Бризе говорил Этцвейну:

– Согласно вашим инструкциям, я ненароком сообщил Ауну Шарраху о засаде в ущелье Сумрачной реки. Должен заметить, что поручения такого рода мне не по душе.

– Поверьте, я тоже не выношу закулисные интриги. В данном случае, однако, брезгливость неуместна – под угрозой тысячи добровольцев, если не исход всей войны. Остается только ждать дальнейших событий.

Этцвейн получал отчеты каждый час. Плотная колонна рогушкоев, сформированная четырьмя объединившимися бандами, отступившими из разных кантонов – все, что осталось от захватчиков, терроризировавших и опустошавших северо-восточный Шант, – маршировала на юг вверх по долине Сумрачной реки в сопровождении неизвестного числа захваченных женщин. Добровольцы, верхом на быстроходцах, не давали рогушкоям передышки, совершая вылазки с тыла и с флангов. При этом в результате контрманевров противника Бравая Вольница несла заметные потери – там, где прошла колонна, земля была усеяна трупами рогушкоев, но среди них попадались и человеческие тела.

Орда приблизилась к Башону, где храм хилитов, обезлюдевший и забытый, уже начинал потихоньку разваливаться.

Когда голова колонны показалась на Аллее Рододендронов, рогушкои остановились. Шестеро атаманов, выделявшиеся нагрудниками кольчуг, посовещались, вглядываясь в ущелье Сумрачной реки, ведущее к туманным склонам далекого Хвана. Решение не заставило себя ждать – характерным шагом вприпрыжку на полусогнутых ногах колонна рогушкоев двинулась на запад по аллее, под тенистыми кронами огромных рододендронов. Получив сообщение из Башона, Этцвейн вспомнил мальчишку по имени Мур, одиноко рисовавшего узоры в теплой белой пыли под деревьями. В конце Аллеи Рододендронов, когда перед ними открылись просторы западного Бастерна и Шемюса, атаманы снова задержались. По всей колонне, цепочкой, был передан новый приказ. Две дюжины бойцов, замыкавшие шествие, разошлись и спрятались в кустах по обеим сторонам дороги. Их ятаганы, по существу, лишали кавалерию возможности преследовать колонну рогушкоев по пятам – теперь добровольцам приходилось отступить и обогнуть аллею с севера или с юга.

Сойдя с главной дороги, рогушкои отправились наискосок к югу, в предгорья Хвана. Над ними возвышался Козанский обрыв – далеко выступающее пологое плечо горного кряжа, обрывающееся утесами светло-серого известняка, испещренными древними кельями и туннелями.

Рогушкои приближались к основанию утесов. С запада появилась рота Бравой Вольницы, а с востока подоспела кавалерия, ранее обстреливавшая колонну с тыла. Перейдя на бег трусцой, рогушкои спешили к Хвану, растянувшись всей колонной под Козанским обрывом. Из пещер и трещин утесов снопами брызнули яркие нити халькоидных снарядов. С востока открыла огонь кавалерия. С запада обрушился другой ослепительный шквал.

Большие плакаты – лиловый, зеленый и голубой текст на белом фоне – объявляли о создании нового правительства Шанта:

Бравая Вольница освободила страну. Население радостно празднует единение Шанта. Аноме милостиво уступает власть открытому для всех и ответственному перед всеми правительству, состоящему из Пурпурной палаты патрициев и Зеленой палаты кантонов. Новое правительство уже издало три манифеста.

Ошейников больше не будет!

Система выплаты крепостных задолженностей радикально изменяется!

Религиозным режимам запрещается совершать уголовные преступления!

В состав первой Пурпурной палаты вошли следующие лица…

В объявлении перечислялись имена патрициев и порученные им функции. Гастель Этцвейн назначался главой правительства, Джерд Финнерак – его первым помощником, Сан-Сейн – командующим вооруженными силами.

