Теперь мы находились в самой дикой части долины верхней Миссури, в такой интересной местности, с такими обширными ущельями, похожими на каньоны, скалами, выступами и причудливыми, выщербленными непогодой песчаниками, что мне хотелось разбить лагерь примерно через каждые четыре-пять миль по течению реки и исследовать все интересные места. Но помешало позднее время года. В прошлом году река замерзла 10 ноября; в этот месяц она почти всегда замерзает в этом месяце, а середина месяца уже миновала. С сожалением мы сняли лагерь в устье Семерых Черноногих и продолжили наше плавание, как только солнце показалось над обрывами на востоке.

Фарватер здесь находится на северной стороне реки, и я с некоторым трудом перетащил «Хороший Щит» через каменистую отмель на глубокую воду. В этом месте река резко поворачивает на север, огибая длинный, высокий изломанный хребет – наиболее вероятное место обитания горных баранов. На южной стороне ручья, высоко в ущельях, разбросаны сосновые рощи, но их склоны состоят из голой голубой глины, которая так быстро размывается под воздействием дождя и воды от тающего снега, что никакая растительность там закрепится не может.

Пройдя три мили, мы добрались до Бизоньих отмелей – широкого, быстрого и мелководного участка реки. Я сказал Са-не-то о том, как называется этого места, и, конечно, ей было что рассказать об огромных стадах, которые раньше переходили здесь реку вброд. Но её слова были прерваны толчком лодки, когда она налетела на камни и остановилась как вкопанная.

Я встал и попытался разглядеть фарватер, но здесь всё выглядело одинаково, и ничто на него не указывало: от берега до берега ничего, кроме легкой ряби на воде, текущей по камням. Я надел болотные сапоги и, крепко держа лодку за нос, протащил её немного вверх по течению и медленно начал переправляться на северную сторону, пока не наткнулся на глубину в два фута, а затем медленно пошёл вброд за лодкой, позволив ей плыть впереди меня. Она несколько раз садилась на мель, и я обнаружил, что фарватер там извивается буквой S поперёк отмели.

Мы едва успели погрузиться в его глубокую воду, когда Са-не-то заметила какое-то животное, спешащее по равнине внизу, к реке. Оно быстро пробежало по песчаной отмели и погрузило нос в воду. И тут мы увидели, что это был самец чернохвостого оленя, причем очень крупный. Я не осмеливался грести, опасаясь потревожить его, и, взяв ружьё, подождал, пока лодка подплывет на расстояние выстрела. Но олень торопился; у него было важное дело где-то в горах, и, утолив жажду, он побежал прочь так же быстро, как и пришел, а мы были еще в пятистах ярдах от него.

– Иди, – сказал я, – и удачи тебе; я думаю, что более жирных оленей, чем ты, вряд ли можно найти.

И все же я был разочарован: было бы так удобно добыть нужное нам мясо прямо на берегу. Мы продолжали плыть на север еще три или четыре мили, а затем река снова повернула на восток, миновав длинные, узкие, почти безлесные равнины, неровные холмы и утёсы. Примерно через одиннадцать или двенадцать миль напряженной гребли мы подошли к безымянному ручью, впадавшему с юга через высокие и фантастические ворота из песчаника. На западном берегу реки, на вершине высокого хребта, возвышается своеобразное образование из песчаника, названное американскими инженерами, исследовавшими реку, Сфинкс, и если смотреть на него с точки на реке, расположенной где-нибудь к востоку от безымянного ручья, оно, безусловно, имеет поразительное сходство с этим памятником Древнего Египта.

Глядя на это и на окружающие холмы, на обнесённую стеной долину ручья, я почувствовал, что не могу отказаться от прогулки по такому интересному месту. Примерно в миле внизу виднелся поросший лесом остров, от которого к южному берегу тянулась песчаная отмель; пролив доходил до его внешней стороны, и мы высадились всего в нескольких ярдах от рощи. Деревья были редкими, подлесок густым, лужайки перемежались участками высокой травы, которые напоминали лежбища множества оленей. На одном из таких открытых мест была поставлена палатка, и несколькими ударами топора по большому сухому хлопковому дереву были вырублены куски толстой коры, которых хватило бы на несколько дней в качестве топлива. В этом состоит одно из преимуществ стоянки на берегу этой реки: нет необходимости рубить лес. Можно спокойно добраться на веслах до рощи хлопковых деревьев, разбить лагерь, запастись топливом, не беспокоя дичь, тут же рядом. Рыхлую сухую кору хлопкового дерева можно отделить от ствола и спокойно наломать на кусочки подходящего размера для растопки плиты.

