Поставив палатку и устроив лагерь, я вскинул ружьё на плечо и двинулся вверх по долине. Ручей был окаймлён тонкой каймой из хлопковых деревьев и ив, и некоторое время я бродил по его берегу в поисках признаков дичи. В русле ручья то тут, то там стояли лужи воды. Владельцы ранчо в бассейне реки Джудит уже давно отвели ручей Стрелы для орошения своих земель, и он больше не является полноводным, за исключением периода июньских дождей. В каждом из бочагов, к которым я подходил, было полно уток, крякв, белоголовок и чирков. Из кустов шиповника куропатки-самцы постоянно взлетали передо мной и снова садились, пролетев двести-триста ярдов. И вдруг из небольшой рощицы тополей выскочил одинокий белохвостый олень и помчался к холмам быстро, как только мог.

Я выстрелил в него дважды и уже собирался нажать на курок в третий раз, когда он сделал последний прыжок и замертво упал на дно оврага. Я не перерезал ему горло, так как по расположению пулевого отверстия понял, что у него было внутреннее кровотечение, и, вскрыв его, обнаружил, что я был прав. Сах-не-то услышала мои выстрелы и присоединилась ко мне; она была очень рада моему успеху. Я отрубил оленю голову, сначала отделив язык, а затем, взвалив тушу на плечи, мы вернулись в лагерь.

Это был небольшой олень, всего трехлетний, но он оказался очень тяжелым, и мне пришлось часто отдыхать, прежде чем мы добрались до палатки. Перед ней было подходящее дерево, и, просунув палку между ногами оленя, я поднял его на ближайшую ветку, подальше от земли.

Охотник никогда не почувствует себя в своей тарелке, пока не повесит кусок мяса в лагере. Здесь могут в изобилии водиться утки, куры и гуси, но чувство абсолютного удовлетворения никогда не наступит, пока олень или лось, баран или антилопа не закачаются на ветру на ближайшей ветке. Так, по крайней мере, мне казалось, и Сах- не-то тоже; у нас была «настоящая еда», ни-тап-и-вак-син, о которой она так мечтала. И тогда я почувствовал некоторую гордость от того, что убил оленя; за девятнадцать лет я ни разу не стрелял в бегущее животное, и все же уложил его двумя выстрелами. Возможно, своим успехом я был обязан прицелу Лаймана. Я никогда раньше ими не пользовался, но впоследствии опыт подсказывает мне, что промахнуться с ними почти так же трудно, как и попасть в цель.

Ужин был окончен, посуда вымыта, за плитой сложено много сухих дров. Сах-не-то зажгла фонарь и возобновила работу над парой мокасин, которые она вышивала узором в виде виноградной лозы из разноцветного бисера.

– Скажи мне, – спросил я, – почему этот ручей называется Ап-си-сак-та, ручей Стрелы?

– Это название было дано ему давным-давно, – ответила она, – древними из-за странной, очень странной вещи, которая там произошла. Давным-давно жила-была прекрасная молодая девушка по имени Ах-ве-Кас, Антилопа, дочь вождя. Она была столь же добра, сколь и красива, и очень трудолюбива. Ни у кого не было более белой дубленой кожи и более мягких кож, чем у неё. Неудивительно, что все молодые люди были её рабами и мечтали взять ее в жены. Но всем им она отвечала «нет» и оставалась со своими родителями, делая всё, что было в её силах, для их благополучия и счастья. Один за другим знатные люди, богатые мужчины из лагеря, делали предложения её родителям, они предлагали лошадей и другие богатства, но родители всегда спрашивали её, согласна ли она, а когда она отвечала «нет», то они не настаивали. Так девочка росла, год от года становясь всё красивее, и достигла зрелости. Говорят, что ее волосы, когда они не были заплетены, почти касались земли; что ее большие, ласковые глаза были как у олененка, глубокие и ясные, с выражением, которое я не могу точно описать, заставляли сердце мужчины бешено биться в груди. Она была высокой и стройной, но с округлой и грациозной фигурой. Она могла бегать, как олень, и плавать как выдра.

