Паласедра подпирала Шант ладонью Большой Соленой топи, как скрюченная трехпалая рука с Паласедрийским хребтом вместо костяшек пальцев. Частые обнаженные утесы торчали высоко в небе – на многих гнездились одинокие замки летучих герцогов. К серебристому простору морских болот спускались лесистые долины. Гигантские стволы лаутранов, стройные и черные, увенчивались непропорционально миниатюрными зонтиками желтовато-серых кружевных волокон. Великанов опоясывали колышущиеся темно-зеленые кроны псевдососен, деревьев-близнецов и воскоплодников, в свою очередь, возвышавшиеся над плотными приземистыми купами хованго, аргоста и джаджуя. Ближе к берегу, где крутые склоны долин чуть расходились в стороны, городки паласедрийцев стерегли проходы в горную страну. Высокие каменные дома с остроконечными крышами теснились друг на друге, как растущие из скал друзы темных кристаллов.

Паласедра! Странный, неприветливый край непреклонных гордецов, где каждый почитал себя благородным и не признавал никакой власти, кроме «долга чести» – долга, погашавшегося исключительно добровольно, хотя размер его каким-то образом был известен всем. Здесь ни одну дверь не запирали на замок, ни одно окно не было разбито, здесь каждый ум был крепостью, тихой и неприступной, как замок летучего герцога.

В Каоиме планер, прибывший из Шанта, приземлился, скользя по гладкому песку широкого пляжа. Четверо спустились из седел, подвешенных в коробчатой раме: сперва пилот, за ним Этцвейн, Миаламбер – и Финнерак, согласившийся посетить Паласедру только после того, как его мужество, рассудок и умственные способности подверглись поношению и осмеянию. Уязвленный и взбешенный, Финнерак заявил, что готов отправиться, если потребуется, хоть на северный берег Караза.

Над пляжем угрюмо высились каменные уступы стен Каоиме. Три фигуры в облегающих черных мантиях и черных остроконечных шапках с высокими тульями выступили на свет из глубокой тени и направились к приезжим полными достоинства, сдержанными шагами.

Этцвейн никогда еще не видел паласедрийцев и с любопытством разглядывал встречающих. Они заметно отличались внешностью от большинства народов Шанта. Их кожа, мучнистая, как пергамент, отливала в отраженных трясиной лучах солнц едва заметным мышьяковистым блеском. Между покатыми лбами и жмущимися к шее подбородками узких, тощих, костлявых лиц красовались длинные горбатые носы. Паласедриец, приблизившийся первым, обратился к делегатам глухим гортанным голосом, будто формируя звуки не ртом, а в глубине горла. Кроме того, он произносил слова со странным акцентом, применяя давно устаревшие обороты речи, – понять его было очень трудно:

– Вы – посланники Шанта?

– Да.

– На вас нет ошейников. Правда ли, что вы сбросили постыдное иго тирании?

Миаламбер собрался было просветить незнакомца поучительными разъяснениями, но Этцвейн остановил его:

– Мы изменили характер правления, это правда.

– В таком случае приветствую вас. Я согласился препроводить вас в Шемауэ. Мы вылетим без промедления. Следуйте за мной к лифту.

В тени под отвесной скалой они взошли на платформу из плетеных лоз. Рывками, качаясь из стороны в сторону, подвешенная на натянутом шкивами канате площадка стала подниматься по диагонали через прореху в плотном пологе темно-зеленой листвы аргостов, мимо просторной черной колоннады лаутранов, над кружевами их зонтов, будто вылепленными из высохшего теста, к слепяще-сиреневому сиянию трех солнц – и с толчком опустилась на сваи, крестообразно установленные в трещине на краю просторной плоской вершины утеса. Рядом уже стоял приготовленный к полету планер – хитроумная конструкция из стоек и распорок, тросов, рулевых лопастей и стабилизаторов, с кабиной из прутьев и пленки, подвешенной между черными выгнутыми крыльями, очертаниями напоминавшими летучую мышь.

Один из паласедрийцев и трое посланников Шанта забрались в кабину. Далеко, на другом краю плато, бригада бугрящихся мышцами людей с маленькими головами – на таком расстоянии Этцвейн не мог их толком разглядеть – сбросила в пропасть большую корзину, наполненную камнями. Планер сорвался с места, увлеченный натянувшимся тросом, и, быстро ускоряясь, взмыл в небо, еще не достигнув противоположного обрыва.

