидела мужчин возле заброшенной хижины, их лошадей, привязанных неподалеку, у нее возникли подозрения.

– Несомненно, – сказала она, – у этих людей недоброе сердце; лучше поплыли дальше.

И мы поплыли. Они увидели нас и поспешили к своим лошадям; мы бросились к лодке, переплыли на северную сторону, где был фарватер, и помчались вниз по течению через пороги. Прямо под ними, на повороте, крутые склоны и высокий обрыв исключали всякую возможность того, что они могли бы последовать за нами верхом, если бы даже захотели, но больше мы их не видели. Вероятно, они были сильно напуганы. Я поднял часть паруса, и мы пролетели около четырех миль, подгоняемые сильным ветром, и, наконец, приземлились на ночь на Осетровом острове. Его широкий, песчаный берег был усеян следами, свежими и старыми, как белохвостых, так и чернохвостых оленей, и когда мы пришли, чтобы поставить палатку под прикрытием нескольких хлопковых деревьев, то повсюду в высокой траве обнаружили их следы и лежбища. Пока разгружали лодку, мимо нас проплыли двое мужчин на длинной узкой барже. Они подняли огромный квадратный парус, и судно шло со скоростью парового катера, поднимая носом волну пенящейся воды. В ответ на мое приветствие они крикнули, что плывут из форта Бентон и должны добраться до Сент-Луиса или разорятся. Они, несомненно, застряли во льду где-то в Дакотах.

Рядом со следами оленей мы заметили множество волчьих следов вдоль берега острова, и вскоре после наступления темноты, когда мы сели ужинать, группа этих животных спела нам серенаду с близлежащих холмов. Ветер стих, и их протяжные и печальные завывания наполнили тихую долину вибрирующими звуками. Это было приятно слышать, и у нас обоих возникло много воспоминаний о днях, проведенных вдоль реки и на прилегающих равнинах.

Сах-не-то потеряла ориентировку во время наших блужданий по темным холмам. Я объяснил, что мы были недалеко от устья Коровьего ручья, Среднего ручья её народа, названного так потому, что он протекает через центр ущелья между горами Медвежьей Лапы и Волчьими (Малые Скалистые), по пути на юг, к Миссури.

Упоминание об этом ручье напомнило ей о многих событиях её детства, проведённых в этой местности. Она рассказала об огромных стадах бизонов, которые когда-то паслись на близлежащих равнинах; о бесчисленных стадах вапити, оленей и антилоп у подножия гор и в долинах.

– Сколько лет назад это было, – спросила она, – когда Большеухий Белый (старый торговец по имени Апхэм) путешествовал с нами и снабжал лагерь патронами, табаком и сахаром?

Я немного подумал и ответил, что ровно двадцать четыре.

– В ту зиму, – сказала она, – мы потеряли моего двоюродного брата Мокасина из Ласки, храбрейшего, добрейшего, самого великодушного из людей. Мы долго стояли лагерем в южной части гор Медвежьей Лапы, и ежедневная охота в конце концов разогнала дичь. И вот однажды утром мой двоюродный брат объявил, что пойдет на восток, к Волчьим горам, чтобы поохотиться там несколько дней. Некоторые присоединились к нему вместе с жёнами, взяв несколько вигвамов и много вьючных лошадей, чтобы привезти мясо и шкуры. На следующий день после полудня они нашли бизонов, несколько стад, и расположились лагерем у небольшого ручья, сбегающего с гор. Несколько дней они им сопутствовал успех: охотники убивали жирных коров быстрее, чем женщины успевали с ними управляться.

Однажды вечером Мокасин из Ласки стоял перед вигвамом; солнце садилось, и перед самым заходом казалось, что оно раскололось на тысячу частей, посылая во все стороны вспышки ярких лучей.

– Это знак, – сказал он вслух, – что завтра я встречу свою смерть. Где-то на равнине, каким-то образом, я не знаю каким, но мое тело остынет до того, как солнце снова зайдёт.

