Летняя передышка затянулась – наступила долгая благодатная осень, а война не возобновлялась. Шант залечивал раны, оплакивая умерших и похищенных, наращивая боевую мощь. Бравая Вольница, теперь многочисленная и пустившая корни по всей стране, разделилась на региональные корпуса, стратегически и материально поддерживаемые кантональными ополчениями. Оружие массовым потоком сходило с конвейеров сборочных цехов в Шранке; амортизирующие грузы халькоидных орудий штамповали из металла, полученного из расплавленных ятаганов.

Планеры вылетали из Верна – легкие, как мотыльки, аппараты-этажерки. Особое подразделение Бравой Вольницы теперь называлось «Эскадрильей Шанта». На первых порах пилоты тренировались в суматошном беспорядке – никто ничего толком не знал и не умел. Многие разбились; выжившие стали инструкторами и учили других. В силу необходимости летчики Эскадрильи превратились в опытную сплоченную группу. Естественно, они гордо демонстрировали презрение к смерти, совершая дерзкие виртуозные полеты.

Технисты разработали новое страшное оружие, чтобы вооружить планеры: упрощенный вариант халькоидной пушки без груза-амортизатора. Снаряд состоял из двух частей – халькоидного заряда и металлического патрона. Заряд выстреливался вперед из ствола, открытого с обоих концов, а патрон отбрасывало назад. В сущности, орудие стреляло в обоих направлениях, благодаря чему полностью устранялись отдача и необходимость амортизации. Патрон, выброшенный в воздух из орудия, установленного на планере и стрелявшего вниз, как правило, не наносил вреда. На земле такие пушки становились недопустимо опасными.

Перед тем как посылать летчиков расстреливать и бомбардировать рогушкоев, Финнерак заставлял их отрабатывать тактические маневры, методы точного сброса бомб и навыки безопасного обращения с халькоидными орудиями.

Планеры сразу же вызвали у Финнерака страстный интерес. Он скоро научился летать и отказался от поста «главного стратега» Бравой Вольницы, чтобы взять на себя командование Эскадрильей – чем почти не удивил Этцвейна.

К середине осени наземные войска начали подниматься по склонам Хвана, освободив Суррум и Шкорий и оттесняя рогушкоев на запад из Кансума, кантона Ведьминой горы и Лор-Асфена. Второе крыло пехоты двигалось с севера через Бастерн, Шемюс и Бундоран, постепенно углубляясь в Дебри. Другие подразделения стягивались на юге и на востоке, в кантоне Теней и Соболе, проникая в окрестности горы Миш, где рогушкои оказывали яростное сопротивление. Но для пришельцев все уже было потеряно. Обученные ахульфы выслеживали стойбища меднокожих тварей, после чего неукротимых бойцов бомбили или косили шквальным огнем из автоматических шестиствольных халькоидных «метел».

Кроме того, рогушкоев приманивали в западни ароматическим веществом, имитировавшим «женский запах», – неспособные сопротивляться инстинкту, человекоподобные паразиты шли на верную гибель, скапливаясь вокруг приманки копошащейся толпой, как безмозглые насекомые. Однажды летчики произвели эксперимент и распылили над лагерем рогушкоев раствор того же вещества. Ужасные результаты не заставили себя ждать. Приведенные в замешательство противоречивыми обонятельными и зрительными стимулами, рогушкои мгновенно передрались, сначала оглушая друг друга ударами кулаков, потом круша черепа шиповатыми палицами, – в живых осталось только несколько особей. Вести о новом способе уничтожения врага сразу опубликовали в газетах. С тех пор над Дебрями часто летали планеры, вооруженные не бомбами с декоксом, а контейнерами с раствором искусственного концентрата женских феромонов.

Ахульфов наконец догадались послать на разведку маршрута доставки рогушкоям металлических котлов и ятаганов. Оказалось, что их несли откуда-то из просторов Большой Соленой топи по болотам кантона Шкер, затем через дремучий, труднопроходимый лес дождевых деревьев и зонтичных дарабов, вверх по склонам Стонущих гор – в дебри Хвана.