Паласедриец не проявлял ни малейшего желания вступать в разговор. В конце концов Этцвейн спросил его:

– Вы знаете, зачем мы приехали?

Паласедриец ответил:

– Я не умею распознавать ваши мысли. Они не соответствуют моим.

– Ага! – сказал Миаламбер. – Вам поручили узнать наши мысли!

– Мне поручили вежливо препроводить вас в Шемауэ.

– Кто теперь канцлер? Один из летучих герцогов?

– Нет, теперь у нас скорее пять каст, нежели четыре. Летучие герцоги заняты сравнением долгов чести.

– Мы ничего не знаем о Паласедре – ваши обычаи нам незнакомы, – вмешался Этцвейн. – Если канцлер – не летучий герцог, как он управляет страной?

– Канцлер никем не управляет. Он действует самостоятельно.

– И при этом представляет всю Паласедру?

– Почему нет? Кто-то должен этим заниматься.

– Что, если политика канцлера противоречит воле большинства или наносит вред стране?

– Он знает, что от него ожидается. Так устроена жизнь – мы все делаем то, что от нас ожидается. Если я не выполню поручение, основную ответственность понесут мои поручители. Они будут в долгу перед другими. Разве это не очевидно? – Паласедриец прикоснулся к перевязи на шляпе, украшенной десятком геральдических подвесок: – Вот мои поручители. Мне доверяют. Двое – летучие герцоги… Смотрите – замок герцога Айна Палайео.

Замок занимал седловину между утесами – уже осыпающееся угловатое сооружение, почти сливающееся со скалистыми склонами. Серо-зеленые каменоцветы гирляндами висели в трещинах стен… Замок остался позади и скоро исчез за хребтом.

Поднимаясь по спирали в прозрачных воздушных фонтанах, скользя по невидимым склонам ветров, черный планер парил над горами, упрямо стремясь на юг. Отроги гор становились ниже – исчезли черные колонны лаутранов, псевдососновый лес и чащи аргоста сменились разрозненными рощами висельных деревьев и темного дуба, редкими, напоминающими темные языки пламени пирамидальными кипарисами.

Наступил вечер. Согласный с сонными, неуверенными порывами слабеющего ветра, планер все чаще клевал носом и рыскал из стороны в сторону. Когда солнца уже играли в прятки за далекими западными вершинами, планер мягко и бесшумно спустился к тускло-металлической речной излучине и приземлился в сумерках на окраине Шемауэ.

Прибывших ожидал экипаж из светлого лакированного дерева на четырех высоких колесах. Карету запрягли двухметровыми голыми мужчинами с кожей розовато-охряного, почти абрикосового оттенка. Тягловые люди отличались бочкообразными грудными клетками, мощными бедрами и лодыжками, маленькими круглыми головами, полностью лишенными волосяного покрова. На их спокойно-тупых лицах не было никакого выражения. Финнерак, молчавший почти всю дорогу – он явно чувствовал себя не в своей тарелке и часто с тоской оборачивался в сторону Шанта, – теперь бросил на Этцвейна торжествующий взгляд: очевидно, оправдались какие-то его теории в отношении Паласедры.

Миаламбер потребовал у паласедрийца объяснений:

– Это творения ваших человеководов?

– Верно. Хотя, называя генопластику «творением», вы исходите из необоснованного предрассуждения.

– Я – юрист, у меня нет предрассудков.

– Разве юрист не может быть лишен здравого смысла – особенно в Шанте?

– Почему же, позвольте спросить, особенно в Шанте?

– Ваша земля богата, вы можете позволить себе всевозможные безрассудства.

– Вы заблуждаетесь! – заявил Миаламбер. – Последнее утверждение позволяет подозревать несостоятельность всех ваших аргументов.

– Наше разногласие несущественно.

Экипаж громыхал в полутьме по булыжной мостовой. Наблюдая играющие мышцами широкие абрикосовые спины, Этцвейн спросил проводника:

– Человеководы все еще продолжают разработки?

– Мы несовершенны.

– А ваши тягловые, гм… существа – тоже совершенствуются?

– Тягачи отвечают своему назначению. Их исходный генофонд получен от кретинов. Они согласны сотрудничать – подчиняться, если хотите. По-вашему, следовало упустить такую возможность? Справедливее уничтожать кретинов и взваливать тяжелую, примитивную работу на людей, способных думать? – Губы паласедрийца скривились в горькой усмешке: – С таким же успехом можно объявить кретинов высшей кастой и поручить им решение сложнейших задач.

