Между ними трещали поленья, будто их пожирало пламя двух сильных вёльв. Сквозь огонь лицо Хейд казалось зловещим, но непроницаемым. А золотые украшения, покрывающие не только шею, но и запястья женщины, ярко сверкали.

Улла поджала ноги и смотрела прямо, не отводя взгляда от глаз Хейд. Немой поединок начался, как только они присели, и до сих пор ни одна из них не потерпела поражения.

– Ты говорила с Фенриром? – нарушила тишину Хейд.

– А ты? – резко парировала Улла.

И молчание вновь воцарилось. Хоть и не знала, что её ждёт, но Улла твердо решила не позволять тёмной ведьме руководить ею. И та, казалось, это ощущала.

– Ты нашла ответы на свои вопросы?

Улла вздёрнула подбородок, но глаз всё ещё не отвела.

– До многих удалось догадаться самой, – её голос звучал твёрдо и убедительно. – Например, я вспомнила твоё имя, Гулльвейг.

Золотые украшения так резко выделялись на Хейд среди диких и простых берсерков, что Улла не могла перестать смотреть на них. Будто нарочно женщина заставляла задумываться: для чего ей в этом диком лесу столько богатства? И воспоминание сегодня вечером всплыло в памяти словами Сиббы, поющей песни о древних вёльвах:

Зовут тебя Гулльвейг иль Хейд – всё ты одна,

Хитрая ведьма, в обманах сильна.

Ты бросила семя раздора и зла —

Меж ванов и асов вражда расцвела.

В золоте тонет твой чёрный взгляд,

Сердце златым монетам ударяется в такт.

Руки твои в позолоте когтей,

Сколько ни кинь – всё не хватит для ней.

Когда-то не было войны между мирами, но первая случилась по вине ведьмы, что пришла от имени ванов – тех, что жили в мире Ванахейма, – к асам, что населяли Асгард. И несла она в себе алчность и жадность, заставляла богов враждовать из-за золота, коего и без того в Асгарде было предостаточно. Древние песни говорили, что ваны решили испытать асов, послав к ним могущественную ведьму. И раскусив их, Один трижды пытался сжечь Гулльвейг, но трижды она восставала из пламени. Тогда, оскорбившись на её неуязвимость и жажду вражды, Асгард выступил войной против Ванахейма.

В конце концов народы примирились, обменявшись пленниками, а Гулльвейг сослали бродить по другим мирам, где она продолжала сеять жадность и вражду.

Не просто вёльва, а настоящая ведьма, символ самой первой войны и разлада меж мирами.

Хейд не была удивлена, что Улла вспомнила. Напротив, её лицо засияло ярче золота. Так ей хотелось быть узнанной, будто самой Улле когда-то признанной.

– Как же приятно, – выдохнула Хейд. – И раз уж ты знаешь, кто я, то наконец-то убедилась, что моя помощь необходима? Ведь никто не знает о ворожбе больше меня. Сила моя зародилась вместе с первоначальным хаосом, а многие порядки и ритуалы, что тебе известны, сотворила именно я.

Улла сквозь огонь разглядывала ведьму, ничуть не поразившись точности своей догадки. Раз уж великаны и прочая нечисть пробралась в Мидгард со сгнивших ветвей Иггдрасиля, то и древняя ведьма не была неожиданным гостем.

– И каково же впервые со времён изначальной бездны стать настолько беспомощной? – оскалилась Улла.

Лицо ведьмы обрело чудовищный вид. Брови сдвинулись, а взгляд стал хищным.

– Не творятся больше войны без твоей магии, верно? – Улла била точно в цель.

– И без меня хватает в Рагнарёк войн и жадности.

– Что для тебя раздолье.

– Не скрою, – протянула мрачная ведьма, – что сердце моё радуется при виде творящегося хаоса. Что уж мне нос воротить, коли всё без меня свершается? – усмехнулась она.

Улла качнула головой и сощурила глаза.

– Кто же ещё повылезал из своих тёмных пещер?

Хейд небрежно пожала плечами.

– Порядок нас боле не держит на своих местах. Кто ещё? Быть может, цверги выбрались из Свартальвхейма, эльфы из Альвхейма, а драконы из насиженных гнёзд. – При упоминании драконов Улла вздрогнула, вызвав у Хейд смешок. – Ну и где же твои боги, Улла?

Было очевидно, что Хейд поняла, о чём Улла думает в последние дни. И вместе с ней Фенрир уже начал сомневаться в её преданности.

– Там, где им положено быть, – сражаются с нечистью, чтобы избавить нас от тьмы, – громко ответила Улла.

