Нас разбудил какой-то скрежет на берегу, и, выглянув наружу, мы увидели, что река покрыта огромными кусками застывшего льда – его было больше, чем открытой воды. На земле лежал слой снега толщиной в полдюйма; ветер всё ещё дул с севера, но туман рассеялся, и тёмно-серые облака неслись высоко над краем долины. Это был идеальный день для выслеживания дичи, но сейчас об этом не было и мысли. Мы были здесь, в семидесяти пяти милях или даже больше к югу от Большой Северной железной дороги, на южном берегу реки, и не представляли, сколько миль отделяло нас от ранчо и упряжки, которая должна была отвезти нас на север, к железной дороге.

Мы наскоро позавтракали, загрузили лодку и поплыли. То тут, то там среди огромных плавучих глыб льда виднелась открытая полоса воды, на которой я мог показать хорошее время, а затем мы на долгое время оказывались окруженными, и нам ничего иного не оставалось, как только дрейфовать, пока дорога снова не освобождалась. Гусей было необычайно много; вероятно, они сочли, что сейчас слишком холодно, чтобы продолжать свой полет на юг, и выглядели довольно несчастными; они сидели, прижавшись друг к другу, на отмели. Тем не менее, они всегда взлетали прежде, чем мы оказывались на расстоянии выстрела, обычно пролетая небольшое расстояние вниз по течению, только для того, чтобы подняться и снова полететь при нашем приближении, и вскоре их уже были сотни; они держались впереди нас, словно авангард. Наши друзья – куропатки-острохвосты – тоже были на виду, они десятками сидели в кустах и на деревьях вдоль берега, втянув шеи и расправив перья.

В паре миль от нашего лагеря на острове мы миновали отмель Мак-Гоннигала – это небольшой участок реки, изобилующий песчаными отмелями и островками; однако пройти по руслу было легко, так как лёд, движущийся быстрее, указывал путь, и мы миновали её, ни разу не коснувшись дна. Отмель была названа в честь Р.Л. Мак Гоннигала, нашего старого друга, у которого в начале 70-х здесь была лесопилка, и чьи останки сейчас покоятся на кладбище в форте Бентон. Он родился, по-моему, в Джорджии, некоторое время жил в Алабаме, был офицером армии Конфедерации и по окончании войны переехал в Монтану. Добрый, добродушный, искренний парень был этот Мак. Мир его тени.

Миновав отмель, мы увидели гору Круглый холм, одну из хорошо известных и необычных достопримечательностей вдоль реки. Он расположен на пологом горном хребте, примерно в миле к югу от ручья, и имеет форму идеального конуса, а его острую вершину венчают несколько низкорослых сосен. У черноногих есть для него два названия холм Сердца и Черный холм. В прежние времена это было излюбленное место отдыха военных отрядов, потому что с его вершины открывался прекрасный вид на долину на многие мили, как вниз, так и вверх по реке. Теперь мы видели конец длинного и почти безлесного каньона, мимо которого проплывали. Ниже холма долина расширяется, и по всей долине растут большие рощи хлопковых деревьев. Мы проскользнули мимо холма, иногда гребя, но чаще дрейфуя среди льдин. К этому времени Са-не-то основательно продрогла, хотя на ней было множество плотных накидок, и я начал искать место для лагеря.

Мы миновали длинный участок леса на северной стороне, но перед ним была длинная отмель, и, наконец, нашли место на южном берегу, в четырёх милях ниже холма. Было два часа, и с раннего утра мы прошли всего двенадцать или тринадцать миль, но я уже почти выбился из сил, стараясь грести быстрее, чем шёл лед. Все это время Са-не-то «творила магию», обращаясь с самыми искренними мольбами к некоему древнему койоту, который, как считалось, имел большое влияние на Ай-сто-и-стама, Творца Холода, и других богов бурь и ветров. Вскоре после того, как мы поставили палатку, облака рассеялись, засияло тёплое солнце, и ещё более тёплый чинук подул с запада. Через полчаса весь снег исчез.