Пока я перекусывал, Са-не-то прогулялась по широкой песчаной отмели в верхней части острова и быстро вернулась с сообщением, что она видела медвежий след. Итак, без всяких расспросов я понял, что во время моей прогулки у меня будет компания. Раз так, оставаться здесь было нельзя; если поблизости водятся медведи, она ни за какие богатства страны не осталась бы одна в лагере, поскольку было хорошо известно, что они даже «уводили женщин в свои логова и делали из них рабынь».

Мы отправились в путь, пересекли длинную песчаную косу, соединяющую остров с основным берегом, а затем поднялись по илистому берегу реки к устью безымянного ручья. Здесь в изобилии виднелись следы дичи; горных баранов и чернохвостых оленей, волков и койотов, а также гризли, которые недавно бродили по берегу в поисках дохлой рыбы или другой пищи, выброшенной бурлящими водами. Мы взобрались на крутой берег высотой в двадцать или тридцать футов и остановились на краю длинной равнины среди гигантских зарослей шалфея и жирного дерева, некоторые из которых были выше наших голов.

Дальше по течению ручья пасся табун лошадей. Увидев нас, они подняли головы и некоторое время с любопытством смотрели на нас, а затем помчались вверх по узкой долине быстро, как только могли, вспугнув небольшое стадо антилоп, которые тоже бросились врассыпную через равнину к обрывам. Возможно, это были дикие лошади, которые никогда не чувствовали ни прикосновения аркана, ни раскалённого клейма. Здесь, если такое вообще возможно, на обширной территории бесплодных земель, лежащих между Миссури и Йеллоустоуном, все еще должны были жить эти неприрученные потомки скакунов испанских конкистадоров.

Однажды, путешествуя с мистером Джозефом Киппом от нашей фактории на Миссури до почтового отделения на Плоских Ивах, мы увидели табун этих диких лошадей. Кажется, это было осенью 1880 года. Мы пересекли Кривой ручей и, поднявшись на вершину высокого, поросшего соснами холма, остановились, чтобы дать отдых лошадям и осмотреть местность. Мы знали, что тут могут быть военные отряды сиу, ассинибойнов, Ворон и шайенов, и не собирались встречаться ни с кем из них, если бы могли этого избежать. Местность там была очень изрезанная. Высокие холмы, длинные горные хребты, глубокие ложбины со всех сторон, с проблесками жухлой травы и полыни на ровных местах, простирающихся на неисчислимые мили до самого горизонта. Далеко к северу от нас, за темными обрывами Миссури, возвышались Малые Скалистые горы и их поросшая соснами вершина, Волосатая Шапка. К западу от них виднелись плоские вершины гор Медвежьей Лапы. К югу, совсем рядом, виднелся Чёрный холм – тёмный, высокий, отвесный конус вулканической породы, а ещё дальше – зеленые склоны и голые вершины Заснеженного хребта.

Пока мы сидели там, курили и рассматривали бескрайние равнины, горы и суровую местность, табун диких лошадей, числом в сотню голов или больше, промчался по долине Кривого ручья, взобрался на гребень холма неподалеку от нас и устремился к реке Устричных Раковин. Некоторые из них были гнедыми, другие – черными, но было и немалое количество серых и тёмных.

Их чрезвычайно длинные и пышные гривы и хвосты развевались на ветру. Они были упитанные, с гладкой шерстью, и, судя по тому, как они выгибали шеи и гарцевали, в них был величественный и непобедимый дух, который я, например, не стал бы и пытаться покорить. Несколько волков, потревоженных во сне, возможно, стуком лошадиных копыт, подбежали к краю холма напротив нас и с вожделением посмотрели на них; похоже, они предпочитают мясо лошади любому другому. Всего через несколько мгновений после того, как табун пробежал мимо нас, оттуда же, откуда и они, появилось большое стадо бизонов.

