Вскоре после рассвета на следующее утро мы увидели, что дюжина чернохвостых оленей прогуливались под обрывистым берегом на противоположной стороне реки. Один из них был очень крупным самцом с огромными рогами. Они пробирались вдоль берега, помахивая своими огромными ушами, время от времени останавливаясь, чтобы оглядеться, и наконец исчезли в глубоком овраге.

После завтрака я отнес в лагерь остатки убитого мной оленя, а затем мы погрузились и подняли паруса, благо ветер дул с запада. Здесь, на Большом острове, начинаются по-настоящему лесистые долины Миссури; ручей протекает с одного края долины до другого, извиваясь, как змея, и на каждой его излучине заросли хлопковых деревьев и ив простираются частично или до самого подножия склона долины. Здесь же впервые можно увидеть «пильщиков», которыми славится река и которые потопили много хороших лодок. Течение, постоянно наступающее на мягкую почву долины, особенно на верхних, или западных, берегах, постоянно подмывает её; в ручей попадает большой кусок размытой земли, а вместе с ним одно или несколько деревьев, корни и всё остальное. Дерево опускается на дно, его вершина возвышается на несколько футов над поверхностью воды и наклоняется по течению. Затем во время весеннего ледохода лёд срезает его ветви, обтесывает и заостряет ствол, а песок и отложения, затянувшие его корни, надежно удерживают его на месте, подобно огромному копью. Если острие находится прямо под поверхностью, о его присутствии можно судить по водовороту и ряби на воде. Но даже самый наблюдательный лоцман не всегда может его обнаружить, и лодка с грохотом натыкается на него и через несколько мгновений тонет в мутной воде.

Удивительным, почти невероятным является количество почвы и песка, которые ежегодно уносит и перемещает эта река. Самые мелкие частицы удерживаются во взвешенном состоянии и в конечном итоге оседают в Мексиканском заливе. Самые крупные срезаются здесь, откладываются там, поднимаются и снова перемещаются, каждый раз немного ниже по течению. За один день постоянно меняющийся русло устранит все следы длинной широкой отмели или острова высотой в несколько футов. Часто, когда мы гребли или плыли под парусом, мы могли видеть, как они исчезают, ярды за ярдами, и огромные куски долины высотой в десять, двадцать и даже тридцать футов то и дело падали в воду с оглушительным всплеском. Осторожному лодочнику лучше держаться подальше от изрезанных берегов. Там, где долина с одной стороны стирается, на противоположной стороне она растёт заполняется, причем со скоростью, которую можно точно измерить по росту деревьев. На внешнем краю всегда растут хлопковые деревья и ивы; за ними, полоса за полосой, другие, каждая из которых на год старше другой, и, наконец, дальше всех растут взрослые деревья – высокие, с грубой корой и толстые. Полоса земли, оставленная изменившей русло рекой, делается всё выше: текущая после дождя вода с холмов оставляет на ней землю слой за слоем. Умеренный ливень нанесёт туда слой почвы в несколько дюймов, а сильный – в целый фут. В сезон дождей и когда зимние снега тают под теплым весенним солнцем, крутые склоны представляют собой миниатюрные потоки, несущие вниз почву и липкую глину не только в виде взвеси, но и в виде округлых кусков диаметром от нескольких дюймов до трех футов. Здесь и там, в устьях этих бухт, часто можно увидеть несколько сотен рыбин, выброшенных на берег отступающими водами.

Пейзаж этим утром был не особенно впечатляющим: всего лишь череда полос, изломанных хребтов и глубоких ложбин на северной стороне долины и лишь несколько сосновых рощиц на южном склоне. Пробежав пять миль, мы добрались до островов Двух Телят, расположенных в устье ручья Двух Телят, который впадает в реку с юга. Это старые названия, дарованные кем-то из первых путешественников, но почему, предание не говорит. Острова, разделенные лишь узкой полоской глубокой воды, небольшие и поросшие лесом. На нижнем из них было несколько бобровых спусков, но никаких свежих следов; очевидно, здесь тоже побывал охотник в мокасинах. На высоком берегу недалеко от устья ручья стоит старинная охотничья хижина, сохранившаяся в хорошем состоянии, вплоть до двери из сыромятной кожи. Её размеры составляют примерно двенадцать на четырнадцать футов, и большую часть пространства занимает огромный, сложенный из грубо отесанных камней камин и дымоход в задней части.