– Видишь, ты, неверующий, – сказала Са-не-то, – это результат моих молитв; боги сжалились над нами и послали нам на помощь тёплый ветер.

На следующее утро я встал еще до рассвета. На реке еще оставалось немного льда, но я без труда перебрался на другой берег. Здесь под очень высоким обрывистым берегом была широкая песчаная отмель, вся истоптанная следами оленей. Выше виднелась длинная роща хлопковых деревьев, мимо которой мы проезжали накануне, а в полумиле ниже – ещё более обширная роща. Я направился к ней в надежде найти что-то, во что стоило бы выстрелить. Я прошел вдоль подножия изрезанного берега четверть мили или больше, а затем в устье оврага нашёл место, где можно было подняться по тропинке шириной в несколько футов, протоптанной острыми копытами оленей. Светила луна, и, хотя небо на востоке начинало краснеть, было ещё недостаточно светло, чтобы я мог разглядеть оленя, поэтому я присел на край обрыва и подождал пятнадцать-двадцать минут. Ниже по течению река резко прижималась к берегу, и когда я сидел там, большое хлопковое дерево, которое было подмыто, обрушилось в воду с громким всплеском, лишний раз предупреждая меня держаться подальше от предательских берегов.

Я встал и двинулся к роще, делая по нескольку шагов за раз, по тропе, которая была такой же ровной и утоптанной, как и любая другая звериная тропа, которую я когда-либо видел. Добравшись до группы деревьев, стоявших в нескольких сотнях ярдов от основной растительности, я встал спиной к одному из них и, когда стало светлеть, увидел семерых оленей, пасущихся среди полыни на краю поляны. Сразу за ними начинался длинный обрывистый берег, затем уступ шириной в несколько сотен ярдов, а затем начинался крутой склон среди холмов.

Сделав крюк и спустившись через лес к тому месту, где он граничил с крутым берегом, а затем поднявшись по равнине, я подумал, что смогу подобраться к ним поближе. Но не успел я пройти и двухсот ярдов, как ивы и кусты шиповника, окаймлявшие лес, словно ожили от бегущих оленей, их белые развевающиеся хвосты на секунду-другую были отчетливо видны во всех направлениях, когда они скачками бежали под укрытие рощи. Там были самцы, самки и оленята, их было двадцать пять или тридцать голов, и одному старому самцу, должно быть, нужно было пробежать по просеке, направляясь к реке. Пуля моего 30-калиберного попала ему в корму, он остановился, покачнулся и упал, а мгновение спустя я всадил в него нож. Это был очень крупный, упитанный старик, превосходнейшее мясо. Я посмотрел, что сталось с теми семью, которых я обнаружил первыми, и увидел, что они, то трусцой, то шагом, поднимаются по длинному склону в горы, по-видимому, не очень встревоженные.

Конечно, я поспешил обратно в лагерь, и мы позавтракали жареной печенью и мозгами. После того, как была вымыта посуда и всё в лагере приведено в порядок, я решил провести день, исследуя окрестности. Ярко светило солнце, дул попутный чинук, и больше не было никаких признаков приближающейся зимы, кроме всё ещё проходящего, но редеющего льда. Са-не-то сказала, что ей тоже хочется хорошенько погулять, так что мы перешли реку и отправились в путь.

По всему краю леса, где лежал мой олень, заросли шиповника и орешника были испещрены бесчисленными звериными тропами. Свежий холмик из листьев, кустарника, опавших веток и рыхлой земли привлёк наше внимание, и мы обнаружили, что несъеденная часть только что убитого оленя была унесена гризли. Там были его следы, оставленные ночью, и они были такими же большими, как следы любого медведя, которого я когда-либо видел. Сначала я испугался, что старик был встревожен моим выстрелом ранним утром, но мы нашли его след, ведущий к обрывам, и убедились, что он шёл по звериной тропе, как обычно, медленно и обдуманно, как и все его сородичи.