Военное командование решило отрезать рогушкоев от источника поставок, расположив цепь укрепленных постов вдоль южной границы лесистых предгорий. Финнерак настаивал на более агрессивной реакции:

– У нас есть неопровержимое доказательство вины паласедрийцев. Чего мы ждем? Соленая топь – не препятствие. Сколько горя и разрушений они причинили! Пусть отведают своего лекарства!

Командиры хмурились, сидя в креслах вокруг стола, заваленного картами, и не находя возражений против столь убежденных призывов. Финнерак, несколько присмиревший после фиаско с обвинением Ауна Шарраха, опять воодушевился в новой роли предводителя Эскадрильи. Теперь он носил униформу летчика из дорогой черной ткани, сшитую элегантно и точно по мерке. «Наконец-то он чувствует себя как рыба в воде», – думал Этцвейн. Пыл и энергия Финнерака удвоились: полет опьянял его свободой, ощущением власти над стихией. Его окружал особый ореол, он был сделан из другого, лучшего теста, мог смотреть сверху вниз на букашек, ползающих по дну воздушного океана и не ведающих ужасных радостей безмолвного стремительного скольжения над холмами, волшебного спирального подъема на головокружительную высоту, подобно стервятнику, высматривающему добычу, пируэтов, виражей, свирепого падения из облаков на колонну рогушкоев, разлетающуюся в клочки под градом халькоидного огня, крутого выхода из пике над самыми вершинами деревьев…

Этцвейн давно перестал опасаться того, что Финнерак восстановит Бравую Вольницу против нового правительства. Слишком много защитных механизмов препятствовало такому стечению обстоятельств. Оглядываясь назад, Этцвейн понимал, что, возможно, проявил даже чрезмерную осторожность. Финнерак не интересовался захватом власти – казалось, его всецело поглотило упоение истреблением врага. Этцвейн понимал, что для Финнерака существование без врагов было бы невыносимо тягостным. Поэтому на призывы к нападению на Паласедру Этцвейн отвечал терпеливо и доходчиво:

– Мы не желаем наказывать паласедрийцев, по меньшей мере, по трем причинам. Во-первых, война с рогушкоями не закончена. Во-вторых, вина паласедрийцев не установлена окончательно. В-третьих, затевать бесполезную драку с паласедрийцами было бы недальновидно. Летучие герцоги – яростные и суровые бойцы, воздающие вдвойне за любую обиду. Шант не раз убеждался в этом себе на горе. Что, если рогушкоев вывели случайно, в результате чудовищной ошибки? Что, если их создали озлобленные диссиденты или отколовшаяся секта фанатиков? Мы не вправе бездумно повергать Шант в межконтинентальную войну. В конце концов, что мы знаем о паласедрийцах? Ничего. Для нас они «неведомая книга» на чужом, забытом языке.

– Мы знаем достаточно, – возражал Финнерак. – Они вывели несколько пород безмозглых биосолдат. Вспомните рассказы каразских моряков! Мы знаем, что рогушкои пришли вброд по тропе, ведущей через Большую Соленую топь из Паласедры. Таковы факты.

– Верно. Но не все факты. Нужно многое понять. Я отправлю посла в Шемауэ.

Финнерак язвительно рассмеялся и резко повернулся в кресле, глядя в окно, – шлем летчика Эскадрильи съехал набекрень, задержанный густыми светло-бронзовыми кудрями.

Этцвейн продолжал:

– Обнаруживать свою слабость нельзя, но проявлять излишнюю дерзость тоже непредусмотрительно. Ничто не заставляет нас делать такой выбор. Шант очищают от рогушкоев – тем временем следует точно выяснить намерения паласедрийцев. Только глупец действует, не подумав. Это я хорошо усвоил.

Прищурившись, Финнерак быстро взглянул на Этцвейна. Голубые глаза его сверкнули, как солнечный блик на острой кромке льда. Но он только пожал плечами и снова откинулся на спинку кресла – человек, согласный с самим собой.