– Прежде чем начнется церемониальный обед, – вмешался Миаламбер, – я хотел бы знать, выращиваются ли в Паласедре мясные породы людей?

– Церемониального обеда не будет.

Стуча колесами по булыжнику, экипаж поднялся по эспланаде к постоялому двору. Паласедриец пригласил гостей выйти:

– Здесь вы можете передохнуть.

Этцвейн надменно выпрямился:

– Вы привезли послов Шанта в портовую таверну?

– Предпочитаете провести ночь, прогуливаясь по набережной? Или, может быть, вас больше устроит утомительный подъем к замку герцога Шайана?

– Мы не придаем большого значения формальностям, – объяснил Миаламбер. – Тем не менее, если бы в Шант прибыли послы из Паласедры, их разместили бы в роскошном дворце.

– Вы точно определили разницу между обычаями Шанта и Паласедры.

Этцвейн вышел из кареты.

– Пойдемте, – сухо сказал он. – Мы здесь не для того, чтобы добиваться почестей.

Три делегата прошествовали в гостиницу. Дощатая дверь открывалась в узкое полутемное помещение со стенами, обшитыми панелями лакированного дерева. Вдоль стены, над несколькими столами и стульями, мерцали желтоватые светильники.

Навстречу вышел старик в белом головном платке:

– Что вам угодно?

– Мы хотели бы подкрепиться и переночевать. Мы – послы из Шанта.

– Я приготовлю комнаты. Садитесь, вам дадут что-нибудь поесть.

В помещении был еще один человек – худощавый, в сером плаще, сидевший за столом перед миской тушеной рыбы. Этцвейн замер, пораженный знакомым профилем. Человек в сером поднял голову, кивнул, вернулся к аккуратному извлечению рыбных костей.

Этцвейн нерешительно потоптался и подошел ко столу:

– Я полагал, что вы вернулись на Землю.

– Таковы были распоряжения Института, – сказал Ифнесс Иллинет. – Тем не менее мне удалось их опротестовать на основании редко применяемой статьи устава о чрезвычайном положении. Теперь меня снова направили на Дердейн, в несколько ином качестве. Рад сообщить, что меня, таким образом, не исключили из Института.

– Превосходные новости! – согласился Этцвейн. – Вы не возражаете, если мы к вам присоединимся?

– Нисколько.

Трое приезжих заняли свободные стулья вокруг стола. Этцвейн представил присутствующих:

– Перед вами патриции Шанта – Миаламбер Октагон и Джерд Финнерак. Этот господин, – Этцвейн вежливо указал на Ифнесса, – землянин, корреспондент Исторического института. Его зовут Ифнесс Иллинет.

– Так точно, – кивнул Ифнесс. – На Дердейне мне удалось узнать много интересного и поучительного.

– Почему вы не дали знать о своем возвращении? – спросил внутренне возмущенный Этцвейн. – Вы в значительной мере несете ответственность за сложившееся положение вещей.

Ифнесс ответил спокойно-безразличным жестом:

– Вы были достаточно компетентны для того, чтобы справиться с кризисом, не прибегая к моей помощи, – что немаловажно. Полагаю, вам самим приятно сознавать, что враги Шанта повержены в прах защитниками Шанта, а не их союзниками с Земли?

– Это сложный вопрос, – уклонился Этцвейн. – Что привело вас в Паласедру?

– Я изучаю паласедрийское общество, представляющее значительный интерес. Паласедрийцы отваживаются производить антропоморфологические эксперименты, возможные лишь в редчайших условиях отсутствия почти повсеместных запретов. Паласедрийцы бережливы и адаптируют некондиционный генетический материал, поручая дегенератам выполнение полезных функций. Дух человеческий! Неисчерпаемый источник чудесных изобретений! Оказавшись в суровой, скудной горной стране, паласедрийцы разработали философскую систему, поощряющую самоограничение и крайнюю экономию.

Этцвейн не забыл склонность историка к отвлекающим внимание пространным рассуждениям:

– В Гарвии, насколько я помню, вы не поощряли аскетизм в себе или в других и не высказывались в защиту философии самоотречения.

– Совершенно верно, – безмятежно отозвался Ифнесс. – Я – исследователь. Я умею преодолевать личные наклонности.