По мере того как мы приближались к холмам, тропа за тропой ответвлялись от главной из них, но и она слишком быстро закончилась, и перед нами открылся твердый, поросший травой склон, где даже острые копыта оленя не могли оставить следов, и там мы потеряли следы медведя. Мы продолжили путь, немного поднявшись по длинному узкому гребню между двумя глубокими ложбинами, и там трава и другая растительность закончились. Вершина хребта представляла собой голую чёрную выжженную пустошь. Мы снова обнаружили бесчисленные следы оленей и нескольких медведей, старые и свежие, но не след утащившего оленя. Ущелье справа было широким и заросшим травой, а от него к гребню отходили другие, поменьше. В каждом из них, и особенно на северо-восточных склонах, были небольшие сосновые рощицы и заросли сливовых деревьев. Идеальное место для чернохвостых оленей, подумал я, и я был немало удивлен, увидев пару белохвостых самцов, выскочивших из первого же оврага, к которому мы подошли. Они были в пределах легкой досягаемости, и, вероятно, я мог бы убить одного из них или обоих, но у нас уже было много мяса, и я не стал стрелять, хотя мне очень хотелось это сделать.

Я не знаю, насколько длинен этот овраг; мы держались на хребте над ним, и он просматривался на четыре или пять миль, но конца видно не было. Наконец водораздел начал подниматься уступами, с утесами из твердого песчаника, под которыми росли пихтовые заросли. Са-не-то начала уставать, и мы решили не идти дальше.

Похоже, это был день больших следов, потому что у подножия одного из утёсов мы увидели самые большие следы толсторога из всех, что я встречал. Сначала я подумал, что они, должно быть, оставлены лосем, но, получше их рассмотрев, убедился, что это действительно след барана. Я бы многое отдал, чтобы увидеть это животное. В этой местности когда-то была найдена пара девятнадцатидюймовых рогов, и я не сомневаюсь, что у этого старого барана они были чудовищно большими.

По пути наверх мы видели пятерых самцов, всех белохвостых, но чернохвостых оленей не было, да и следов последних было не так уж много. Обычно считается, что белохвостые олени живут почти исключительно в густых лесах и ивняках в долинах рек, как и самки и оленята, но мой личный опыт показывает, что самцы обычно уходят на холмы и в сосновые рощи при дневном свете, возвращаясь к реке в сумерках, или чуть позже. по крайней мере, так обстоит дело вдоль Миссури. Конечно, некоторые самцы в дневное время остаются в лесах долин, но большинство уходит в горы. Если к этому времени они полагают, что находятся в большей безопасности, значит, их инстинкт ошибается. Местность там настолько изрезана, что охотник, как правило, может застать их врасплох на лежбище и подстрелить с ходу, прежде чем они успеют перевалить через ближайший холм. И тот, кто не может выдержать падения с высоты ста ярдов или около того, заслуживает того, чтобы питаться одним беконом.

Мы спустились в широкую ложбину, пересекли ее и, постепенно добравшись до оконечности следующего мыса, направились по нему к реке. И снова на восточном склоне хребта мы обнаружили разбросанные сосновые рощи, из которых выскочили ещё два оленя, но от старого гризли по-прежнему не было ни следа. Недавно через хребет перевалил другой гризли, поменьше, и там были глубокие следы от другого гризли, оставленные во время сильного дождя. Я представляю, как тяжело было бы медведю пробираться по этой глинистой почве в сезон дождей, погружаясь в грязь на шесть-восемь дюймов при каждом шаге и неся её на лапах.

Держась на вершине гребня, мы прошли по нему до конца, затем спустились в долину, наткнувшись на нижний конец леса, в котором я убил оленя. Охотиться на медведя там было бесполезно, так как опавшие листья очень шумели под ногами.