Ведомство Ауна Шарраха занимало верхний этаж древнего здания из синего и белого стекла за площадью Корпорации, почти под склонами Ушкаделя. Просторный кабинет заведующего закупкой и доставкой материалов был подчеркнуто лишен какой-либо мебели, кроме стола и одного стула. Высокая северная стена состояла исключительно из прозрачных стеклянных панелей. Стол находился в центре помещения. Аун Шаррах сидел лицом к прозрачной стене, открывавшей панораму всего Гарвия под необъятным небом. Когда Этцвейн и Финнерак вошли в кабинет, Шаррах вежливо кивнул и поднялся на ноги. Молчание длилось секунд пять – каждый из троих многозначительно стоял в характерной позе, как актер на огромной сцене пустого светлого помещения.

Этцвейн выступил с формальным обвинением:

– Аун Шаррах, мы вынуждены заключить, что вы намеренно действовали вопреки интересам Шанта.

Аун Шаррах улыбнулся так, будто Этцвейн сделал ему комплимент:

– Трудно угодить всем и каждому.

Финнерак медленно шагнул вперед, но передумал – отступил и ничего не сказал.

Этцвейн, слегка озадаченный невозмутимым дружелюбием Шарраха, продолжал:

– Факт вашего преступления установлен. Тем не менее остаются загадочными ваши мотивы. Чего вы хотели добиться, какие цели вы преследовали, поддерживая рогушкоев?

Аун Шаррах все еще улыбался – по мнению Этцвейна, странной улыбкой:

– Вы можете доказать мою вину?

– Безусловно. За вами вели тщательное наблюдение в течение нескольких месяцев. Вы поручили Ширге Хиллену убить меня в лагере № 3. Вы приказали шпионам следить за моими передвижениями. В качестве заведующего закупкой и доставкой материалов вы в нескольких случаях существенно подорвали подготовку к военным действиям, сосредоточив трудовые и материальные ресурсы на выполнении второстепенных задач. Под деревней Тран, в кантоне Зеленые Утесы, подстроенная вами засада не привела к уничтожению Бравой Вольницы только по счастливой случайности. Битва под Козанским обрывом дала окончательное подтверждение вашей вины. Вас проинформировали о том, что добровольцы займут позиции в ущелье Сумрачной реки, после чего рогушкои изменили маршрут отступления – и были истреблены. Нет сомнения в том, что вы предали Шант. Неясными остаются только ваши побуждения.

Снова наступило молчание – трое неподвижно стояли посреди огромного пустого помещения.

– Пожалуйста, не спешите, – мягко сказал Аун Шаррах. – Вы обрушили на меня такой град нелепых домыслов, что у меня кружится голова и дрожат колени. – Этцвейн и Финнерак продолжали стоять. Аун Шаррах присел к столу, взял перо и бумагу: – Будьте добры, повторите ваши обвинения.

Этцвейн выполнил его просьбу. Шаррах составил список:

– Пять утверждений, совершенно безосновательных и бессмысленных. К сожалению, на протяжении человеческой истории очень многие поплатились жизнью за легкомыслие и чрезмерное усердие своих судей.

Этцвейн начинал чувствовать себя глупо:

– Значит, вы отрицаете свою вину?

Аун Шаррах снова улыбнулся странной улыбкой:

– Правильнее было бы спросить: можете ли вы доказать какое-либо из ваших обвинений?

– Можем, – сказал Финнерак.

– Очень хорошо, – спокойно кивнул Аун Шаррах. – Рассмотрим каждое из утверждений по отдельности. Но прежде всего предлагаю позвать юриста Миаламбера – ему хорошо известны критерии оценки достоверности показаний, – а также заведующего перевозками Бризе.

– Не возражаю, – сказал Этцвейн. – Пойдемте ко мне в управление, в Палату правосудия.

Вернувшись в кабинет, где он работал много лет, Аун Шаррах жестом пригласил присутствующих сесть, будто приветствовал подчиненных, явившихся на собеседование, и обратился к Миаламберу:

– Не прошло и получаса с тех пор, как ко мне пришли Гастель Этцвейн и Джерд Финнерак. Они предъявили мне пять обвинений, настолько абсурдных, что я усомнился в их способности здраво рассуждать.

