Название места нашего лагеря, Осетровый остров, напомнило нам о том, что мы обещали другу-шаману голову и кожу осетра, самой отвратительной на вид рыбы с неприятным запахом. Ради этого мы вывесили на корме лодки несколько крючков с хорошей наживкой, но утром обнаружили их целыми. Осетра, сома и другую рыбу в верховьях Миссури редко ловят позже сентября, и говорят, что они уходят зимовать далеко вниз по течению.

Мы рано отправились в путь из этого лагеря, покинув остров ещё до того, как смогли как следует разглядеть фарватер; но я знал, что там нет порогов на много миль, и нам не составит труда сняться с мели, если мы случайно на неё сядем.

На воде стоял легкий туман, который на какое-то время позволил нам подойти довольно близко к многочисленным стаям уток и гусей, прежде чем они поднялись в воздух, но я был слишком занят греблей, стараясь согреться, чтобы попытаться выстрелить. Сах-не-то, закутанная в разные плащи и шали, дрожала, пока наконец не выглянуло солнце и не пролило свои приветственные лучи на долину. В трёх милях ниже Осетрового острова долина внезапно расширяется, а склоны становятся более пологими; на южном из них растет несколько обширных сосновых рощ. Как раз там, где заканчивается этот каньон, великолепная роща, венчающая холм совсем рядом с рекой, заманила меня на берег, потому что я был уверен, что там прячутся олени. Когда мы высадились, отмель была вся изрезана их острыми копытами, и, увы моим планам! Там также были следы крупного гризли, глубоко отпечатавшиеся в иле. Са-не-то увидела их прежде, чем вылезла из лодки, и быстро вернулась на своё место на корме. Мне не нужно было спрашивать, почему.

– Если ты боишься, – сказал я, – пойдем со мной. Я думаю, что смогу найти оленя там, в лесу.

Она покачала головой и посмотрела в сторону, на другой берег реки.

– Ну, тогда, – продолжил я, – ты останешься здесь и дашь мне уйти; если вдруг появится медведь, ты можешь оттолкнуться подальше от берега.

– Ты прекрасно знаешь, – ответила она, – что я не умею управляться с вёслами. Пойдем дальше, у нас еще осталось немного мяса и гусь. Впереди ещё много оленей.

Мы пошли дальше. Сах-не-то очень боится медведей. Не то чтобы она когда-либо сталкивалась с ними; её народ рассказывает удивительные истории об их свирепости и коварстве, и, конечно, она всем им верит. Еще одна миля привела нас к Змеиному ручью, впадающему в реку по длинной, широкой равнине, заросшей полынью. Вверх по его бесплодной долине, дальше на север, мы увидели поросшие соснами холмы и обрывы у его истоков, где паслось множество чернохвостых оленей. Хотя этот ручей и называется Змеиным, я сомневаюсь, что гремучих змей в его окрестностях больше, чем где-либо еще в этих бесплодных землях; их достаточно много в любом месте. Мы не видели ни одной, так как они уже ушли в свои норы на зиму.

Пятью милями ниже этого места мы добрались до Коровьего ручья, или Среднего, как назвала его Са-не-то, упоминание о котором накануне вечером навело ее на воспоминания о других днях. У меня тоже остались кое-какие воспоминания об этом месте, потому что именно здесь я испытал один из самых жутких страхов в своей жизни. На нашем торговом посту в Кэрролле закончились одеяла, и меня вместе с англичанином-полукровкой по имени Джон Хадсон отправили в устье реки Джужит, чтобы я закупил их как можно больше у другого торговца.

Путешествие вверх по реке прошло без происшествий. По пути мы как-то заночевали на берегу Коровьего острова в одной из самых укрепленных хижин, которые я когда-либо видел. У неё были бастионы и бойницы, и она соединялась с крепкой конюшней, которую индейцы не смогли бы захватить, подземным ходом. Её владельцы покинули её, и на какое-то время мы там похозяйничали. Нам удалось набрать столько одеял, сколько могло поместиться в наших двух маленьких самодельных санках, и мы отправились в обратный путь. Около четырех часов мы добрались до Змеиного ручья и заметили множество бизонов, которые беспокойно бродили по равнине и переходили на южный берег реки. По мере того как мы продвигались вперед, их становилось все больше; огромные стада с грохотом спускались с холмов с севера, пересекали реку и устремлялись вперед, бешено взбираясь по южному склону долины. Время от времени мы слышали грохот выстрелов. За пару недель до этого несколько ассинибойнов без всякой причины убили лесоруба по имени Кунц, и его друзья, поймав двух убийц, тут же вздёрнули их на ближайшем дереве. Следовательно, между этим племенем и белыми была вражда. Это было любимое место охоты ассинибойнов, и мы пришли к выводу, что именно от них бегут бизоны.