Оленьи тропы, проложенные через заросли шиповника и орешника, были хорошей и тихой тропой, и мы медленно следовали по ним, осматривая каждый уголок леса, который попадался нам на глаза. Продвигаясь вперед, мы увидели что-то, маячившее в кустах впереди нас, и обнаружили, что это была повозка с Красной реки, одна из тех массивных, высоких, двухколесных повозок, которыми пользовались полукровки-кри. Очевидно, она была в хорошем состоянии, когда её оставили владельцы, но теперь была потрепана и погодой. Обертка, или, скорее, покрышки колес, были сделаны из сыромятной бизоньей кожи, на которой все еще оставалась шерсть, выцветшая до коричневато-белого цвета, но все еще курчавая. Рядом с тележкой лежали обугленные концы каких-то палок, старый медный котелок, какими обычно пользовались в компании Гудзонова залива, и несколько бизоньих костей.

Почему повозку бросили здесь, было загадкой, поскольку полукровки-кри ценили эти скрипучие механизмы так же высоко, как владелец ранчо ценит свой фургон. Возможно, его владельцы подверглись нападению военного отряда черноногих или других индейцев и были убиты или вынуждены бежать, и если это так, то мы отдаем должное индейцам за то, что они совершили хоть одно доброе дело. Сам Риэль ехал в одной из таких повозок.

– Знаете ли вы, – сказал он мне однажды, – знаете ли вы, что я сравниваю себя с библейским Давидом? Да, как и он, я вождь преследуемого народа. Проезжая в своей повозке по равнинам, я имею привычку сочинять стихи, что-то вроде псалмов. Позвольте мне повторить вам некоторые из них. Я хотел бы узнать ваше мнение о стихотворном размере.

– Извините, – ответил я, – я как раз сейчас очень занят, смешиваю спиртное для ваших людей, – и в течение многих дней я всеми силами его избегал.

Мы сели у повозки и съели свой завтрак. Вид этого места навеял множество воспоминаний о старых временах и об этих странных людях, полукровках-кри, или, правильнее сказать, французских полукровках. Я до сих пор вижу, как они тащатся по прерии за бизонами – вереница лошадей и повозок длиной в милю или две, каждой управляет одетая в черное женщина или девушка, у которой на голове неизменно повязан черный шелковый платок. Мы продавали их в больших количествах по цене шкуры с головой и хвостом за один платок. Это был единственный предмет украшения, который нравился женщинам.

Мужчины были повязаны яркими кушаками. Как же они ненавидели нас, американцев и англичан, обзывая собаками-еретиками и даже хуже, когда думали, что мы не понимаем их ублюдочного французского. Я несколько раз участвовал в погоне за бизонами с этими людьми. Всегда, завидев стадо, они спешивались, опускались на колени и молились об удачной и безопасной охоте, крестясь и кланяясь. И в следующее мгновение они вскакивали и уносились прочь, страшно ругаясь и подгоняя своих лошадей. И после того, как они усеяли равнину темно-коричневыми тушами бизонов, они пытались украсть животных друг у друга, и это сопровождалось большой руганью и даже драками. И все же, несмотря на это, они были отъявленными трусами, далеко не такими храбрыми и решительными, как чистокровные индейцы.

Было уже больше трех часов, когда мы добрались до нашей цели, так и не увидев медведя. Я разделал оленя пополам, подвесил передние конечности и отнес остальное в лодку, а затем в лагерь. Я хотел этого медведя. После обеда я снова перешёл реку и, заняв позицию возле тайника, сидел и наблюдал, надеясь, что увижу старика. С наступлением сумерек то тут, то там на берегу появились олени, некоторые из них постепенно продвигались к холмам, но мишка так и не появился. Я подождал, пока не стемнело настолько, чтобы можно было разглядеть прицел винтовки, а затем прокрался обратно к лодке и поплыл на вёслах к лагерю.

– Ты заметил, – спросила Са-не-то, – широкие порезы на деревьях здесь и над тем местом, где мы были сегодня?

Да, я их заметил. На высоте сорока футов над летним уровнем реки хлопковые деревья были изрезаны льдом во время затора, вызванного внезапным разливом реки. Декабрь и январь зимой 1879-80 годов были очень холодными, а река промёрзла на глубину в три фута. Снег тоже был глубоким, особенно у подножия Скалистых гор. По-моему, это было 18 февраля, когда поднялся чрезвычайно теплый и яростный чинук, и вскоре все ущелья на равнинах и в предгорьях превратились в бурлящие реки.