Ветерок посвежел, и мы преодолели шесть миль от этого места до устья ручья Армелла за час. Это довольно большой ручей, исток которого находится у Чёрного Холма, в тридцати милях к югу. Последняя часть его русла проходит между высокими, неровными, поросшими соснами холмами. Он был назван в честь Чарльза Армелла, торговца Американской Меховой компании, который когда-то некоторое время управлял здешним филиалом. Са-не-то сказала, что её народ называет этот ручей Ит-цис-ки-от-соп – Раздавленный, или, проще говоря, Пойманный В Капкан. По ее словам, где-то по его течению, давным-давно, пиеганы ставили лагерь и охотились, и кто-то обнаружил слой мягкой красной охры, или «сгоревшего дня», в высоком обрыве берега. Новость быстро распространилась по лагерю и вызвала большое волнение, поскольку вещество это было редким и пользовалось большим спросом для изготовления священной краски для лица. Другими словами, это был отличный талисман. Рано утром следующего дня на это место собралось больше женщин, чем могло работать одновременно, потому что жила была короткая. Они копали её, долбили и скребли с помощью всех имевшихся у них орудий – заостренных палок и лопаток бизона – и продвинулись на значительное расстояние, когда обрушилась большая часть высокого берега, полностью похоронив двадцать семь человек и серьезно ранив еще нескольких. Все двадцать семь человек были мертвы, когда люди, наконец, обнаружили их.

Мы ожидали найти в устье этого ручья старого друга по имени Кинг, но обнаружили его ранчо в следующей долине. Мы тихо высадились и незамеченными проскользнули через рощу к дому. Затем Са-не-то выскочила и обратилась к миссис Кинг на ее родном языке, к большому удивлению и радости последней. Они не виделись больше года, когда Кинг и его семья покинули подножие Скалистых гор и обосновались здесь. Я спросил его, что он думает об этой стране.

– Послушай, – ответил он, – я обнаружил, что потратил впустую двадцать с лишним лет, которые ушли на борьбу с холодными ветрами там, где ты был. Здесь ветер не дует; видишь, какие прямые и высокие эти хлопковые деревья? Те, что растут там, скрюченные и низкорослые. Там, наверху, приходится всё лето усердно копошиться, чтобы заготовить достаточно сена на зиму. Здесь оно нам не нужно. Здесь, в этих долинах, скот находит достаточно корма и укрытия и не худеет в самые суровые зимы.

Он был прав.

Дичи, по словам Дика, было в изобилии. Было несколько вапити и гризли на ручье Армелл, множество чернохвостых оленей в ущельях, несколько стад антилоп на близлежащих равнинах. В низинах водилось несколько белохвостых оленей, но многие из них погибли за лето. Он нашел восемь из них в лесу неподалеку.

– Но, – продолжил он, – это ненадолго; в соседней долине живет племя кри-полукровок, и прошлой зимой они убили более двухсот оленей, не говоря уже о другой дичи. Осенью они закупили на зиму всего двадцать мешков муки; ни бекона, ни бобов, ни сахара, ничего больше. Так что, как вы, наверное, понимаете, сыты они были почти полностью за счёт мяса. Конечно, они не смогли бы съесть две сотни оленей; они убивают много оленей ради их шкур и для волчьих приманок. Я видел множество туш, которые они отравили. Да, они неплохо расправились с бобрами в округе. Вчера я видел, как старик проплывал мимо на плоту, и у него было что-то прикрытое одеялами; полагаю, бобровые шкуры.

Я заметил, что нашел следы мокасин неподалеку от бобровых спусков.

Кинги настояли на том, чтобы мы пожили у них по крайней мере неделю. Но зима должна была наступить в любой момент, и как бы нам ни понравилось их гостеприимство, на следующее утро мы продолжили путь.

Проходя мимо поселения полукровок племени кри, мы увидели их стрейшину, сидевшего на корточках на краю берега, оборванного, неопрятного, с чёрной кожей и длинными волосами, подстриженными, как швабра. Мне захотелось испытать на нём действие пули с плоским концом.

– Собачья морда! – воскликнула Са-не-то. – Почему Великий Отец запретил моему народу продолжать войну с ними? Они всегда были законной добычей наших воинов. У них нет ни места, ни права в этой стране.