Рогушкои отступали. Ворвавшись в Хванские Дебри из кантона Теней, Собола, Шемюса и Бастерна, Бравая Вольница столкнулась с неожиданным полным отсутствием сопротивления. Пилоты патрульных планеров и разведчики на свободно дрейфующих гондолах сообщали одно и то же: дюжина колонн рогушкоев движется на юг, главным образом ночью. Днем меднокожие твари пытались найти укрытие, переждать до наступления темноты. Планеристы обстреливали их из халькоидных «метел» и сбрасывали начиненные декоксом бомбы. Первоначальный эффект женских феромонов ослабел – запах раствора раздражал и возбуждал рогушкоев, но самоубийственных пароксизмов больше не вызывал.

Эскадрилья достигла вершины славы. Летчиков в синих с белым униформах всюду встречали восхищение, похвалы, подобострастная лесть – перед «спасителями Шанта» открывались все двери и кошельки, таяли все сердца.

Карьера Финнерака тоже была в зените. В поджарой черной фигуре, пружинистыми шагами переходившей от планера к планеру и сухо отдававшей приказы пилотам, Этцвейн затруднялся узнать миролюбивого деревенского увальня, встреченного когда-то на Ангвинской развязке. Тот Финнерак умер – в лагере № 3… Что случилось с тощим, смуглым, хмурым найденышем, бежавшим с той же развязки? Этцвейн разглядывал в закопченном с обратной стороны зеркале землистое лицо со впалыми щеками и плотно сжатым ртом… «И этому досталось от жизни», – думал он. Финнерак упивался почетом, оседлав гребень всеобщего победного опьянения. Этцвейн считал, что его дело сделано. Он с тоской хотел отстраниться, уйти – куда, зачем? Снова превратиться в бродячего музыканта? Шант почему-то казался маленьким, тесным, ограниченным. Паласедру населяли враги, Караз пугал суровыми, неизведанными просторами. Имя Ифнесса Иллинета все чаще приходило Этцвейну в голову. Он думал о Земле.

Рогушкои, подгоняемые рычащими и ревущими атаманами, спускались вприпрыжку со склонов Хвана, заполонив кантон Шкер и направляясь к Большой Соленой топи. Бравая Вольница, атакуя с флангов, наносила им ужасные потери. Не меньший эффект производили планеристы, вонзавшие в колонны сияющие снопы огня с неба.

Шант был свободен. Рогушкои забрели в Большую Соленую топь – страну жидкой черной грязи, обширных омутов ржаво-глинистой воды, редких островков, поросших коралловыми деревьями, песчаных отмелей, обнаженных и безжизненных, бледно-зеленого камыша, гадючной травы и черного ползолиста.

Судя по всему, в Соленой топи рогушкои чувствовали себя прекрасно, без малейшего труда пробираясь вперед по пояс в грязи. Добровольцы преследовали их, пока не почувствовали, что почва начинает уходить из-под ног, после чего неохотно повернули обратно. Летчикам же ничто не мешало расстреливать шлепающие по болотам цепочки темно-красных фигур, сияющих лысыми черепами. Черные трясины, гладкие бугры и косы ярко-белого песка, заросли коралловых деревьев и ветры, порывами налетавшие с просторов Синего и Пурпурного океанов, создавали восходящие и нисходящие потоки – невидимые фонтаны и колодцы воздуха. Дрожащий солнечный свет ослепительно брезжил в разрывах грозовых туч. Планеры стаями взмывали к тучам и стремительно скользили вниз – уже не преследователи, но беспощадные мстители.

Все глубже и глубже в Большую Соленую топь уходили рогушкои, гонимые безжалостными оводами-этажерками. Этцвейн счел необходимым предостеречь Финнерака:

– Что бы ни случилось, не залетайте на паласедрийскую территорию! Пасите стадо рогушкоев, сколько вам вздумается, взад и вперед по Соленой топи, но ни в коем случае не провоцируйте паласедрийцев!