День или два спустя огромное количество воды наполнило Миссури и взломало лёд, прокладывая себе дорогу с оглушительным грохотом и скрежетом. Лёд на каждом шагу застревал и громоздился на двадцать, тридцать, сорок и более футов в высоту, и вода поднималась все выше и выше, растекаясь по долине в поисках новых русел, неся с собой зазубренный лед, который рвал землю и подлесок, а местами ломал или уносил с собой большие деревья. А затем с оглушительным грохотом затор прорывался и выпускал ужасный поток воды, льда и мусора только для того, чтобы остановиться и снова скапливаться немного ниже по течению. Его заклинило как раз под нашим постом, который находился в тридцати футах над рекой, и через пять минут глубина воды в зданиях достигла четырех футов, и, если бы он вскоре не прорвался, этот пост, должно быть, был бы сметён с лица земли.

У нас едва хватило времени добежать до холмов, и мы стояли там, дрожа от холода, ожидая, что течение унесёт всё это. На складе почти две тысячи шкур промокли, и их пришлось дубить заново. От груды сахара не осталось ничего, кроме мешков, а многие другие товары были испорчены. Кролики и луговые собачки, обитавшие в низинах, были практически уничтожены; олени гибли сотнями, а множество бизонов были захвачены паводком. Даже бобры тонули и зачастую были раздавлены льдом.

Мало кто знал, что здесь, в бесплодных землях, лежащих к югу от Круглого холма и между ним и рекой Устричных Раковин ещё три года назад паслось небольшое стадо бизонов. Они были самыми последними из огромного северного стада, насчитывавшего около тридцати пяти голов, и местность, по которой они кочевали, была такой дикой и труднодоступной, что люди, знавшие об их существовании, надеялись, что они будут процветать и приумножаться. В бассейне реки Джудит были крупные скотоводы, чьи стада бродили по пастбищам на несколько сотен миль во всех направлениях. Каждую весну они отправляли своих ковбоев в эту суровую страну, чтобы отогнать скот в загоны для клеймения, и когда бизонов обнаружили, было дано указание, чтобы ни один работник не убивал их и не беспокоил их под страхом чего-то гораздо худшего, чем потеря работы. Когда их впервые нашли, в стаде было всего восемнадцать голов, и часть из них были быками. Но с каждым годом маленькое стадо увеличивалось, пока их не стало тридцать пять, считая телят. А потом?

Каким-то образом эти никчемные, трусливые падальщики с равнин, французские полукровки, каким-то образом узнали об их существовании. Возможно, какие-нибудь ковбой в подпитии сообщили им об этом. Молва распространилась. В Льюистауне, были сняты обшарпанные вигвамы, и медленно двигающаяся колонна скрипучих повозок, запряженных тощими клячами, отправилась на бойню. И всё было кончено. Взобравшись на высокие хребты, осмотрев изрезанную местность с вершин высоких холмов, разведчики наконец обнаружили маленькое стадо. Не было погони, как в прежние времена, потому что таким способом некоторые бизоны могли спастись. Были поданы сигналы приближающимся караванам, и охотники, Батист, Богард, Бонапарт, Севьер и все остальные поспешно подъехали на своих тощих лошадках, осторожно окружили их и перебили всех животных до единого. Увы! Увы! От наших законов об охоте мало толку, пока этим канадским выродкам разрешено оставаться на территории штата. Поговаривают о том, чтобы отловить их и выдворить за границу. Давайте все вместе сделаем все, что в наших силах, для достижения этой долгожданной цели.

Когда на долину опустилась ночь, несколько стай волков завели свой вечерний хор, и совы на деревьях вокруг присоединились к нему. Са-не-то не любит сов; согласно её философии, они не птицы, а реинкарнация умерших шаманов, и склонны причинять серьезный вред нам, бедным смертным.