Сегодня утром снова дул сильный ветер, и мы преодолели одиннадцать миль до устья Малого Скалистого ручья менее чем за два часа. Этот ручей берет начало в Малых Скалистых горах, в двадцати пяти милях к северу от реки. Однажды, охотясь на буйволов в верховьях реки, мы с известным охотником Эли Гуардипи нашли на поляне у подножия гор двух крупных лосей; их рога были плотно переплетены. Они были мертвы так недолго, что волки их пока не тронули. На много ярдов вокруг них дерн был вытоптан так, что не осталось ни травинки, и там, должно быть, они и стояли в течение нескольких дней, страдая от жажды и голода, хотя вокруг них простиралась поросшая травой равнина, а прохладный горный ручей протекал всего в нескольких ярдах от них. Мы, конечно, отрезали им головы вместе с рогами и всем прочим и отправили их по почте на наспех сооружённых санях. В конечном итоге они попали в распоряжение доктора К. Харта Мерриама, который любезно предоставил их в распоряжение Национального музея в Вашингтоне.

Пройдя еще восемь миль от устья Малого Скалистого ручья, мы добрались до долины Кэрролл, где останавливались в предыдущие дни. Я с трудом узнал это место.

Место, где когда-то стоял наш пост, теперь находилось на северном берегу реки, в нескольких сотнях ярдов позади, в зарослях кустарника и молодых хлопковых деревьев, которые выросли за девятнадцать лет, прошедших с тех пор, как мы покинули его. Мы спустили парус и сошли на берег. На полпути к долине из-за дальних обрывов выходит овраг, у входа в который я однажды убил несколько бизонов.

– Мы сходим туда, – сказал я Са-не-то, – и возьмем пару черепов. Я бы хотел сохранить их на память о старых временах.

Я хорошо помню то туманное утро в сезон гона, когда, проснувшись вскоре после рассвета, я услышал в оврагах рёв разъярённых быков. На посту никто не шевелился. В нескольких вигвамах кри и черноногих поблизости царила тишина. Я взял ружьё, сунул в карман несколько запасных патронов и проскользнул к оврагу, встретив стадо по эту сторону от него.

Некоторые животные побежали в том направлении, откуда пришли; другие бросились вниз, в глубокую ложбину, и вверх по крутой тропе на другую сторону, по которой можно было взбираться только по одному за раз. Там, как только они достигли противоположной равнины, я уложил девятерых из них, быков и коров. Последней была корова, и когда она упала, её теленок остановился, встал рядом с ней и толкнул её в бок в тщетной попытке дотянуться до сосков. Тогда я возненавидел себя. По крайней мере, подумал я, мясо не пропадет даром, и, вернувшись к вигвамам, я растолкал их обитателей и велел им разделать животных и шкуры так, как они считают нужным.

Добравшись до оврага, мы пересекли его, и беглый взгляд на землю убедил нас в том, что мы не найдем того, что искали. Ни черепа, ни единой кости там не осталось, которые свидетельствовали бы о том, что здесь когда-то пали бизоны. Их смыли потоки воды, или, возможно, они были подобраны каким-нибудь собирателем костей ещё до того, как пароходы перестали ходить по верховьям реки. Мы вернулись по своим следам и сели рядом с лодкой, чтобы перекусить.

Самые приятные годы моей жизни прошли в этом месте. С сентября до весны тысячи индейцев – Крови, черноногих и кри – постоянно приходили и уходили, чтобы обменять свои шкуры и меха, отправляясь на охоту, чтобы добыть больше. Однажды зимой мы купили немного больше четырех тысяч выделанных шкур, семьсот необработанных, две тысячи триста шкурок мелких животных, оленей и антилоп, шесть сотен шкурок волков и койотов и около трехсот шкурок бобров; кроме того, много пеммикана и вяленого мяса. Я забыл вес, но помню, что они были сложены длинными штабелями, как дрова. Это было той зимой, когда у нас появилась пятнистая шкура.