– И до самой смерти будут, – кивнула Хейд. – Вот только смерть не за горами, и когда богов не станет… только хаос будет властвовать в мирах. А увидишь драконов, Улла, мигом побежишь к волкам молить о помощи. Уж куда вам, людям, сражаться с чудовищами…

– Верно, – согласилась вёльва.

– Вот и славно, – улыбнулась Хейд. – Ты мудрая девочка, даже если прежде я говорила, что бесполезная. Знаешь, что предсказанное сбудется. Лишь норнам подвластно сплетать клубки судеб. И Рагнарёк уже сплетён.

Улла моргнула.

– Верно, – вновь повторила она шёпотом и медленно поднялась, взглянув на ведьму сверху вниз. – Наши дела отложим до срока прибытия в Борре. И пока не беспокой меня, Гулльвейг. Мне надо набраться сил.

– Но мы не закончили… – прошипела ведьма.

– Пока закончили, – отрезала Улла, махнув рукой.

И на том она резко отвернулась и зашагала в сторону своей избы. Сердце бешено стучало. Если ей удастся отвязаться от навязчивого контроля ведьмы, то следует многое узнать перед тем, как она встретит Скалля. Её единственный в том помощник – Бьёрн, но этого может быть достаточно, чтобы осуществить задуманное. В голове вёльвы зародился план, а слова ведьмы только вселяли уверенность.

Улла уже вошла в тесное помещение своего жилища и тут же наткнулась на широкую грудь.

Она взвизгнула.

– Тише-тише, дурная, ты чего орёшь? – взволнованно зашипел Бьёрн. – Разве не собирались увидеться?

– Напугал, – Улла отстранилась и присела на постель из шкур.

Бьёрн раздул в небольшом очаге принесённые угли, и тусклый свет осветил их лица.

– О чём ведьма хотела поговорить? – берсерк опустился рядом с Уллой. Развязав небольшой кусок ткани, он положил между ними немного сморщенных ягод брусники и закинул одну в рот.

Улла пересказала ему весь разговор, но Бьёрн будто даже не удивился, что женщина их вождя – древняя ведьма, ставшая причиной войны между двумя великими мирами. Он только кивал и продолжал поедать ягоды. Одну себе, одну предлагал Улле, пока у вёльвы не собралась в кулаке горсть.

Но вот драконы Бьёрна действительно поразили.

– Хоть бы не сдохнуть раньше, чем повидаю драконов, – усмехнулся он, но Улла скривилась:

– Помню, как люди Скалля с забавой рассуждали о том, как увидят своих первых инеистых великанов. Но не думаю, что кто-то из них с радостью бежит им навстречу теперь.

Бьёрн пожал плечами.

– Труса в Вальхаллу не позовут, – он пихнул Уллу в плечо, будто и вправду совсем не боялся. И она даже смогла этому улыбнуться.

Посмотрев на ягоды, она одним махом закинула их в рот. Ягоды были сладкие, уже давно тронутые первыми морозами и проведшие в зиме долгие дни и месяцы.

– Отец наговорил тебе ерунды? Надеюсь, что он быстро прикусил язык, – усмехнулась она.

– Ну-у-у… – Бьёрн почесал бороду. – Он ещё долго рассказывал мне о прелестях ночей с вёльвами. Он в том большой знаток, верно?

Улла закатила глаза.

– Моя мать была вёльвой Скогли, она же и превратила его в берсерка. А позже он спутался и с этой… – Думать, что отец, каким бы он ни был подлецом в глазах обиженной дочери, делит постель со злобной древней ведьмой, было невыносимо для Уллы. Он заслуживает знать, что Хейд вовсе не желает мира и добра, а тянет и берсерков, и самого Веульва в вечные сражения. Но сеять вражду – её предназначение, так что оставалось догадываться, что она нашёптывает вождю и какой бедой может обернуться подобный разговор.

– Охотно верю, что такие женщины сводят мужчин с ума, – рассудил Бьёрн. – Да и у тебя наверняка не было отбоя от женихов.

Улла поджала ноги и обняла колени. Может, и Веульв, и Бьёрн были правы, что в приближённых к богам девах всегда была таинственная притягательность. Да и сама она это чувствовала.

– После смерти матери старый ярл Скогли пожелал взять меня в жёны, – вспомнила она. – А ещё хотел стать воином-волком… – Улла расплылась в улыбке и ехидно рассказала: – Я заставила его есть собачий помет и спать на псарне.