Некоторое время Этцвейн пытался угадать скрытый смысл замечаний землянина, потом спросил:

– Вас, судя по всему, не удивляет наш приезд в Паласедру?

– Как показывает мой опыт, тому, кто скрывает любопытство, интересующие его сведения охотно навязываются.

– Вам известно, что рогушкои пытаются скрыться на паласедрийской территории? Что преследование рогушкоев привело к воздушному столкновению между Эскадрильей Шанта и Черными Драконами Паласедры?

– Любопытная информация! – заявил Ифнесс Иллинет, не отвечая на поставленный вопрос. – Интересно было бы знать также, какие средства паласедрийцы собираются применить против рогушкоев.

Финнерак с отвращением хрюкнул:

– Вы сомневаетесь в том, что паласедрийцы помогают рогушкоям?

– Глубоко сомневаюсь – даже исходя исключительно из социально-психологических соображений. Для летучих герцогов понятия благородства и чести важнее материальных и политических выгод. Подлое разведение паразитов, тихой сапой вгрызающихся в организм противника и размножающихся за его счет, не в характере паласедрийских суверенов. Кроме того, в пользу этой теории нет убедительных свидетельств.

Финнерак пожал плечами:

– Теоретизируйте сколько угодно. Я доверяю своим инстинктам.

Принесли ужин – соленую рыбу, тушенную в уксусе, хлеб грубого помола, маринованные стручки водорослей.

– У паласедрийцев нет никакого представления о кулинарии, – отметил Ифнесс Иллинет. – Здесь едят только от голода. Паласедрийцы наслаждаются, преодолевая препятствия, самоутверждаясь вопреки неблагоприятным обстоятельствам. Они выходят в море, когда бушует шторм. Изучение высшей математики в полном одиночестве заменяет паласедрийцу то, что у других народов принято называть тайными пороками. Летучие герцоги строят башни из собственноручно высеченных и принесенных камней. Некоторые сами добывают себе пищу. Паласедрийцы не признают музыку и украшают одежду только эмблемами поручителей. Для них одно блюдо не лучше другого. Недружелюбные и скупые, они слишком горды, чтобы доверять подозрениям. – Ифнесс прервался и внимательно рассмотрел лица собеседников – сначала Миаламбера, потом Этцвейна, в последнюю очередь Финнерака: – Канцлер скоро прибудет. Не думаю, что ваши проблемы вызовут у него сочувствие. Если не возражаете, я хотел бы примкнуть к вашей группе в качестве, скажем, наблюдателя. Я уже представился здесь как путешественник из Шанта.

– Не вижу препятствий, – сказал Этцвейн, игнорируя тихое рычание Финнерака.

Миаламбер обратился к Ифнессу:

– Расскажите нам о Земле, о родине наших извращенных предков.

Ифнесс поджал губы:

– Землю невозможно описать вкратце. На ваш взгляд, вероятно, мы показались бы чрезмерно цивилизованными, у большинства из нас нет честолюбивых стремлений. На Земле изредка рождаются раскольники и диссиденты, но эти рано или поздно переселяются в другие миры. Каким-то чудом среди нас еще встречаются искатели приключений. Населенная людьми область Галактики постоянно расширяется – в этом, пожалуй, первородная, земная сущность человека. Земля – исходный мир, источник всех человеческих производных.

– Наши предки покинули Землю девять тысяч лет тому назад, – покачал головой Миаламбер. – Преодолев немыслимое расстояние, они осели на Дердейне, где надеялись навсегда остаться в полной изоляции. Возможно, теперь мы уже не сможем отгородиться от других миров.

– Вы правы, – согласился Ифнесс. – Дердейн все еще за границей той части Галактики, где действуют межпланетные торговые договоры и соглашения о поимке преступников – но эта граница уже очень близко… Канцлер приехал. Он собирается вести государственные переговоры в рыбацкой таверне. Что ж, такая система не хуже любой другой.

Канцлер стоял, открыв входную дверь и разговаривая с кем-то на улице, потом повернулся и осмотрел помещение – высокий костлявый старик с короткой щетиной седых волос и огромным носом-полумесяцем. На нем была обычная черная мантия, но вместо шляпы он носил повязанный на рыбацкий манер белый головной платок.

Этцвейн, Финнерак и Миаламбер поднялись на ноги. Ифнесс Иллинет продолжал сидеть, глядя в пол – будто внезапно погрузившись в глубокие думы.