– Если мы только доберемся до той хижины, Джон, – сказал я, – мы сможем отбиться от них.

– Да, – ответил он, – если только мы доберемся туда первыми. Давай попробуем их опередить.

И мы рванули. Мы все еще находились в двух милях от хижины, если идти кратчайшим путём, на котором нам предстояло покинуть извилистую реку и пересечь равнину. Мы нашли место, где можно было подняться на берег, а затем пришпорили наших пони, и то, как мы скакали через заросли полыни, должно быть, было потрясающим зрелищем. Но задолго до того, как мы добрались до хижины, с холмов, отделявших её от нас, спустилось несколько конных индейцев, и мы были отрезаны от нашего убежища.

Мы сразу же замедлили шаг. У нас не было никакой возможности обогнать их, поэтому, внешне смелые, но внутренне очень напуганные, мы продолжали идти своим курсом.

– Если бы не эти одеяла, – сказал Джон, – они, возможно, и отпустили бы нас, но когда они их увидят, то от нас не отстанут.

К этому времени индейцы были уже совсем близко, и я взял свой Винчестер, взвёл курок и положил его на колени. Не могу сказать, о чём я думал, кроме того, что был напуган и в то же время зол. Я решил выстрелить при первом же враждебном движении с их стороны. Теперь они были в нескольких ярдах. Я смотрел не на их лица, а на их ружья, перекинутые через луки седел, когда ко мне протянулась смуглая рука, и я услышал знакомый голос, произнесший:

– Хау! Хау! Аппекунни.

Я с трудом поверил своим глазам. Да это же мой старый друг Хвост Красной Птицы сидел там на своей лошади и ухмылялся. Я спрыгнул с саней и пожал ему руку.

– Джон, – сказал я своему удивлённому спутнику, – мы в безопасности; это мои старые друзья, пиеганы.

Он испустил долгий вздох облегчения.

– Я думал, – сказал он, – что никогда больше не увижу свою старуху.

Так что вместо того, чтобы быть застреленными и предоставить материал для танца скальпов, мы в ту ночь разбили лагерь с друзьями, потому что все племя следовало за вождём и теми немногими, кто ехал с ним, и вскоре равнина была усеяна их вигвамами и табунами. Из одного места нас звали в другое, чтобы угостить пеммиканом, тушёными ягодами, жареными языками и другими индийскими деликатесами, и мы ели так много, что не могли уснуть, когда пришло время ложиться спать. Вечером Хвост Красной Птицы спросил, почему мы так быстро ехали, когда они впервые увидели нас, и я хладнокровно солгал, сказав, что мы замерзли и спешили попасть в хижину, чтобы согреться. Никогда не стоит позволять индейцам думать, что вам знакома такая вещь, как страх. Я попытался уговорить племя отправиться с нами вниз по реке, рассказывая о больших стадах бизонов и другой дичи в окрестностях нашего поста.

– Индейцы кри с вами, – ответили они, – и у нас много спиртного. Мы будем пить и ссориться с ними, и, хотя мы можем им задать, много хороших жизней пропадёт впустую. Завтра мы переправимся здесь к верховьям Жёлтой реки.

Во времена речного транспорта немногие пароходы ходили выше этого места после июньского паводка, так как река была слишком быстрой и мелкой для них. Груз выгружался здесь и перевозился по суше на больших запряженных быками или мулами повозках, которые перевозили грузы до форта Бентон и лагерей старателей. Можно написать книги о приключениях на этом маршруте. Там всегда было полно военных отрядов, и иногда им удавалось добыть скальпы и товары, за которой они охотились.

Именно недалеко от устья этого ручья нез-персе пересекли Миссури во время своего памятного похода через часть Вашингтона и Айдахо под предводительством вождя Джозефа в 1877 году. В то время несколько солдат и горожан, всего около дюжины человек, охраняли какой-то правительственный груз. Они увидели, как индейцы переходят реку, и, не теряя времени, приготовились к худшему: соорудили брустверы и баррикады из мешков с мукой. На закате индейцы открыли огонь с холмов, находившихся всего в паре сотен ярдов от них, и дважды за ночь атаковали лагерь, но каждый раз были отброшены с серьезными потерями, причем белые потеряли только одного человека. Утром всё племя вынуждено было отступить, но только затем, чтобы через несколько дней попасть в руки генерала [Нельсона А.] Майлза. На некотором расстоянии вверх по Коровьему ручью они ограбили большой караван, захватив столько товаров, сколько хотели, а остальное сожгли вместе с повозками и сбруей. Торговцам удалось спастись благодаря удаче.