Однажды весной люди остановились на некоторое время лагерем где-то на этом ручье. Однажды из стойбища черноногих, расположенного далеко на севере, приехал молодой человек навестить своих родственников-пиеганов, и в тот же вечер отец Ах-ве-кас пригласил его прийти к нему в вигвам на пир. Молодая женщина поставила перед ним еду, взглянула ему в лицо и поспешно вернулась на свое место. Он лишь мельком взглянул в её прекрасные глаза и был так потрясён, что не мог есть. По этому взгляду оба поняли, что созданы друг для друга. После этого юный черноногий каждый день приходил в её вигвам и подолгу беседовал с ее отцом о северной стране, о деяниях его народа, об их войнах, охоте и приключениях. Но он никогда не заговаривал с ней, а она с ним; но если они смотрели друг на друга робко, стыдливо – как влюбленные, то что же в этом плохого?

Наконец, однажды молодой человек сообщил вождю, что завтра он вернётся к своему народу, «но, – продолжил он, – я скоро вернусь, ведя перед собой много лошадей».

Когда он выходил из вигвама, его рука каким-то образом встретилась с рукой девушки, и он легонько сжал ее; она, в свою очередь, сжала его руку, а затем прикрыла голову накидкой, стыдясь своей смелости.

– Интересно, – размышлял старик, – что он имел в виду, говоря, что скоро вернется, ведя перед собой много лошадей?

Ах-ве-кас была уверена, что она это знает, но ничего не ответила.

Самым настойчивым из всех ее поклонников был Черный Бизон, человек бешеного нрава и великий воин. Он был высок, широкоплеч, крупного сложения, обладал огромной силой и был столь же некрасив, сколь и силен.

Благодаря своим успехам на войне он стал очень богатым; ни у кого не было больше лошадей, ни у кого не было столько оружия, красивой одежды, шкур и мехов, чем у него. У него уже было две жены, которых он заставлял постоянно работать и которых жестоко избивал, когда что-то шло не так. И теперь он хотел, чтобы Ах-ве-кас стала его третьей женой. Почти ежедневно он посылал весточку ее отцу, предлагая за неё то одно, то другое, пока, наконец, посыльный не принес такое сообщение: «Так говорит Чёрный Бизон: возьми весь мой табун и что пожелаешь из остального моего имущества, и отдай мне взамен свою дочь».

Но, как и прежде, последовал ответ: – Нет, она тебе отказала».

Тогда Черный Бизон разозлился, избил своих жён и, обезумев, бросился вон из своего вигвама, сам не зная куда. Проходя по тропинке к реке, он встретил Ах-ве-кас и поднял руку, чтобы ударить её, и его лицо исказилось от ярости. Потом он передумал и крикнул:

– Итак, ты отказываешь мне; знай же, что ты всё равно станешь моей женой или умрешь.

Всего через несколько дней после этого молодой черноногий вернулся, гоня перед собой, как и обещал, табун прекрасных лошадей, рыжих и белых, жёлтых и белых, чёрных и белых; всё это были пегие лошади. И его родственники взяли лошадей и привязали их около вигвама отца Ах-ве-кас и передали ему послание молодого человека.

– Что ты теперь скажешь? – спросил старик свою дочь. – Что ты скажешь об этом новом поклоннике?

Сгорая от стыда, низко склонив голову, она сжала его морщинистую руку и прошептала:

– Можешь оставить лошадей себе.

Итак, они поженились. Когда Черный Бизон услышал эту новость, он проклял их и своих немилосердных богов и поклялся отомстить. День или два спустя Ах-ве-кас пошла к реке за водой, и когда она наклонилась к берегу, Черный Бизон бросился на неё, повалил на землю и занес нож, чтобы вонзить ей в бок. Но как раз в тот момент, когда он наносил удар, нож выпал из его руки, и он со стоном, дрожа, упал на её бесчувственное тело; в спину ему вонзилась стрела. И так он умер.

Девушка, очнувшись от обморока, долго и громко кричала, и люди прибежали ей на помощь. Они оттащили мертвого мужчину и, заметив стрелу, торчащую у него из спины, вытащили ее. Никто раньше не видел ничего подобного; отполированное древко было черным и тяжелым, наконечник был длинный и широкий и сделан из какого-то белого вещества, не из кости и не из камня, но больше всего походил на кость; перья, жёсткие и хорошо привязанные, принадлежали какой-то неизвестной птице и переливались всеми цветами радуги. Воины долго и с любопытством смотрели на неё, пока она переходила из рук в руки, а затем решили поискать того, кому она принадлежала и кто застрелил его. Но Мик-сик-ум, мудрейший из знахарей, остановил их.

– Не ищите, – воскликнул он, – это будет бесполезно; обладатель этой стрелы невидим для глаз смертных. Этот человек лежит мертвый, жертва собственного дурного сердца и страсти. Это суд богов. Пусть его женщины немедленно похоронят его и уберут с глаз долой.