Шаррах развернул список:

– Первое обвинение – в том, что я известил Ширге Хиллена о предстоящей инспекции исправительного лагеря Гастелем Этцвейном – не более чем голословное подозрение, точнее говоря, злостная клевета, потому что Этцвейн даже не пытался найти альтернативное объяснение происшедшему. Я рекомендовал ему расследовать деятельность воздушнодорожного управления. Он пренебрег моим советом. Я самостоятельно навел справки, воспользовавшись старыми знакомствами, – уже через двадцать минут мне удалось узнать, что некий Парвей Харт в самом деле направил несдержанное и весьма двусмысленное сообщение, позволявшее Ширге Хиллену свободно истолковать полученное от начальства предупреждение, в том числе рассматривать его в качестве приказа ликвидировать Гастеля Этцвейна по прибытии в лагерь. Я могу представить три неопровержимых доказательства: допросив Парвея Харта, допросив его подчиненного, передавшего сообщение из радиостанции воздушной дороги, и предъявив копию сообщения, хранящуюся в архиве воздушнодорожного управления.

Пункт второй: меня обвиняют в том, что я приказал шпионам следить за Гастелем Этцвейном. Обвинение основано на показаниях агента, выполнявшего поручение второстепенной важности. Я не отрицаю, что давал такое поручение. Тем не менее, будучи главным дискриминатором, я собирал информацию обо всех людях, представлявших интерес. Я заявляю, что выполнение профессиональных обязанностей нельзя считать преступлением.

Пункт третий: занимая должность заведующего закупкой и доставкой материалов, я несколько раз сорвал подготовку военных операций. Сотни раз мои действия способствовали успеху военных действий. Несколько раз я потерпел неудачу. Я жаловался Гастелю Этцвейну на то, что у меня нет достаточных способностей и опыта для выполнения навязанных мне непривычных функций. Он упрямо игнорировал мои доводы. Если мои действия нанесли ущерб вооруженным силам, в этом повинен исключительно Гастель Этцвейн. Я сделал все, что мог.

Пункты четвертый и пятый: утверждается, что я подстроил засаду рогушкоев в Тране и предупредил рогушкоев о засаде добровольцев в ущелье Сумрачной реки – во втором случае не подозревая, что получил заведомо ложные сведения. Несколько дней тому назад заведующий перевозками Бризе попросил меня зайти к нему в кабинет. Бризе вел себя странно. Смущаясь и краснея, он состряпал невероятную историю, явно только для того, чтобы неуклюже намекнуть на подготовку засады в ущелье Сумрачной реки. Я человек от природы подозрительный, у меня большой опыт расследования интриг. Я понял, что меня пытаются поймать на удочку, и сразу заявил об этом Бризе. Более того, я настоял на том, чтобы Бризе не оставлял меня в одиночестве ни на одну секунду, ни днем, ни ночью, до тех пор, пока не станет совершенно ясно, что я никому не передал доверенную мне тайну. Я убедил Бризе в том, что в наблюдении за мной состоял его долг перед Шантом, что, исключив меня, можно было определить, кто из руководителей страны в действительности работает на рогушкоев. Но для этого требовалось продемонстрировать мою невиновность так, чтобы не могло возникнуть никаких сомнений. Бризе – разумный и честный человек, он согласился с моим анализом ситуации. А теперь позвольте спросить вас, Бризе: на протяжении периода времени, начавшегося с разговора в вашем кабинете и закончившегося истреблением рогушкоев под Козанским обрывом, информировал ли я кого бы то ни было о чем бы то ни было?

– Нет, – коротко ответил Бризе. – Вы провели два дня в моем кабинете в моем обществе и в обществе моих доверенных помощников. При этом вы ни с кем, кроме меня, не говорили и не упоминали о засаде в присутствии посторонних.

– Когда поступили известия о Козанской битве, – продолжал Шаррах, – Бризе счел необходимым сообщить мне, что, по его мнению, подозрение пало на меня по его вине. Он рассказал о своей беседе с Гастелем Этцвейном.