– Поблизости нет лагерей индейских охотников, – заметил мой спутник, – так что эти стада, должно быть, были напуганы военным отрядом. Пошли.

Мы шли. Все дальше и дальше, мимо групп холмов и высоких кряжей, по ровным участкам равнины, мимо многочисленных стад бизонов и антилоп, и далеко за полночь прибыли к месту назначения, усталые и голодные. Мы и подумать не могли, что вся та дичь, которую мы видели, вскоре исчезнет, и что широкие равнины, которые мы пересекали, вскоре будут усеяны огромными стадами проклятых овец.

Итак, лошади и антилопы исчезли. В Монтане антилопы охраняются круглый год; тем не менее, если бы я мог подобраться к одному из самцов на расстояние выстрела, я бы убил его. Я уверен, что дичь следует защищать. Я никогда не убью самку – ни оленя, ни вапити, ни любого другого животного. Но когда у меня кончается мясо, я должен добыть первого попавшегося оленя, если смогу прицелиться достаточно точно. Если бы все охотники отказались от охоты на самок, у нас не было бы необходимости охранять дичь. Например, три года назад мой друг убил трех самок. У него не было оправдания этому поступку, так как у нас в лагере было мясо хорошего самца. Так вот, если бы эти три остались живы, то этой весной они и их потомство насчитывали бы около четырнадцати голов.

Мы пересекли равнину, миновав городок луговых собачек, где маленькие зверьки были настолько непугаными, что сидели на своих холмиках в пятнадцати-двадцати ярдах от нас и немилосердно нас ругали. Очевидно, они ничего не знали о людях и ружьях. Мы оставили их, все еще лающих и дёргающих хвостами, и начали подъем по склону долины к западу от Маленького ручья. Голый холм из голубой глины, как обычно, был покрыт твердой шершавой коркой, по которой было удобно идти. Мы легко взобрались наверх, через рощу раскидистых сосен, мимо зарослей можжевельника, и, подойдя к подножию Сфинкса, с удивлением обнаружили, что он опирается на край высокой, длинной, вырубленной из песчаника стены. Вдоль всего его подножия было множество следов толсторогов, а рядом лежали череп и рога крупного барана. От Сфинкса к югу от следующего горного хребта, на расстоянии примерно двух миль, местность внезапно понижается, в результате чего образуется неровная травянистая равнина, испещренная трещинами, пересечь которую будет трудно. Я намеревался пойти этим путем, но решил вернуться вниз и пересечь безымянный ручей, чтобы поохотиться на противоположном берегу.

Мы отдыхали у подножия Сфинкса и рассматривали суровую местность на западе – высокие крутые склоны и изрезанные утёсы, когда примерно в четверти мили от нас у подножия утёса, на котором мы сидели, появился большой баран, очевидно, идя по следу какого-то животного своего рода. Он бежал рысью, уткнувшись носом в землю, и часто останавливался, чтобы немного покружить и оглядеться, как будто потерял след. Когда мы впервые увидели его, он направлялся к нам, но, находясь ещё далеко, начал взбираться на скалу в том месте, где, казалось, невозможно было удержаться на ногах. Однако он поднялся быстро и с кажущейся легкостью и исчез среди сосен. Я подумал о том, чтобы последовать за ним, и, действительно, мы прошли триста или четыреста ярдов в том направлении, куда он направился, и затем увидели группу животных, взбиравшихся на склон холма немного впереди. Они остановились на вершине – их было пятнадцать- двадцать – посмотрели на нас секунду-другую, а затем скрылись из виду, и концы их белых хвостиков нелепо подпрыгивали вверх-вниз. Ну, я рассудил, что сезон гона почти закончился, если не совсем, и мясо барана должно иметь неприятный запах, поэтому велел Са-не-то поворачивать, и мы отправились в обратный путь, миновали Сфинкса и спустились по гребню в долину.