– И так, – заключила Сах-не-то, – этот ручей получил своё название.

– А стрела? – спросил я. – Откуда она взялась? Кто её выпустил?

– Какой же ты глупый, – ответила она. – За её доброту и добродетельность Солнце благоволило к Ах-ве-кас. В трудную минуту оно помогло ей. Оно, конечно же, выпустило эту стрелу. Мик-сик-ум, знахарь, понял это, как только увидел, ибо был сведущ в тайнах своего ремесла.

– Ну, как бы то ни было, Са-не-то, – сказал я, – это хорошая история, и мы расскажем её, не подвергая сомнению её правдивость. Подложи в печь еще одну ветку, потому что ночью будет прохладно.

Я выпустил дым и, помолчав немного, продолжил:

– Но, скажи, Са-не-то, тебе не кажется, что это молодой черноногий мог выпустить ту стрелу? Она была сделана из странного материала, но, возможно, он получил её от какого-нибудь далекого северного племени, о котором пиеганы никогда не слышали.

– Нет

– Почему?

– Потому что.

Мне больше нечего было сказать, и я молча курил. Когда женщина говорит «потому что», мужчине возразить нечего.

Как-то так получилось, что на следующее утро мы немного опоздали с погрузкой и продолжением нашего путешествия. Однако я не пожалел об этом, так как хотел осмотреть место в миле или двух дальше по течению реки, где Льюис и Кларк нашли останки ста двадцати шести бизоньих голов, которых индейцы заманили на крутой обрыв[2]. Из-за этой находки они назвали ручей Стрелы рекой Бойни. Но название не прижилось; путешественники, которые последовали за ними, Джозеф Кипп и другие, узнав индейское название реки, продолжали называть ее так, как называли они – ручей Стрелы или река Стрелы.

Нам не составило труда найти место «бойни». Длинный ровный, но узкий горный хребет тянется на юг от края долины до кромки воды, где резко завершается обрывом высотой более ста футов. Во времена Льюиса и Кларка между ним и рекой был довольно большой участок берега, но год от года русло смещалось все дальше и дальше к северу, и течение смыло не только берег, но и часть утеса. Высадившись прямо под обрывом, я вскарабкался на его вершину, ожидая увидеть ряды каменных нагромождений, которые обычно обозначают одно из таких мест, «бизоньи загоны», как называли их старые путешественники. Там ничего такого не было; если бы у меня было время вернуться к тому месту, где гребень заканчивался, я бы, выйдя на край долины, возможно, обнаружил бы их, расположившихся на равнине в форме буквы V. Однако мое восхождение не прошло даром, поскольку на обратном пути к лодке я нашел обсидиановый наконечник стрелы. Он был очень маленький и тонкий и в точности походил на те, что находят в старом «загоне для бизонов» на реке Двух Талисманов, у подножия Скалистых гор.

От ручья Стрелы река течет почти строго на восток на протяжении пяти миль. С южной стороны от берега круто поднимаются холмы, а с северной – три небольшие поросшие полынью поляны. По обеим сторонам оврагов растут редкие сосны. Посмотрев на восток, мы увидели вдалеке обрывы реки Джудит, тёмные от густых зарослей сосен и елей.

В назначенное время, повернув за излучину на север, мы увидели широкий проход в северной части долины, равнину длиной в четыре или пять миль, через которую в реку впадает ручей Шалфейный. Здесь мы оказались на пороге Утопленника. Это зловещее название, но на самом деле это самые безопасные пороги на реке. Русло здесь очень узкое, с обеих сторон его окружают холмы, а вода течет стремительно, хотя глубина там большая. Оба берега усеяны огромными валунами, и, судя по обилию бурунов и водоворотов, на дне их тоже должно быть много.

Мы преодолевали длинные волны слишком быстро, чтобы приходилось работать гребцу, который был рад немного отдохнуть, но надо признаться, что тот, кто был на руле, вздохнул с облегчением, когда мы наконец скользнули в спокойную воду. В миле от порогов мы миновали справа голый гребень, и перед нами открылись широкие, вытянутые берега реки Джудит, напротив берегов Шалфейного ручья. Мне сказали, что в той долине есть какая-то могила, и отметить её, если нужно.