Бьёрн закатился таким громовым хохотом, что опрокинулся на меховые подстилки ложа, сотрясая всю избу. Улла с силой ткнула его локтем в рёбра, зашипев сквозь зубы:

– Прикуси язык, болван! Или хочешь, чтобы к утру вся округа судачила, будто в доме вёльвы собрался сходняк пьяных берсерков?

Но и сама она с трудом могла сдержать рвущийся смех, а потому поддалась и тоже повалилась на спину, закрыв ладонью рот. В подробностях она рассказала о том, как испытывала незадачливого жениха всё новыми выдумками.

О том, как однажды заставила его выть на полную луну, стоя на одной ноге посреди города, уверяя, что иначе Один не признает в нём зверя. Соседи думали, что ярла подменили тролли, но боялись сказать вслух – мало ли, вдруг это новый обряд?

А после она велела ему охотиться на зайцев голыми руками, убедив, что «настоящие волки не пользуются оружием». Лейв три дня ползал по кустам, покрытый царапинами, пока не поймал старого хромого кролика, и гордо принёс его Улле, ожидая похвалы. Та едва не задохнулась от смеха, глядя, как он, важный и грязный, преподносит ей полумёртвого зверька словно добытое в бою золото.

Бьёрн уткнулся лицом в шкуры и выл от смеха, иногда поднимая голову, чтобы перевести дух, но стоило Улле бросить новые подробности, как его тело вновь сотрясали конвульсии хохота. Слёзы заливали короткую бороду, а кулак бессильно бил по мягкому ложу, пока он, задыхаясь не выдавил:

– Вальхалла… подожди… не забирай меня… еще… – после чего снова зарылся лицом в мех, трясясь как лист на ветру.

– И потом… – не унималась Улла, прыская от смеха и пытаясь набрать в лёгкие воздуха, чтобы закончить рассказ. – И… И потом я устроила ему обряд посвящения. Велела носить старую волчью шкуру на голое тело девять дней и девять ночей. Врала, будто без этого шерсть к телу не прирастёт. Лейв чесался как пёс с блохами, а всё терпел – так жаждал стать берсерком!

Бьёрна захлестнула новая волна, он уже хрипел.

– Вот уж правда, если б у дураков рога росли, твой Лейв был бы оленем в десять ветвей! – воскликнул Бьёрн.

Какое-то время они продолжали хохотать и утирать слёзы, беззаботно валяясь на мехах. Но наконец обоим удалось отдышаться, и теперь они просто смотрели в потолок.

– Так когда этот ярл понял, что ты его обманываешь?

– На нашей свадьбе, – усмехнулась Улла. – Я распустила слухи о великом воине-волке, что сможет победить бессмертного конунга, идущего с севера. Скалль явился, как я и думала, чтобы помериться силой. И победил, – Улла вздохнула. – А заодно и спас меня от неминуемой смерти.

– Бедный глупый ярл, – печально вздохнул Бьёрн. – А что твой бессмертный? Он тоже стал жертвой твоей женской магии?

Улла поджала губы.

– Нет, не думаю. Скорее уж я сама не давала ему проходу… А он жадно искал подтверждения Рагнарёку и тому долгу, что боги обязали его исполнить.

– Так ты влюбилась? – ехидно спросил Бьёрн и пихнул её локтем под рёбра.

Улла покраснела, но в тусклом свете Бьёрн этого не заметил.

– Власти хотела, – честно призналась она.

– А боле не хочешь?

Улла задумалась.

– Не до власти теперь, когда миры рушатся, – прошептала она. – Да и не до любви. Хотя не все так считали…

На этот раз Бьёрн заметил, как лицо Уллы стало печальным. Он помолчал какое-то время, но всё-таки спросил:

– Кто считал?

– Торгни, – как на духу выпалила Улла дрогнувшим голосом. – Вот уж кто правда меня любил, теперь только понимаю.

– Мёртвый твой, что с посланием от богов приходил? – в голосе Бьёрна было сочувствие.

– Не был бы мёртвым, если бы меня послушал. Может, волки бы защитили их, но и тропою Фенрира он бы не пошёл никогда и Скаллю бы не позволил… Как ни крути, чувствую, что потеряла бы его, – Улла вздохнула, смиряясь с этими мыслями. – Но ему без надобности была и моя сила, и власть в Рагнарёк. Просто хотел защитить и направить на путь истинный. Богов любил и был предан своему конунгу до последнего. Хороший был человек, жаль, что недолго знались…

Молчание повисло в помещении, погружая Уллу в воспоминания. А Бьёрн не стал их прерывать до поры до времени. Но понял, что вёльва слишком глубоко уходит в себя, а потому направил разговор в иное русло:

– Ты ведь ещё помнишь, что обещала обратить своего бессмертного в одного из нас? – напомнил Бьёрн.