На восточном берегу Маленького ручья много сосновых зарослей и густых зарослей можжевельника – наиболее подходящие места, как я подумал, для отдыха чернохвостых оленей. Мы преодолели несколько из них, обнаружив множество признаков, оленьих троп и лежбищ, и вскоре из зарослей кустарника на гребне холма через узкую ложбину от нас медленно вышел чрезвычайно крупный старый олень и спокойно остановился, с любопытством глядя в нашу сторону. Я взвел курок ружья и передал его Са-не-то, она поспешно прицелилась и выстрелила. Старый олень одним прыжком взобрался на холм и посмотрел на нас, как и прежде. Сах-не-то выстрелила ещё дважды, прежде чем старик побежал, а затем остановился, не пройдя и пятидесяти ярдов, и дал ей еще один шанс. Но это был последний выстрел; целый и невредимый, он неуклюже поднялся по склону и перевалил через гребень холма.

– Ты хорошо смотрела в маленькое отверстие заднего прицела и хорошо прицелилась в него? – спросил я.

– Я не знаю. Думаю, нет, – ответила она. – Я просто продолжала смотреть на него и стрелять.

Это было то, о чем я уже догадался; она была слишком взволнована, чтобы думать о том, куда смотреть.

Мы продолжали наш подъём, пока не достигли подножия отвесной стены, где у её подножия проходила широкая и хорошо протоптанная звериная тропа, которой пользовались в основном горные бараны. Са-не-то начала уставать, поэтому мы не стали подниматься выше и пошли по тропе в направлении реки и лагеря. Бесчисленные глубокие ущелья упирались в скалу, и мы продолжали спускаться и подниматься по ним, пока, наконец, не вышли к одному из них, простиравшемуся далеко на восток дальше, чем мы могли видеть. Здесь охотничья тропа разветвлялась: главная пересекала ущелье, а меньшая тянулась вдоль подножия скалы, которая, как и ущелье, теперь уходила на восток, образуя его южную стену. Мы последовали именно по этому пути и через некоторое время оказались в своего рода амфитеатре, образованном пересечением множества более мелких оврагов.

Здесь со всех сторон, во всех мыслимых формах, куполах, колоннах и всевозможных причудливых фигурах, была голубая глина, лишенная какой бы то ни было растительности, и мы не могли увидеть ничего живого – ни дерева, ни кустика в любом направлении. Неосторожно ступив на дно оврага, я погрузился в мягкую щелочную грязь, но выбрался из неё прежде, чем провалился слишком глубоко; возможно, у неё не было дна. Я присел и принялся с помощью куска камня очищать свои леггинсы и ботинки, когда с грохотом и торопливостью стадо овец выскользнуло из ущелья позади нас и в одно мгновение скрылось из виду на тропе, по которой мы шли. Мы не последовали за ними.

Это был самый бесплодный уголок природы, который я когда-либо видел. Можно было представить, что в ходе своей работы рука создателя мира остановилась, и его план остался невыполненным. Я высказал кое-что из своих мыслей Са-не-то, и она сказала, что Старик сам создал эти равнины и заставил их зарасти травой, но потом он прорезал рану на том месте, где должна была течь Большая река, и от этой раны дожди продолжали размывать берега по обе стороны, образуя глубокие ложбины и холмы и унося с собой мягкую почву, которая одна могла поддерживать растительность.

Мы прошли еще немного вверх по ущелью, взобрались на крутой гребень и оказались на вершине длинного узкого мыса, откуда открывался вид на другое ущелье. Всё утро, во время нашей прогулки, мы видели многочисленные залежи красной железной породы, но здесь мы нашли ее в большом количестве, всегда плоской, круглой формы, как будто её расплавили в печи и придали ей такую форму. Я поднял одну или две лепешки поменьше и обнаружил, что они очень тяжёлые. Они были беспорядочно разбросаны по поверхности глины. Перейдя следующий перевал и перевалив через следующий гребень, мы обнаружили, что находимся рядом с нашим лагерем, всего в полумиле по равнине, и, поскольку к этому времени Са-не-то совсем выбилась из сил, мы вернулись домой, не видя больше никакой дичи, хотя повсюду были свежие следы.

Когда мы спустились на равнину, с севера по противоположному склону спустилась плотная низкая полоса темного тумана, и через несколько минут над равниной завыл свирепый холодный ветер, и стало так темно, что мы не могли разглядеть наш остров. От внезапной перемены мы здорово продрогли, и к тому времени, как добрались до палатки, у нас покалывало в пальцах и ушах. Через две-три минуты я раскалил печку докрасна, в палатке стало тепло, и Са-не-то принялась готовить ужин. Я испытал все виды временных лагерей, от шалашей из коры в Адирондаках до хижин из шкур на равнинах, но не нашел ничего, что могло бы сравниться по комфорту с палаткой и печкой.