Финнерак чуть растянул губы в жесткой усмешке:

– Где проходит граница? Посреди Большой топи? Покажите на карте, где кончается наша территория.

– Насколько мне известно, граница точно не установлена. Соленая топь – как море. Если планеры заметят на подлете к южным берегам, паласедрийцы обвинят нас в попытке вторжения.

– Болото есть болото, – обронил Финнерак. – Беспокойство паласедрийцев вполне объяснимо, но у меня оно почему-то не вызывает сочувствия.

– Так или иначе, – терпеливо заключил Этцвейн, – мои инструкции недвусмысленны: планеры не должны приближаться к Паласедре настолько, чтобы их можно было увидеть с берега.

Насупившись, Финнерак стоял перед Этцвейном, впервые ощутившим холодную волну неприкрытой ненависти «Черного Ветрового». Этцвейна охватил приступ непроизвольного физического отвращения. Финнерак умел ненавидеть, ненавидеть долго. Когда Этцвейн объяснился с ним в лагере № 3, Финнерак признался в ненависти к мальчишке, обрекшему его на заключение и рабский труд. Но разве справедливость не восстановлена, разве долг не уплачен? Этцвейн медленно, глубоко вздохнул. Люди таковы, каковы они есть, и с ними приходится иметь дело.

Финнерак произнес тихо и угрожающе:

– Гастель Этцвейн, вы все еще отдаете мне приказы?

– Таковы полномочия, возложенные на меня Пурпурной палатой. Чему вы служите – Шанту или удовлетворению своих страстей?

Финнерак молча смотрел на Этцвейна секунд десять, потом резко повернулся и ушел.

Посланник вернулся из поездки в Шемауэ, но утешительных известий не привез:

– Мне не удалось непосредственно связаться с летучими герцогами. Они гордятся своей недоступностью. Их намерения выяснить невозможно. Мне дали понять, что паласедрийская элита не снизойдет до переговоров с «рабами». Герцоги согласны иметь дело только с самим Аноме. Я возразил, сообщив, что Аноме больше не правит Шантом и что я – уполномоченный посол Пурпурной и Зеленой палат. Мои слова, по-видимому, не произвели впечатления.

Этцвейн решил частным образом посоветоваться с Ауном Шаррахом, снова занимавшим привычный кабинет в Дискриминатуре, выходивший окнами на площадь Корпорации.

– Я провел тщательное расследование двух дел, – сообщил Шаррах. – В том, что касается обеих засад, важнейшие факты однозначны. О высадке в Тране знали четверо: вы, Сан-Сейн, Финнерак и Бризе. Только вам и Сан-Сейну было заранее известно о засаде на Козанском обрыве. Она завершилась успехом – следовательно, вас и Сан-Сейна можно исключить из числа подозреваемых. Бризе прекрасно понимал, что сведения о засаде в долине Сумрачной реки распространялись намеренно. Для него не составляло труда сделать соответствующие выводы и предупредить рогушкоев о катастрофе, ожидавшей их под Козанским обрывом. Но он их не предупредил. Таким образом, мы вынуждены считать предателем Финнерака.

Этцвейн ответил не сразу:

– Мне приходили в голову те же умозаключения. Логика неопровержима, вывод невероятен! Каким образом бесстрашный боец, самый ревностный защитник Шанта, оказался предателем?

– Не знаю, – покачал головой Шаррах. – Вернувшись в Дискриминатуру, я решил, как видите, изменить обстановку в кабинете согласно своим предпочтениям. Переставляя мебель, я обнаружил целый комплект подслушивающих устройств. Я позволил себе произвести обыск в ваших номерах в отеле «Гриндиана» – там были незаметно размещены такие же устройства. В течение длительного времени Финнерак имел беспрепятственный доступ к обоим помещениям.

– Уму непостижимо! – бормотал Этцвейн. – Вам удалось выяснить, кто пользовался этой информацией?