Мы вытащили «Хороший Щит» на берег в устье Коровьего ручья и, поднявшись на равнину, тщетно искали укрепленную хижину; от неё не осталось и следа. Затем мы взобрались на скалистые отроги, откуда нез-персе обстреливали охрану каравана. Тут и там мы находили множество небольших куч камней, за которыми они прятались, и множество гильз 50-го, 45-го и 44-го калибров. Мы взяли несколько на память об этом месте, а потом вернулись к лодке.

Милей дальше и полумилей ниже устья Телячьего ручья, ещё одного небольшого ручья, впадающего с севера, я указал Са-не-то на то место, где сделал свой последний выстрел в бизона. На следующее утро после ночёвки с пиеганами, когда мы шливниз по реке, я заметил годовалого телёнка, одиноко стоявшего в зарослях полыни, и застрелил его. Я отчетливо услышал, как пуля попала в него, но животное не дрогнуло и не пошевелилось, и я уже собирался выстрелить еще раз, когда оно внезапно рухнуло на землю. Было у меня предчувствие, что это мой последний бизон, или нет, но с помощью Джона я освежевал его, оставив рога и копыта на шкуре. Позже я выделал её и ярко раскрасил по индейскому обычаю, и отправил на хранение своему другу на восток. Она всё ещё у него, и спустя столько лет уже принадлежит ему по праву.

У оконечности Коровьего острова, в нескольких сотнях ярдов ниже по течению, нам было нелегко найти достаточно глубокое место, чтобы перебраться через отмель, которая простирается от острова до северного берега. Фарватер, который там есть, проходит параллельно острову и примерно в пятидесяти футах от берега. На его песчаных отмелях мы видели множество следов оленей – белохвостых, конечно же, поскольку чернохвостые не живут в заросших лесом низинах и на островах, а спускаются к реке только тогда, когда им нужна вода.

Общее русло реки здесь проходит на юго-восток. Однако примерно в миле от Коровьего острова она резко поворачивает на юго-запад, огибает высокий узкий хребет и затем снова поворачивает на северо-восток, делая изгиб в пять миль, который составляет всего милю напрямик. Южная сторона долины за поворотом густо поросла лесом, а в верховьях оврагов высятся стены из песчаника, гораздо более тёмного цвета, чем тот, что возвышается над устьем Джудит. Здесь среди скал и обрывов должны водиться горные бараны, а в лесу наверняка прячется много оленей, потому что мы видели их следы, ведущие вниз, к берегу.

Миновав излучину, мы подошли к Сухому острову, названному так потому, что проход между ним и южным берегом засыпало, вода теперь стояла только в лужах, там, где когда-то был глубокий канал. Подошло время обеда, и мы вышли на берег, немного осмотревшись, прежде чем сесть и перекусить. Во время наших скитаний мы оба видели следы оленей, но ничего похожего на то, что мы нашли здесь. Вокруг бассейнов со стоячей водой и по всей длине старого русла, то покрытого илом, то посыпанного песком, не было ни одного места размером с ладонь, на котором не было бы отпечатка ноги оленя. Большинство из них были оставлены чернохвостыми оленями, но было и много следов белохвостых. Позади канала на краю равнины находится высокий обрывистый берег, и в каждом месте, где на него можно было взобраться, олени оставляли широкую пыльную тропу.

Когда мы сидели на носу лодки и ели свой обед, белохвостая олениха и ее детеныши вышли из леса в нескольких сотнях ярдов ниже нас и, напившись, некоторое время кормились на берегу. Оленята были в приподнятом настроении и так брыкались, что и мустанга могли бы пристыдить. Мы не беспокоили их, и в конце концов они тихо ушли обратно в кусты. Именно здесь, после обеда, мы обнаружили первые признаки болезни, от которой летом погибло много белохвостых оленей.