Его тетя, которая была занята приготовлением ужина, услышала его слова, вышла и отругала его:

– Немедленно иди и садись, – сказала она. – Ты не имеешь права так думать; ты нездоров. Этой же ночью я приготовлю немного воды из моих трав, и ты выпьешь её.

– Мне это не нужно, – ответил он. – Я не болен. Не обращай внимания на мои слова. Я не знаю, почему я это сказал, и все же, несомненно, это признак приближающейся смерти.

– Верно, – сказала его тётя, – это знак, но почему для тебя он значит больше, чем для любого из нас, находящихся здесь, или для кого-то ещё в главном лагере? А теперь заходи и поешь.

Ранним утром следующего дня охотники снова отправились в путь и проехали немного на восток, прежде чем увидели стадо бизонов. Тогда они разделились, чтобы окружить его; Мокасин из Ласки медленно ехал впереди со своим дядей, Большим Пером, чтобы дать остальным время обойти его. Внезапно из-за холма перед ними выскочили четверо ассинибойнов и побежали к оврагу. У моего двоюродного брата была быстрая лошадь, самая резвая из всех табунов нашего народа, и он в мгновение ока настиг их. Дважды он выстрелил, и каждый раз один из врагов падал замертво. Двое других разделились, и он бросился на одного из них, не обращая внимания на пули, которые свистели рядом с ним. Внезапно ассинибойн прекратил стрелять – очевидно, все патроны у него закончились, и, отказавшись стрелять, Мокасин из Ласки поднял ружьё, как дубинку, чтобы размозжить голову врагу. Увы! В этот самый момент раздался выстрел. Ассинибойн выхватил старый пистолет, и пуля прошла навылет. В следующее мгновение он был сбит с ног ударом моего кузена, и его тень присоединилась к своим товарищам, которые шли по их унылому следу.

Большое Перо подбежал вместе с остальными.

– Я ранен, – сказал воин, – помогите мне добраться до лагеря.

Большое Перо встал сзади и поддержал его, и маленький отряд направился к лагерю. Некоторые хотели преследовать и убить оставшегося ассинибойна, но раненый запретил.

– Пусть он вернётся к своему народу, – сказал он, – и скажет им, что пиеганы убили его товарищей.

Они очень медленно приближались к лагерю, и на сердце у них было тяжело. Раненый становился всё слабее и слабее; кровь сочилась из его губ; он раскачивался взад и вперед в сильных руках своего дяди. Они добрались до глубокой ложбины и укрылись от ветра.

– Помогите мне лечь, – сказал он, – я умираю.

Они осторожно уложили его, расстелив свои одежды и одеяла, и он сказал своему дяде:

– Пожалей и позаботься о моей семье, – и испустил последний вздох. Его слова сбылись; знамение предсказало его смерть.

Я хорошо помню возвращение охотничьего отряда. Они приехали верхом, медленно и молча они поднимались по склону, а мы все стояли у своих вигвамов, вместо того чтобы бежать им навстречу, потому что чувствовали, что они принесли печальные вести. Мы увидели, что их лица были выкрашены в черный цвет, а волосы распущены и развевались на ветру. Вскоре по лагерю разнеслась весть: «Мокасин из Ласки мертв, но, прежде чем пасть, он убил трех ассинибойнов». Женщины причитали, воины выкрикивали его имя, восхваляя, и долго, очень долго весь лагерь пребывал в трауре. Они привезли его тело, и в тот же день мы похоронили его, завернув в дорогие одежды и привязал его на платформе в его одиноком жилище, положив всё его оружие рядом с ним. А неподалеку были застрелены три его любимые лошади, чтобы их тени могли сопровождать его на его одинокой дороге к Песчаным Холмам. Как только это было сделано, мы свернули лагерь и двинулись на юго-восток, к Среднему ручью. Но люди горевали; они не могли забыть о его безвременной кончине. Всю ту долгую зиму в лагере больше не пели и не танцевали[3].