Канцлер подошел к столу:

– Будьте добры, сядьте. Наша задача проста. Летчики Шанта нарушили паласедрийскую границу. Черные Драконы их изгнали. Вы утверждаете, что вторглись в Паласедру, чтобы наказать рогушкоев. Более того, вы утверждаете, что рогушкои – агенты Паласедры. Я заявляю: рогушкои в настоящее время находятся на паласедрийской земле, и паласедрийцы расправятся с ними по-своему. Я заявляю: паласедрийцы не поручали рогушкоям напасть на Шант. Я заявляю: посылать летчиков в Паласедру было с вашей стороны глупо и опрометчиво – по сути дела, настолько глупо и опрометчиво, что мы воздержались от ответного удара скорее от изумления, нежели из соображений человеколюбия.

Ифнесс с одобрением хмыкнул и позволил себе нравоучительное замечание, обращенное, вероятно, к светильнику на стене:

– Еще один характерный аспект человеческого поведения заключается в том, чтобы впечатлять противника и приводить его в замешательство, демонстрируя непредсказуемую снисходительность.

Канцлер нахмурился и отвернулся, по-видимому, не находя в одобрении Ифнесса ожидаемой готовности проявить сердечную благодарность. В голосе канцлера появилось раздражение:

– Я заявляю: если вы официально заверяете, что не вынашиваете захватнических планов, в дальнейшем вы обязаны воздерживаться от агрессии и контролировать выходки своих летчиков. Такова, в сущности, моя позиция. Я готов выслушать ответ.

Миаламбер прокашлялся:

– Наше присутствие в Шемауэ говорит само за себя. Мы надеемся установить мирные, добрососедские и взаимовыгодные отношения между Шантом и Паласедрой. Невежество порождает подозрения. Неудивительно, что некоторые из нас видят в рогушкоях возобновление угрозы со стороны паласедрийцев.

Финнерак холодно произнес:

– Бравая Вольница и Эскадрилья Шанта нанесли поражение рогушкоям, неприкрыто пытающимся найти убежище в Паласедре. Вы утверждаете, что не подсылали рогушкоев в Шант. Тем не менее вы не сняли с себя ответственность за их существование. Общеизвестно, что вы бесстыдно разводите, как породы скота, специализированные породы людей. Если рогушкои спроектированы в паласедрийских генопластических лабораториях, паласедрийцы повинны во всех убийствах и разрушениях, причиненных этими тварями в Шанте. Рогушкои разорили и обескровили Шант – мы требуем возмещения ущерба!

Канцлер отступил на шаг – он не ожидал столь энергичных возражений. Не ожидали их и Этцвейн с Миаламбером. Ифнесс Иллинет снова одобрительно кивнул:

– Требования Финнерака вполне обоснованны и справедливы – если паласедрийцы действительно несут ответственность за создание рогушкоев. Мы не слышали ни одного формального заявления паласедрийской стороны, признававшего или отрицавшего такую ответственность.

Седые брови канцлера превратились в сплошную мохнатую полосу над величественным носом. Он обратился к Ифнессу:

– Хотел бы знать, какую в точности функцию вы выполняете в ходе переговоров?

– Функцию независимого консультанта, – отозвался Ифнесс. – Гастель Этцвейн одобрил мое участие, хотя я не представляю официально ни Шант, ни Паласедру.

Канцлер пожал плечами:

– Как бы то ни было, мне все равно. Необходимо окончательно разъяснить позицию Паласедры. Мы полностью отрицаем какую-либо ответственность как за действия, так и за существование рогушкоев.

Финнерак живо возразил:

– Почему же они скрываются на вашей территории? Откуда они явились, как не из Паласедры?

Канцлер отвечал сдержанно, понизив голос:

– Последние заключения наших разведчиков таковы. Эти существа подосланы на Дердейн с Земли. Известно, что первая колонна рогушкоев сошла по трапу космического корабля, приземлившегося в Энгхе – безлюдной котловине недалеко от Большой Соленой топи. – Этцвейн настороженно взглянул на Ифнесса – тот с отсутствующим видом разглядывал обшивку стены. Канцлер продолжал: – Это все, что удалось узнать у ахульфов, населяющих район приземления. Теперь рогушкои возвращаются в Энгх. Их туда не допустят – паласедрийские войска уже выступили, чтобы уничтожить пришельцев. Завтра я намереваюсь наблюдать за ходом битвы. Возможно, удастся получить дополнительные сведения. Если хотите, можете меня сопровождать.