Это животное, необычайно крупная бизониха, было убито молодым черноногим однажды, когда мистер Джос Кипп, владелец нашего торгового поста, случайно оказался в лагере. Когда её освежевали и разложили на земле, оказалось, что по всему периметру шкуры проходит чисто-белая кайма толщиной в фут. Голова и хвост также были белыми, и на каждом боку было по большому круглому белому пятну. Юный охотник отдал её своим отцу и матери, и они пообещали мистеру Киппу, что он получит её в свое время. Старуха выделала его так нежно, как только может быть выделана шкура, а старик яркими красками нарисовал на внутренней стороне свои битвы, ку и удивительные талисманы. Затем гордая пара внесла её в дом и показали нам, а также двум торговцам-конкурентам.

– Не бойтесь, – сказали они нам, – мы обещали вам эту шкуру и сделаем так, как сказали, но немного погодя.

Оба других торговца, конечно, хотели её получить и в течение многих недель снабжали стариков виски, табаком и другими ценными для индейцев вещами. И каждый из них был уверен, что получит её, и хвастался этим; но оба были чужаками и не знали обычаев краснокожих. Однажды весной, верная своему слову, пожилая пара вошла в дом и бросила шкуру на прилавок.

– Вот, – сказал старик, – завтра мы отправляемся на Север. Мы отлично провели с ней время.

Мы отдали им товаров примерно на пятьдесят долларов. Месяц спустя житель Монреаля, путешествовавший по стране, услышал о шкуре, попросил пароход, на котором он плыл, остановиться у нас и купил её. Интересно, сохранилась ли она у него до сих пор? Знает ли кто-нибудь из читателей в Монреале, есть ли у кого пятнистая шкура?

Индейцы редко торговали после наступления темноты, но зимними вечерами наша торговая комната была обычным местом отдыха вождей и стариков, и много интересных историй они рассказывали, когда сидели у камина, курили и потягивали спиртное, которое мы иногда ставили на стол. Истории о войне, охоте и жизни на равнинах. Рассказы о деяниях их богов, о сотворении мира, о загробной жизни – всё это было интересно по крайней мере одному человеку, который хотел знать, что на самом деле думают индейцы и во что они верят.

Долгими летними днями, когда все меха и шкуры теряли ценность, нам было нечем заняться. Время от времени приходил пароход с нашей почтой, и это было единственное, что нарушало монотонность наших дней.

Как часто мы взбирались на вершину длинного холма, чтобы посмотреть на дым, поднимающийся над деревьями далеко внизу, в долине, который возвещал о чьём-то приближении.

Одна знакомая достопримечательность в долине – старое корявое хлопковое дерево, растущее далеко позади того места, где когда-то стоял наш торговый пост; река проела почву почти до его основания, и в следующий сезон его тоже затопит паводком. У меня есть веские причины помнить это место. «Большеухий Белый», Апхэм, торговец старых времён, был тогда с нами. За свою долгую жизнь на равнинах он ни разу не убил ни бизона, ни какую-либо другую дичь; если уж на то пошло, охота его совершенно не интересовала. Но однажды, увидев, как старый бизон пробирается через долину, он взял карабин 44-го калибра и сказал, что догадывается, что убьет его. Он вышел, а мы сели в тени дома и наблюдали за ним.

Бык пасся, и каждый раз, когда он останавливался, чтобы пощипать траву, он подкрадывался к нему поближе, пока не оказался в пятидесяти-семидесяти ярдах от животного, совершенно не подозревавшего о его приближении. Затем он поднял карабин и выстрелил в него, но не в сердце, как намеревался, а в живот. В следующее мгновение, фыркая от ярости и боли, бизон погнался за ним, и, бросив ружьё, он подбежал к старому хлопковому дереву, ухватился за его могучий ствол, который был около четырёх футов в диаметре, и отчаянно попытался взобраться на него, что, конечно, было совершенно невозможно. Бизон бросился на него, и он прыгнул за дерево, и несколько мгновений они вдвоем играли в пятнашки у его подножия, а торговец кричал о помощи, о том, чтобы кто-нибудь убил этого чёртового зверя. Но зрители слишком веселились, чтобы прислушаться к его мольбам, пока не увидели, что он почти выбился из сил, и тогда один из них свалил бизона метким выстрелом.