– Микрофоны соединялись с постоянно работающим радиопередатчиком небольшой мощности.

– Эти устройства и радио… изготовлены в Шанте?

– Да – стандартное оборудование Дискриминатуры.

– Гмм… Пока что я предпочел бы выжидать и наблюдать. Не будем спешить с опрометчивыми обвинениями – боюсь опять попасть впросак.

Аун Шаррах задумчиво улыбнулся:

– Расследование второй загадки не дало существенных результатов. Финнерак просто-напросто исчез на три дня. Финнерак живет в гостинице. Когда он пропал, соседний номер занимали двое приезжих из кантона Парфе. Они съехали примерно через сутки после «возвращения» Финнерака. Мне передали подробные описания их внешности. Несмотря на цвета ошейников, скорее всего, это не были парфийцы – они не вывешивали фетиш на двери и часто носили синее. Естественно, я навел справки в отеле «Розеале гриндиана». Два похожих субъекта занимали номера непосредственно над вашими как раз в то время, когда вы «пропустили» три дня. Вскоре после этого они скрылись, не сообщив об отъезде управляющему отеля.

– Ничего не могу понять… Неизвестность порождает страх, я начинаю бояться собственной тени. Я спрашивал Финнерака: как он чувствует себя после «пропажи»? Он сказал – как обычно. Я тоже не чувствую ничего особенного.

Аун Шаррах с любопытством взглянул на Этцвейна, но ограничился одним из свойственных ему деликатных жестов:

– Не могу ничего больше сообщить. Само собой, парфийцев ищут, а Финнерак постоянно находится под тайным наблюдением. Возможно, происходящему найдется какое-то объяснение.

Эскадрилья Шанта неутомимо преследовала рогушкоев, загоняя их все глубже в болото. Воздух над бескрайней знойной трясиной насытился вонью разложения. Беглецы двигались лишь на юг. Стремились ли они к какой-то цели или только пытались уйти как можно дальше от беспощадного воздушного обстрела? Никто не мог ответить на этот вопрос, но в северной половине Большой Соленой топи, так же как и во всем Шанте, уже не осталось ни одного рогушкоя.

Пестрящие торжественными цветами победы газеты Шанта опубликовали прокламацию Пурпурной и Зеленой палат:

Эскадрилья продолжает вершить возмездие за бесчисленные беды, причиненные рогушкоями, – никто не способен испытывать жалость к безмозглым каннибалам, – но война, по сути дела, завершена.

Настало время свернуть военную кампанию. Славные подвиги Бравой Вольницы и Эскадрильи Шанта навсегда запечатлены в истории. Теперь эти благородные люди должны посвятить себя восстановлению страны.

КОНЕЦ ВОЙНЕ: МЫ ПОБЕДИЛИ!

Финнерак опоздал на совещание Пурпурной палаты. Появившись в зале собрания, он медленно промаршировал к своему месту за мраморным столом.

Выступал Этцвейн:

– Мое дело сделано. Я считаю, что выполнил свои обязанности, в связи с чем…

Финнерак громко прервал его:

– Одну минуту! Не торопитесь складывать полномочия – возможно, время для этого еще не наступило. Только что передали новости из Шкера. Сегодня утром Эскадрилья Шанта, патрулировавшая южную часть Большой Соленой топи, обнаружила плотную колонну рогушкоев, торопливо пробиравшихся к паласедрийскому берегу. Летчики атаковали рогушкоев и при этом вынуждены были приблизиться к береговой линии. За нашими маневрами внимательно следили. Не исключено, что марш-бросок рогушкоев призван был спровоцировать формальное нарушение границы с нашей стороны. – Финнерак помолчал пару секунд и продолжил: – Положение дел таково: наши планеры перехвачены черными планерами-истребителями паласедрийцев, управляющих воздушными аппаратами с поразительным мастерством. В первой стычке противник уничтожил четыре планера Эскадрильи и не понес никаких потерь. Во втором воздушном бою наши летчики изменили тактику и сбили двух паласедрийских пилотов, потеряв еще два планера. Дальнейшие сообщения не поступали.