Голос вытянул из воспоминаний, за что Улла была благодарна, ведь каждый раз, вспоминая Торгни, падала всё глубже в тёмную бездну.

Улла знала, что обещала берсеркам, но просить помощи у Хейд в ритуале теперь совсем не хотелось.

– Да, – скривилась она. – Придётся узнать у ведьмы, как это сделать.

– А не боишься, что она извратит ритуал и что-то сделает с конунгом? Вдруг не только ты догадалась, что он наследник Бальдра. А тогда зачем он нужен в новом мире, если может обратить вспять Рагнарёк?

Улла резко села и уставилась на Бьёрна. Об этом она совсем не подумала, но такое могло случиться. И вдруг она своими руками навредит Скаллю и лишит их последней надежды?

– Ты прав. Но как мне тогда узнать, что делать? Мать не научила меня этому ритуалу…

Бьёрн тоже сел.

– Ты же среди берсерков! – воскликнул он. – Спроси любого.

Улла замерла, уставившись на Бьёрна. Глаза сверкнули в темноте:

– Точно! Тогда ты и расскажешь мне о своём обращении, – она ткнула его пальцем в грудь.

– Отчего бы и не рассказать, коли сам надоумил…

Берсерк плюхнулся обратно на меха, закинув руки за голову. Улла не сводила с него взгляда.

– Хельга вообще была против, хоть потом сама и привела к нам в глушь того витку – Дульви. А прежде говорила, что я «ещё щенок» и «сдохну в первую же ночь», – почему-то эти воспоминания забавляли Бьёрна. Он улыбнулся.

– Сколько тебе было?

– Шестнадцать зим. Потому-то мать и была против…

– Но тебя, конечно, было не переубедить, – поняла Улла.

– Ещё бы! Я всю жизнь рос с отцом и матерью, которые обратились до моего рождения. У меня не было иной судьбы.

– Так что делал этот Дульви? – нетерпеливо подгоняла Улла, желая узнать секреты.

Бьёрн скосил на неё глаза.

– За подробностями лучше обратись к Хельге, она витке во всём помогала и участвовала в ритуале. Но вот что я помню… Там на поляне три костра было, а я в центре стоял на мягкой шкуре. Сперва мне всю спину да грудь рунами исчертили кровью, но чьей – не спрашивай. А после мать чашу поднесла с отваром из какой-то гадости… – он поморщился. – Горше этого дерьма я в жизни ничего не пробовал.

– А дальше?

Улла заметила, как пальцы Бьёрна под головой непроизвольно сжались, когда он задумался.

– Дальше песни пели, к богам взывали, а вокруг, помню, треск стоял такой, будто звери бродили рядом. Ну, думаю, всё как надо идёт… – Он задумался. – А как закончили петь, я решил, что всё готово. Поворачиваюсь к матери и уже рот открываю, чтобы призвать меня поздравить, но она мне такую пощёчину влепила, что все слова изо рта повыпадали. Хорошо, не с зубами, – Бьёрн даже потёр челюсть. – Приказала молчать и забыть человечью речь до рассвета. Да в таком виде – одни штаны и без сапог – отправила меня в лес.

Улла поджала губы, с интересом запоминая каждую деталь.

– И что ты делал в лесу?

– Охотился.

– На кроликов?

– Это в твоем хмельном бреду за хромыми кроликами надо гоняться, – усмехнулся Бьёрн. – А мне было велено хищника убить голыми руками. Так уж заведено: коли справился, пока солнце не встало, а едкое варево ещё бурлит в желудке, то вернёшься берсерком, забрав себе силу зверя. Ну а коли не успел или же проиграл… вовек не возвращайся ни к людям, ни к богам.

Улла мотнула головой.

– Что это значит?

– А то, Улла… Что не всякий берсерком становится. Те, кого тут видишь, – выжившие и приютившие в себе зверя.

– Выходит, если начал ритуал, то до конца идти придётся? А в случае неудачи оставайся в лесу погибать, – поняла она.

– И не просто погибать, – Бьёрн снова сел, положив локти на колени. – В ритуал упрашивают богов привычные порядки нарушить и сделать из человека зверя, чего в мире нашем не должно быть. И боги дают тебе шанс доказать, что ты достоин. Но если не оправдал ожиданий… То боги отвернутся навсегда.

Улла понимающе качнула головой.

– И кого ты убил? – шёпотом спросила она.