Ниже гребня, на западном краю первого оврага, в двухстах ярдах от реки, находилось то самое место. Мы высадились в устье оврага и долго и внимательно искали деревянный крест, которым оно было отмечено, но не смогли найти даже поросшего травой холмика. Время и постоянный поток воды с холмов стерли все её следы. Итак, все следы последнего пристанища Натаниэля Крэбтри, одного из самых храбрых и беспечных людей, исчезли. Именно здесь он встретил свою судьбу. Он и Джордж Крофт долгое время были партнерами – вместе рубили лес, ставили капканы, охотились и торговали.

– В 1865 году, – рассказывал мне Джордж как раз перед тем, как я отправился в эту поездку, – у нас на Угольных Берегах был склад дров. Зимой и летом бизоны всегда были видны из нашей хижины, но просто для разнообразия и чтобы развлечься мы время от времени отправлялись в горы Медвежьей Лапы и добывали таи целую телегу вапити, оленей, баранов, антилоп и медведей – жир последних мы использовали вместо свиного сала. Индейцы в те дни постоянно кружили вокруг в поисках скальпа белого человека и его лошадей, и никто не знал, когда на него нападет военный отряд. Поэтому во время этих охот, после ужина, мы обычно отходили на некоторое расстояние от костра и укладывались на ночь в тёмном уголке леса или в зарослях кустарника. В таких случаях я всегда спрашивал Нэта, куда он дел своё ружьё, и в девяти случаях из десяти он отвечал: «О, я не знаю, она лежит где-то там, у костра».

Ну, я читал ему нотации о его беспечности, но он всегда смеялся и заявлял, что опасности нет, и мне обычно приходилось заставлять его иметь оружие всегда заряженным и держать под рукой. Он был таким хорошим другом и товарищем, о каком только может мечтать мужчина – честным, храбрым, добродушным, неутомимым работником. Но он был беспечен; многие добродушные, покладистые люди обычно беспечны.

Осенью 67-го мы спустились к устью реки Джудит и начали заготавливать там дрова для пароходов, нарубив и продав все, что было поблизости от Угольных Берегов. Мы построили приличных размеров хижину на равнине примерно в двух милях к западу от впадения ручья в Миссури. Лагерь Кук – временный пост из трех или четырех рот конной пехоты, располагался на берегу этого ручья, примерно в четырех милях от нас, так что мы чувствовали себя в полной безопасности от набегов индейцев. Тем не менее, они иногда беспокоили нас, и солдаты тоже. Однажды ночью охранник увидел, как кто-то, кого он принял за индейца, подкрался к укрытым брезентом припасам, за которыми наблюдал, и несколько раз крикнул «Стой!». Но индеец не остановился, и когда он подошел достаточно близко, он прицелился из своего старого ружья и нанёс солдату смертельную рану. Конечно, тогда весь лагерь выбежал, и как вы думаете, что сделали офицеры? Они приказали своим людям зажечь много фонарей и обыскать лес и заросли в поисках индейцев! Все они там были зелёными, как офицеры, так и рядовые.

У нас на службе было шесть человек, которые рубили сосны в ущельях и на холмах, но один из них всегда был настороже, ожидая появления какого-нибудь подкрадывающегося военного отряда, пока остальные работали. Мы с Нэтом таскали дрова к реке на трех бычьих упряжках.

Лошадей у нас не было, и утром мы по очереди ходили за скотом. 5 апреля 68-го, я хорошо помню дату, была очередь Нэта. Я встал ещё до рассвета, чтобы приготовить завтрак, и вскоре после этого он отправился, как обычно, оставив своё ружьё. Я без своего из хижины никогда не выходил.

Ну, вот, рассвело, и на рассвете мы позавтракали, но Нат не вернулся. Мужчины вскинули на плечи топоры и ружья и едва приступили к своей работе, как мы увидели табун армейских лошадей, примерно в четыреста или пятьсот голов, который поднимался по длинному пологому холму на западной стороне долины Джудит. А за ними, улюлюкая, вопя и нахлестывая лошадей, скакало множество индейцев, подгоняя их. Я сразу почувствовал, что с Натом что-то случилось, и мы отправился на его поиски. Пройдя с полмили по равнине, я увидел быков и свернул к ним, а когда приблизился к оврагу, в котором они паслись, то увидел, как мой напарник поднялся из зарослей полыни, сделал несколько неуверенных шагов по направлению к хижине и затем упал. Я поспешил туда, где он скрылся, и нашел его лежащим лицом вниз в кустах, с тремя стрелами, торчащими у него из спины. Он потерял сознание. Я позвал людей и, послав одного из них за доктором в лагерь Кука, попросил остальных помочь мне отнести Ната в хижину.