На небольшой поляне в лесу лежал великолепный олень, в зарослях ив – оленёнок, а на дальнем краю – двухлетняя самка. Двое последних были мертвы уже давно, самец – не более трех недель. Что это была за болезнь, никто так и не смог сказать определенно. Это было локальное явление, распространявшееся, насколько я мог судить, только от Коровьего острова до устья Фуршетта, сто миль по реке, и никак не затрагивало чернохвостых оленей. Мистер Джас Гибсон, проживший на берегу реки тридцать лет, утверждает, что это была не болезнь, а смерть, вызванный употреблением в пищу луковиц ядовитого сорняка. Листья растения не ядовиты, и в обычные годы, по его словам, луковица настолько прочно укореняются в почве, что, поедая листья, олени её не выдергивают и не едят. Однако этот сезон был исключительно влажным и дождливым, и, как следствие, многие олени погибли, поедая эти луковицы, так как они легко вырывали все растение целиком. В качестве доказательства мистер Гибсон привёл дождливое лето 1886 года, когда многие белохвостые олени погибли таким же образом.

Единственное вскрытие, о котором я слышал, было произведено мистером Марком Фростом, владельцем ранчо, живущим недалеко от устья реки Устричных Раковин. Однажды, охотясь, он подстрелил двух оленят, которые медленно вышли из зарослей полыни и стояли, тупо уставившись на него. Когда он начал их вскрывать, то обнаружил, что в селезёнке у них скопилась кровь и что в их желудках была вязкая, дурно пахнущая желтоватая жидкость. Он не стал есть их мясо. Смертность началась в июне и закончилась в октябре, когда эти растения и другие высохли из-за заморозков, что, по-видимому, подтверждает теорию мистера Гибсона. Какова бы ни была причина, олень умер очень быстро после того, как заболел, о чем свидетельствует хорошее состояние найденных животных. Сибирская язва – единственная известная болезнь, которая убивает так внезапно, и если бы это было так, то чернохвостые олени, толстороги, антилопы и крупный рогатый скот вдоль реки тоже заразились бы ею.

Покинув место, где мы завтракали, мы отчалили, и струя быстрой воды быстро вынесла нас за поворот, откуда стали видны острова Полумесяц и Большой. Мы достигли устья последнего около часа дня и, пройдя с рассвета двадцать пять миль, решили разбить лагерь. Это один из самых больших островов на реке, полторы мили в длину и полмили в ширину. В верхней части острова находится великолепная роща высоких старых хлопковых деревьев, и поросль более мелкого леса полностью окружает его. Остальная часть острова представляет собой ровную местность, поросшую кустарником и высокой травой. Вскоре мы поставили палатку под большим хлопковым деревом, а затем предложили поохотиться в ущельях на южной стороне долины на чернохвостого оленя. Там, где мы были, было множество следов белохвостых, а также больше волчьих следов, чем в любом другом месте, которое мы когда-либо видели, но после того, как мы нашли мёртвого оленя на Сухом острове, у нас пропал интерес к их мясу.

Прямо напротив острова длинный высокий берег скрывает всё, что находится за ним. Переправившись через реку, мы были вынуждены пройти немного вверх по берегу, чтобы найти место, где мы могли бы взобраться на него, но когда мы, наконец, добрались до верха, перед нами открылся типичный вид страны бесплодных земель: длинные хребты и глубокие ложбины, уходящие вверх на многие мили; холмы из голубой глины, абсолютно лишённые растительности; кое-где там есть заросли можжевельника и сосновые рощицы, особенно в верховьях холмов, а за ними высечены стены из песчаника. Мы начали подниматься на ближайший горный хребет по хорошо проторенной звериной тропе. Пройдя около мили, а то и больше, мы остановились немного передохнуть, и я заметил оленя, когда он входил в сосновую рощу в начале короткого бокового оврага неподалеку. Нам не потребовалось много времени, чтобы добраться до нижнего края леса, но там было так много подлеска, что я не хотел заходить внутрь, опасаясь спугнуть животное, не увидев его; поэтому я решил обогнуть его и подойти к верхнему краю леса, чтобы Са-не- то попыталась выгнать его на меня. Еще один подъем на полмили, и я оказался на вершине высокого утеса; у его подножия был усыпанный валунами склон холма, примерно пятьдесят ярдов, а затем сосны. Я помахал шляпой Са-не-то, увидел, как она скрылась в лесу, и сел, ожидая результатов своего плана.