Теперь стало ясно, что меня связали с засадой в Тране на основании одного вопроса и одного ответа. Я спросил: может ли Бризе отправить грузовые суда в Освий? Он ответил: нет, но, если что-нибудь требуется привезти из Маурмунда, скоро представится такая возможность. Этот обмен фразами послужил первой и основной причиной обвинения в государственной измене. Гастель Этцвейн пришел к выводу, что Аун Шаррах предупредил рогушкоев о предстоящей высадке Бравой Вольницы в Тране. Далеко идущий вывод, но возможный – если бы не одно второстепенное обстоятельство, снова упущенное Гастелем Этцвейном. Координируя перевозки материалов, Бризе и я тысячи раз сталкивались с дефицитом транспортных средств. Вместо того чтобы вести бесконечные споры, мы выработали ироническую манеру краткого обсуждения проблемы. Я спрашивал: нельзя ли срочно отвезти грузы, ожидающие отправки там-то и там-то? Бризе отвечал: нет, это невозможно, но, если что-то нужно привезти из другого места, где транспорта более чем достаточно, он к моим услугам. Бризе, я правильно описываю ситуацию?

– Правильно. – Бризе поежился, будто ему снег попал за шиворот. – Подобный обмен вопросами и ответами происходил несколько раз в день. Аун Шаррах не мог бы придать особое значение отсутствию грузовых судов в Освии и их наличию в Маурмунде, даже если бы интересовался перемещениями Бравой Вольницы. Я сообщил о содержании нашего разговора Гастелю Этцвейну только потому, что он требовал дословного отчета, но не сумел объяснить ему, в каком контексте было упомянуто местоположение судов.

Аун Шаррах спросил Этцвейна:

– Есть еще какие-нибудь обвинения?

Этцвейн смущенно рассмеялся:

– Нет. Совершенно ясно, что я неспособен составить разумное суждение о чем-либо и о ком-либо. Приношу глубочайшие извинения и обещаю сделать все возможное, чтобы возместить нанесенный ущерб. Мне следует серьезно подумать о выходе в отставку. Пурпурная палата – не для меня.

Октагон Миаламбер неприветливо оборвал его:

– Вопрос не заслуживает обсуждения. У нас нет времени на экстравагантное самобичевание.

– Позволю себе добавить только одно, – сказал Этцвейну Аун Шаррах. – Вы упомянули о возмещении ущерба. Если вы не пошутили, разрешите мне вернуться к прежней работе. Верните мне Дискриминатуру.

– В той мере, в какой это зависит от меня, она ваша, – развел руками Этцвейн, – то есть все, что от нее осталось. Финнерак перевернул Дискриминатуру вверх дном.

Рогушкоев загнали обратно в Дебри – на какое-то время военные действия приостановились. Совещаясь с Этцвейном, Финнерак подытожил свою оценку ситуации:

– Враг засел в горах, как в неприступной крепости. Мы контролируем полосу предгорий шириной тридцать километров. В глубине Хвана рогушкои беспрепятственно размножаются, перевооружаются, реорганизуются и, надо полагать, вынашивают новые планы.

Этцвейна занимали другие мысли:

– Мы захватили тысячи ятаганов из неизвестного в Шанте сплава. Откуда рогушкои получают столько драгоценных металлов? Никто не видел в Хванских Дебрях никаких плавилен или кузниц. Непостижимо!

Финнерак безразлично кивнул:

– Дальнейшая стратегия очевидна. Необходимо организовать все способное носить оружие население и постепенно оккупировать Хван. Предстоит грязная, долгая, утомительная работа. Вы видите иной выход?

– Пока не вижу, – вздохнул Этцвейн.

– Тогда очистим горы от нечисти, вытесним остатки орды в Паласедру! Пусть паласедрийцы посмеют еще раз сунуться в Шант!

– Вы допускаете, что во всем виноваты паласедрийцы, что еще не доказано.

– Разве это не ясно? – Финнерак широко открыл глаза.

– Разве не ясно было, что Аун Шаррах – предатель? Я хорошо выучил свой урок.