Помимо индейцев, мы вели большую торговлю с полукровками франко-кри, которые приходили из Саскачевана, Красной Реки и других частей Канады, чтобы охотиться на бизонов. Именно здесь их предводитель Луи Риэль начал подготовку к восстанию 1885 года. Он был холодным, расчетливым, обходительным и образованным полукровкой, но при этом фанатичным и лишенным здравого смысла. С нами был священник-иезуит, и он, как и другие, сказал Риэлю, что горстка его людей вряд ли сможет разгромить канадские войска, не говоря уже о том, что при необходимости Великобритания отправила бы на поле боя тысячи людей.

– Вы не понимаете, – отвечал он. – Мы, как древние сыны Израиля, гонимый народ. С нами Бог, и он приведет нас к великой и славной победе.

Несколько лет спустя «Красные мундиры» повесили его.

Тогда в этих бесплодных землях жило несколько диких и отчаянных людей, особенно банды конокрадов и убийц Большеносого Джорджа и Голландца Джонса.

Мы никогда не спрашивали и не узнавали, где именно находились их укрытия. Иногда они приходили на наш пост и закупали провизию, и мы всегда чувствовали облегчение, когда они уходили. Скорее всего, причина, по которой они нас никогда не грабили, заключалась в том, что они знали, что мы редко держим наличные на руках, поскольку торгуем почти исключительно шкурами и мехами. И опять же, им нужно было где-то добывать провизию, и мы продавали её им, не задавая вопросов. Мы не осмеливались.

Однажды член одной из таких банд стоял в дверном проёме нашего поста, когда мимо прогуливались молодой кри и его жена.

– Смотрите, как я шлёпну этого индейца, – сказал он и, подняв своё ружьё, выстрелил бедняге в почки. Ему повезло, что все кри в это время охотились на бизонов!

Священник дал бедному индейцу последние напутствия, а я напоил его виски, чтобы облегчить боль, и мы проводили его как могли лучше; но я еще много дней не мог забыть этого жестокого поступка. Это был единственный индеец, которого я когда-либо видел хладнокровно убитым.

Около двух часов, покончив с обедом, мы снова подняли паруса и поплыли вокруг излучины долины, мимо густых зарослей сосен и ив, где однажды мне снова довелось столкнуться с бизонами. У нас кончилось мясо, индейцев поблизости не было, и мне поручили добыть его. Я спустился вниз, чтобы поискать оленя, и шёл вдоль опушки леса, когда увидел, как бизониха нырнула в заросли густых ив и скрылась из виду прежде, чем я успел выстрелить. Я последовал за ней и вскоре увидел, как она трется о дерево, и тут же уложил её на месте. Но я я не был готов к тому, что вызовет этот выстрел. Я не знал, что на берегу реки паслось несколько сотен бизонов, и при звуке выстрела они бросились врассыпную через заросли ивняка, не разбирая тропинок. Я едва успел спрятаться за небольшим хлопковым деревом, когда они промчались мимо; многие пробежали так близко, что я мог бы протянуть руку и дотронуться до них, но я прижимался к дереву и молчал, и через минуту они все пронеслись мимо. То, как они ломали кусты и ломились сквозь густые ивы, было чем-то поразительным. Если бы я, к счастью, не оказался рядом с деревом, они, вероятно, втоптали бы меня в землю.

Именно здесь мой друг Гуардипи чуть не погиб от нападения гризли. Он был на охоте в долине и возвращался с большим оленем, привязанным к его седлу, когда вдруг наткнулся на большого медведя на опушке леса и выстрелил в него. Хотя пуля и пробила медведю легкие, он бросился за ним, а пони, из-за тяжелого груза, не мог передвигаться так же быстро, как разъяренное животное. У Эли было время выстрелить только один раз, но он промахнулся, когда медведь оказался прямо у ног пони и, ударив когтями, сильно поранил ему ляжку и ногу; но, к счастью, следующий выстрел Эли попал животному прямо в мозг, и короткая, но захватывающая пробежка закончилась. Это была самая крупная самка гризли, которую я когда-либо видел, и очень жирный. Из неё мы вытопили двенадцать галлонов жира.

Вскоре мы миновали знакомое место, которое пробудило в нас столько воспоминаний о прежних днях, и, свернув за поворот, попрощались с ним. До конца дня ветер был переменчивым, и мы наконец причалили к острову Райана, названному в честь старого лесоруба, и разбили лагерь, пройдя двадцать семь миль с тех пор, как покинули ранчо Кинга[4].