Я вытащил две стрелы, но третью, которая попала в нижнюю часть спины и прошла в живот, трогать не решился. Через некоторое время Нат оправился от обморока и, выпив стакан виски с водой, снова стал таким же жизнерадостным, как прежде. По его словам, он нашел быков и собирался обойти их сзади, чтобы подгонять, когда всего в нескольких ярдах позади него из зарослей полыни выскочили пятеро индейцев и выпустили ему в спину пять стрел. Он ухватился за верхние и вытащил их, а затем огляделся в поисках дубинки или камня, которым можно было бы защититься. Но ничего подобного поблизости не было, и тогда боль стала такой сильной, что у него закружилась голова, и он пошатнулся и упал. Индейцы направились к холмам, но, пройдя небольшое расстояние, один из них повернул назад, вытащив нож, очевидно, с намерением снять с него скальп. Но шляпа Ната свалилась, обнажив его частично облысевшую голову, и когда индеец увидел его редкие пряди, он повернулся и поспешил присоединиться к своим товарищам.

Через некоторое время пришел доктор и извлёк оставшуюся стрелу.

– Бедняга, – сказал он, – боюсь, тебе конец, – и, оставив немного какого-то лекарства, чтобы облегчить боль, ушёл.

– Конечно, мне конец, – сказал мне Нат. – Я понял это, как только в меня выстрелили. Но не унывай, старина, и не принимай это так близко к сердцу: тут ничего не поделаешь, и мы просто должны извлечь из этого максимум пользы. Да, я знаю, мне следовало взять с собой ружьё; если бы я его взял, они бы никогда на меня не напали. Что ж, старина, дай мне руку и дай мне уснуть; если я никогда не проснусь, прощай и удачи тебе.

Это были последние слова, которые он произнес в своей жизни. Он погрузился в глубокий сон, затем в оцепенение, и тихо испустил дух вскоре после полуночи, а я потерял лучшего друга, который у меня когда-либо был. Мне теперь было так плохо, что я не мог больше там оставаться и, поручив всё одному из мужчин, сел в первую же лодку до форта Бентон.

Неохотно отказавшись от поисков могилы, мы вернулись к лодке и через пятнадцать или двадцать минут подошли к устью реки Джудит, где наш друг, У.М. Норрис, держал большое ранчо, паром и универсальный магазин. Мы не встречались со времен дней бизонов и, конечно, сразу же заговорили о старых временах. Норрис орошает несколько сотен акров земли в стороне от реки с помощью канавы от реки Джудит, и несколько огромных стогов люцерны показали, на что способно орошение в этой засушливой местности. Помимо выращивания сена, он ежегодно добивается успехов в выращивании кукурузы, томатов, табака, дынь и сладкого картофеля, не говоря уже о более распространенных овощах. Осматривая это место и вспоминая прежние дни, мы поняли, что время пролетело слишком быстро, и не успели мы опомниться, как наступил закат; поэтому, привязав «Хороший Щит» к парому, мы разбили лагерь на этом месте, и о нас хорошо позаботились.

Льюис и Кларк назвали этот ручей Джудит в честь какой -то знакомой девушки из Вирджинии. Черноногие называют его О-то-куи-тук-Тай – Жёлтый ручей из-за большого количества желтой краски, или охры, которую нашли недалеко от его истока. Большая равнина здесь, у его устья и устья Шалфейного ручья напротив была их излюбленным местом для стоянки, хорошие тропы вели на равнины к северу и югу, а широкие равнины давали достаточно места для выпаса их стад на виду у их вигвамов. Именно здесь в 1855 году был заключен договор губернатором Айзеком И. Стивенсом между правительством и черноногими, Воронами и ассинибойнами. Стивенс привез с собой полный пароход подарков для краснокожих; среди прочего были сумки с кофе, бобами, рисом и беконом. Индейцам понравились сами сумки, но их содержимое им было ни к чему, поэтому они вывалили еду на землю и, радуясь, продолжили свой путь.

Именно из-за этого договора индейцы с тех пор были так разгневаны, особенно после исчезновения бизонов. Они утверждают, что просто разрешили белым людям прокладывать дороги и путешествовать по их стране, и что обширная территория, лежащая между реками Миссури и Йеллоустоун, по-прежнему принадлежит им. У них, конечно, есть на это веские основания; где же тот адвокат, который возьмется за их дело за обусловленный гонорар?