Это был ещё один неудачный день; хотя в этой местности было полно дичи, в лагере по-прежнему не было сочного жаркого, жареных и тушёных ребрышек, необходимых для нашего полного удовлетворения.

– Са-не-то, это была твоя вина; если бы ты хорошенько прицелилась в оленя, его туша сейчас висела бы на дереве прямо у входа.

– Что сделано, то сделано, – ответила она. – Патроны выпущены, олень убежал в горы; не будем больше об этом говорить.

Размышляя о событиях этого дня, я вспомнил о молодом лосёнке, которого когда-то видел на ручье Верхней Стрелы. Какие-то индейцы поймали его, когда он был ещё малышом, теленком, и подарили миссис Ла Мотт, муж которой держал придорожную закусочную. Она вырастила его, сначала кормила молоком из бутылочки, а затем постепенно приучила пить из кастрюли, и он так привязался к ней, что жалобно блеял всякий раз, когда его разлучали с ней хоть на несколько мгновений. Иногда, чтобы подразнить миссис Ла Мотт выставляла его на улицу у парадной двери, а затем, выйдя из дома с чёрного входа, бежала к лесу, окаймлявшему ручей, а оттуда вверх по течению, пересекала его несколько раз и, наконец, возвращалась к конюшням. Не проходило и нескольких минут, когда беспокойный оленёнок обходил дом с тыльной стороны, находил её следы и шёл по ним. Часто она останавливалась там, где его хозяйка перепрыгивала ручей или переходила на другую сторону, переступая по камням, и он кружил, пока снова не находил след и мчался вперед со всей скоростью; и как же он прыгал, брыкался и резвился, когда, наконец, догонял её.

Погонщики мулов ненавидели это маленькое создание. Каравнщики были вынуждены разбить лагерь у ручья Стрелы, чтобы быть рядом с водой, и было забавно наблюдать, как усталые, запыленные, измученные жаждой мулы, как только их распрягали, бросались за молодым вапити. Сначала оленёнок отправлялся на прогулку по дороге, мулы с любопытством следовали за ним, толкая и пиная друг друга, чтобы приблизиться к нему. Ходьба переходила в рысь, затем в быстрый галоп, и вскоре пятьдесят или сотня мулов и оленёнок пробегали по прямой несколько миль, поворачивали и так же бешено мчались обратно. Поэтому начальник каравана начинал осыпать проклятиями это маленькое животное и клялся ему отомстить.

Без сомнения, все дикие животные знают, когда они пересекают свежий след человека, но, похоже, мало кто из них боится его, и многие идут по нему. Однако я помню одно исключение, и это было в случае с горным козлом, которого обычно считали самым глупым из всех охотничьих животных. Мы пересекли высокий, крутой хребет, мой друг и я, и, дойдя до его конца, присели отдохнуть. Через несколько мгновений мы увидели, как старый козёл медленно поднимается снизу, останавливаясь, чтобы полакомиться какой-нибудь соблазнительной растительностью то тут, то там, ни разу не оглянувшись по сторонам и не принюхавшись к воздуху, чтобы обнаружить присутствие какого-нибудь врага, как это обычно делают толстороги и олени. Но когда он наткнулся на наш след, то наклонил голову, понюхал его, а затем тяжело подпрыгнул прямо вверх – очень забавное, неуклюжее на вид животное.

Спустившись, он еще раз обнюхал тропу, а затем быстро, как только мог, помчался к противоположному концу гребня и поднялся на крутую гору. Я сомневаюсь, что этот козёл когда-либо видел человека или слышал ружейный выстрел, потому что мы были в чрезвычайно дикой местности, и всё же он проявил больше страха при виде человека, чем любое другое животное, которое я видел.

Сгущалась ночь, пронзительно холодный северный ветер завывал в верхушках деревьев, и редкие снежные хлопья с грохотом падали на стены палатки. Старому Творцу Холода наконец-то удалось сдержать теплые ветры Чинука. Мы испугались, что наступила зима, и боялись, что к утру река покроется льдом.