Бьёрн замолчал. Его пальцы вновь сжались, будто ощущая под собой шершавую шкуру.

– Медведя.

Он произнёс это тихо, но в его голосе прозвучало что-то дикое и вместе с тем гордое.

– Не старого, но и не молодого медвежонка, каким я сам тогда был. Сильного. От меня тогда кровью пахло до границ Мидгарда. Я думал, что бродить буду до самого рассвета, но он меня быстро нашёл.

Улла не дышала, слушая.

– Тогда я думал, что отвар меня сильнее сделает, но не тут-то было… – Бьёрн усмехнулся. – Только медведя увидел, сразу понял, насколько я слаб. И мать вспомнил, которая предсказывала мне смерть в первую же ночь. И мигом представил, как она меня утром не дождётся, а так и будет стоять на опушке и в лес смотреть… А хуже того – помчит в чащу мой растерзанный труп искать!

Говоря о матери, он уже совсем не улыбался. По взгляду, направленному в алеющие угольки, было ясно, насколько сжимается сердце могучего берсерка.

– Мы только отца похоронили, я потому и хотел скорее зверем стать, чтобы защищать ее, – шёпотом пояснил Бьёрн и потёр глаза. – Ну, так, значит, сбил меня медведь с ног одним ударом! – громче продолжил он. – Я сразу почувствовал, как рёбра ломаются.

Он провёл рукой по груди, будто до сих пор испытывал ту боль.

– Никакой ярости берсерка я так и не ощутил. Чувствовал только, что вот-вот наложу в штаны.

Улла усмехнулась, хотя совсем не могла представить Бьёрна, страшащегося медведя. С каждым словом ей всё больше становилось очевидно, почему Бьёрн со смехом кидался на великана и был настолько отчаянно бесстрашным.

– И как же тебе удалось его победить? – с придыханием спросила Улла.

Бьёрн заулыбался и облизнул губы.

– Скалы за спиной оказались кстати, – хрипло рассмеялся он. – Медведь рванул на меня, а я кинулся в сторону. Так и полетели вниз вместе, будто пьяные друзья в канаву. А приземлились… жёстко, – он потёр плечо, будто, как и рёбра, до сих пор болело. – Последние кости у меня треснули, но у мохнатого череп, видать, надломился. Еле подняться мог, хрипел, ревел.

Улла слушала как ребёнок.

– А я… не стал ждать, – Бьёрн сжал кулак, вспоминая тот момент. – Схватил первый попавшийся камень, а повезло, что острый да большой. И… – он резко опустил кулак, изображая удар. – Пока он мордой потряхивал, я ему все зубы пересчитал, – рассмеялся парень и потянул за шнурок на шее, доставая медвежий клык. – Этот был самый красивый.

Он снял его и дал Улле в руки, преисполненный гордости. Зуб был тяжелее, чем казалось, будто там-то и собралась вся звериная мощь медведя.

– Напоминает мне о том, на что я способен.

Глаза Уллы расширились, а пальцы непроизвольно сжались вокруг клыка. Она очень ярко представила себе весь поединок человека со зверем, уже и позабыв про сам ритуал.

– Да, вовсе не похоже на мои нелепые испытания для Лейва, – хмыкнула она и вернула трофей. – Так, значит, не только волшебный отвар и руны сделали из тебя берсерка?

– Возможно, без них я бы не справился.

– Или смысл как раз в том, что и будучи человеком ты был достаточно силён для такого подвига. За то тебя боги и вознаградили.

Бьёрн повесил на шею медвежий клык и улыбнулся Улле. Было в нём столько отваги, бесстрашия и вместе с тем детской простой доброты, что рядом с ним Улле было спокойно.

– Ну, тогда выходит, что я тоже избранный, – подмигнул Бьёрн. – И ещё три сотни человек.

Улла тихо рассмеялась.

– Так ты узнала, что хотела, о ритуале?

– Расспрошу завтра Хельгу о деталях – и дело готово.

– И думаешь, что твой бессмертный согласится?

– Такая неуязвимость да вкупе со звериной мощью? – Улла изогнула бровь.

– Только не утаивай от него, что будет после обращения, – Бьёрн посуровел. – Зверя мало победить. Вот жить с ним… То поединок длиною в жизнь.

Улла кивнула. Она видела того одичавшего мужчину у дуба, а отец и сам рассказал ей о всех тяготах берсерков. Но знала, что Скалль обязательно справится.

– Что ж, ты, наверное, устала, – Бьёрн хлопнул себя по коленям.

– Подожди, – Улла остановила его рукой. – Мне понадобится твоя помощь кое с чем… И как можно скорее.