Молчание прервал Миаламбер:

– Вам приказали не приближаться к берегам Паласедры.

– Важнейшая задача, – заявил Финнерак, – заключается в уничтожении врага. Местонахождение врага несущественно.

– Таково ваше мнение. Я так не думаю. Теперь Шанту угрожает новая паласедрийская война – и тому виной ваше непростительное упрямство!

– Человек поступает согласно велению внутреннего голоса. – Финнерак кивнул в сторону Этцвейна. – Кто дал ему право взять на себя полномочия Аноме? У меня не меньше прав, чем у него.

– Разница очевидна, – возразил Миаламбер. – Один замечает пожар, предупреждает жителей и тушит огонь. Другой заново поджигает город, чтобы наказать поджигателей. Первый – герой. Второй – маньяк!

Сан-Сейн сказал:

– Черный Ветровой! Ваша храбрость не вызывает сомнений. К несчастью, ваше рвение чрезмерно. Безрассудно навязывая свою волю, вы лишаете нас свободы выбора. Немедленно передайте Эскадрилье Шанта приказ вернуться в кантоны и не совершать полеты над Большой Соленой топью, пока не поступят новые распоряжения!

Финнерак сорвал шлем, бросил его на мрамор:

– Я не способен отдать такой приказ! Он противоречит здравому смыслу. На Эскадрилью напали. Она обязана отразить врага, превзойдя его непреклонностью и беспощадностью!

Внезапно разъярившись, Сан-Сейн вскочил и проревел:

– Чего вы добиваетесь? Чтобы Бравая Вольница арестовала летчиков? Пусть хоть один еще раз посмеет вылететь без разрешения – у всех отнимем планеры, с каждого сорвем униформу! Вся власть принадлежит Шанту – Пурпурной и Зеленой палатам!

Хлопнула дверь – в зал ворвался посыльный:

– Из города Шемауэ в Паласедре срочное сообщение по радио – в самых сильных выражениях! Канцлер желает немедленно говорить с Аноме.

Весь Совет Патрициев внимал приглушенным расстоянием и помехами словам паласедрийского канцлера, звучавшим с непривычным старинным акцентом:

– Канцлер Ста Суверенов вызывает Аноме Шанта!

Ответил Этцвейн:

– Аноме свергнут. Вы обращаетесь к Совету Патрициев. Говорите.

– Отвечайте же: что побуждает вас напасть на Паласедру, нарушив двухтысячелетнее перемирие? Четыре войны и четыре поражения не научили вас благоразумию?

– Нападение на Паласедру не входит в наши планы. Мы гоним захватчиков-рогушкоев туда, откуда они пришли.

Пока канцлер собирался с мыслями, Совет слышал только шорох и тихое потрескивание эфира. Наконец радиоприемник отозвался:

– Мы не имеем отношения к рогушкоям. Вы их вытесняете из Топи на наши берега – разве это не агрессия? Ваши планеры кружат у нас над головами – разве это не вторжение?

– Нет – мы убеждены, что рогушкоев подослали из Паласедры.

– Суверены не замышляли ничего подобного. По-вашему, одних заверений недостаточно? Пришлите в Паласедру делегацию, удостоверьтесь воочию. Таково наше великодушное предложение. Вы действуете опрометчиво и безответственно. Опомнитесь! Если же вы настолько злопамятны, что истина для вас ничего не значит, пеняйте на себя – глупцы заслуживают смерти!

– Мы не глупы и не злопамятны, – отозвался Этцвейн. – Имеет смысл обсудить положение вещей и найти общий язык. Мы тем более приветствуем такую возможность, если вы можете доказать, что захват и разорение Шанта – не ваших рук дело.

– Отправьте делегатов, – сказал канцлер. – Пусть один планер – только один – доставит их в порт Каоиме. Безопасность посланников гарантируется. Их встретят в порту и сопроводят как положено.