Чтобы этот рассказ читался правильно, я полагаю, мне следует написать, что олень внезапно выскочил из леса в нескольких сотнях ярдов от меня и побежал так быстро, как только мог, и что после выстрела моего верного ружья он судорожно дернулся и упал замертво. На самом деле произошло вот что: я смотрел поверх холмов и рощ слева от себя, пытаясь разглядеть какую-нибудь дичь, и снова повернул голову, сосредоточившись на своем деле, я с удивлением увидел пятерых оленей, один из которых был довольно крупным самцом, стоящих на склоне прямо подо мной и с любопытством вглядывающихся в лес, из которого они, вероятно, только что вышли. Они шевелили своими большими ушами взад-вперед и время от времени били о землю передними ногами. Я признаю, что это было нехорошо, но нам нужно было мясо, и я внимательно прицелился в спину оленя сразу за холкой и уложил его. Остальные сделали несколько прыжков, но не знали, в какую сторону бежать, пока я не бросил в них камнем и не крикнул, и тогда они поспешили прочь к краю леса и свернули в ближайший овраг.

Мне пришлось вернуться на несколько сотен ярдов назад, чтобы обогнуть край обрыва, и к тому времени, когда я добрался до упавшего оленя, Са-не-то показалась чуть дальше. Она сказала, что услышала, как олени побежали, когда она спугнула их, и добавила, что нашла старый военный лагерь.

Олень оказался крупнее, чем я думал, когда увидел его со скалы, и всё ещё очень жирный, потому что сезон гона только начался. Он был слишком тяжелым, чтобы его можно было унести целиком, поэтому я снял с него шкуру, отрезал передние конечности и повесил их на ближайшее дерево. Но прежде чем отправиться в обратный путь, нужно было осмотреть военную хижину. Она располагалась в самой густой части леса и была большой, около шестнадцати футов в диаметре. Как и все подобные сооружения, она была построена из нескольких длинных жердей в форме конуса. Многочисленные слои сосновых и бальзаминовых веток, которыми она была покрыта, давно осыпались и сгнили, и настил из кустарника был в таком же состоянии. Мы заглянули внутрь, где сидели и спали воины, надеясь найти какую-нибудь безделушку, которую они потеряли или забыли, но все, что мы нашли – это обглоданные мышами ребрышки оленя или горного барана. В ущельях Миссури укрыты сотни таких военных хижин, вернее, они там были. Большинство из них упало и сгнило. Они были построены отрядами индейцев, вышедшими на тропу войны, чтобы укрыть пламя своего костра от посторонних глаз, а также для защиты от холода и непогоды. Мы гадали, что за племя построило эту хижину, куда они направлялись и успешным ли был их поход. Более чем вероятно, что они положили глаз на небольшой табун какого-нибудь лесоруба и, возможно, завладели им, а также его скальпом.

Хотя я разделал только половину оленя, у меня разболелись спина и плечи, прежде чем я, наконец, опустил его в лодку. У нас было достаточно времени, чтобы до темноты разобраться с оставшимся, но Са-не-то правильно сказала, что бывают и другие дни. Итак, мы поплыли на веслах к лагерю. После ужина я отправился исследовать остров, пройдя через центр до его самой низкой точки. Следы белохвостых оленей были повсюду, и на каждом шагу я ожидал увидеть, как кто-нибудь из этих животных вскакивает, потому что их многочисленные лежбища в траве и низких зарослях кустарника свидетельствовали о том, что они проводили часть своего времени на открытых местах. Затем вспомнил о волчьих следах на берегу. Волки знают места скопления дичи не хуже, чем люди, любители охоты, а то и лучше. Здесь, например, олени переправляются на остров и обратно только в верховьях, где мелкий, усыпанный гравием брод отделяет его от северного берега, если только им не приходится переплывать реку. На всём протяжении позади него медлительная вода имеет дно из бездонного мягкого ила, и там они не пытаются перейти. Зная об этом, волки сторожат свою добычу, наблюдая за тропой, в то время как несколько их товарищей обходят остров. На всём пути вниз и обратно по северному берегу я не встретил ни одного оленя. Там, где тропа пересекала песчаную отмель и уходила в воду, виднелись отпечатки ног, оставленных бегущими животными – как оленями, так и волками. Если бы и туда перешёл, то не сомневаюсь, что нашел бы несколько свежеобглоданных костей и куски шкуры.

В нижней части острова я нашел несколько недавних бобровых порубок, а также следы мокасин в грязи. По форме последних я понял, что они сделаны индейцами кри, и заключил, что где-то поблизости находится их лагерь. Увы для бобров. Они уже давно охраняются законом, но с каждым годом их становится все меньше и меньше.