Борре раскинулся вдоль замёрзшего фьорда словно дракон, свернувшийся кольцами у кромки льда. Ракель стояла на обледенелом берегу, задумчиво осматривая город – высокие частоколы, увенчанные резными головами богов, дым из сотен очагов, поднимающийся в свинцовое небо. А с обратной стороны вмёрзшие в лёд драккары казались скелетами великанов. Их штевни, украшенные звериными мордами, навечно застыли в последнем рывке к берегу. Драккары Урнеса, которые принесли их сюда.

А между берегом и кораблями ржавые пятна на льду. Яркий, словно факел в ночи, сигнал богам. Свидетельство того, как они проиграли.

Она отвернулась, кутаясь в плащ из тёплых шкур. Больше не могла смотреть, хоть и приходила сюда каждый день, думая, что сможет хоть как-то почтить память погибших. Тех, кто отдал свою жизнь в последнем сражении за шаг до того, как они достигли цели.

Вместо молчаливого поминания она направилась по скользкой дороге к воротам, мимо рыбаков, продалбливающих проруби в толстом льду. Их грубые голоса перекликались, смешиваясь со скрипом саней, нагруженных свежей рыбой.

«Скалль был прав», – подумала Ракель, глядя на запасы. Этот город мог прокормить тысячи.

К тому же люди продолжали прибывать. С севера, с запада, с востока. Из деревень и небольших городов. Они рассказывали о голоде, что давно погнал их ближе к крупному Борре, и о ётунах, что растоптали их дома. Их рассказы больно сдавливали сердца.

И теперь внутри стен Борре с каждым днём всё больше кипела жизнь, невзирая на зиму. Улицы, вымощенные плоскими камнями, вели к торговым рядам, где люди выменивали одни запасы на другие. Над головами висели флюгеры в виде зверей – медведей, волков, воронов, – их носы поворачивались на ветру.

Чтобы пройти Борре полностью, понадобился бы, наверное, полный день. Свернув направо, Ракель вышла к кузницам, где молоты обрушивались на раскалённый металл, а мастера ковали новое оружие, чтобы дать каждому человеку возможность сражаться за свою жизнь в наступившем Рагнарёке.

Дальше – тинговая площадь. Сейчас лишь только ожидающая пришествия старейшин в меховых шапках, готовых разобрать споры горожан. И вождя – того, за кем всегда останется последнее слово.

Вокруг слышались беззаботные голоса детей и женщин, будто вовсе не сведущих о том, что Мидгарду грозит уничтожение.

«Если бы мы пришли как друзья…»

Мысль жгла сильнее мороза, колющего голые пальцы. Вместо звенящего оружия они могли бы получить общий тинг. Вместо цепей Скалля – союз. Но теперь кровь впиталась в лёд, а их корабли остались памятниками поражению. И многого не вернуть.

Но она была жива. И повторяла себе это каждый день, когда сомнения и горечь сожалений начинали терзать.

– Я ещё жива, – пробормотала Ракель, сжав кулаки и втянув носом побольше воздуха, напоминая себе, как хорошо быть живой вопреки страшной судьбе, обрушившейся на мир.

Длинный Дом Хальвдана возвышался на холме как драккар, выброшенный бурей на вершину скалы. Его стены были сложены из вековых дубов, а дверные косяки украшены росписью и резьбой. Ракель замерла на пороге, её глаза медленно привыкали к тусклому свету смоляных факелов, дрожащих на резных столбах с изображением Мирового Древа.

Она сделала шаг и, как в первый раз, задержала дыхание. Дом Хальвдана поражал своим величием – тридцать массивных дубовых столбов, украшенных резьбой в виде волков и змей, поддерживающих высокий сводчатый потолок, где между коптящими смоляными факелами висели позолоченные щиты и шерстяные полотнища с вытканными сагами. Пространство, вмещавшее три сотни воинов, было заполнено дубовыми скамьями, застланными медвежьими шкурами, и столами, ломившимися от яств: копчёной олениной, целых кабанов на вертелах и глиняных кувшинов с медовухой.

Ракель была почти уверена, что чертог Одина выглядел именно так, только вмещал куда больше воинов. Но по великолепию этот зал не уступит ни одному в Асгарде.

На возвышении у дальнего конца зала, куда вела дорожка из резных досок, стояло кресло ярла. Его спинка, вырезанная в виде восьмиугольного щита, возвышалась над узкими очагами, согревающими сидящего. А над ним сплетались ветви многовековых деревьев с вырезанными на них фигурами и рунами, будто это ветви Иггдрасиля заботливо склонились над ярлом.

На стуле восседал Хальвдан. Не ярл – живое воплощение власти. Его плащ из голубого фрисского сукна был скреплён золотой фибулой в виде молота, подчеркивающей его новый статус Громовержца.

На дубовом столе перед ним лежал Мьёльнир – короткая рукоять, покрытая рунами, широкое навершие с узором в виде змея, кусающего собственный хвост. Даже в полумраке он казался живым. Металл то и дело вспыхивал тусклым сиянием, будто в нём всё ещё спала гроза.

Ракель ощутила, как по спине пробежали мурашки. Хальвдан без утайки рассказал ей о том дне, когда молот возник в его руке вместе со словами Тора в голове: «Возьми мой молот, человек, и защити их». Если Скалль боялся, что его секрет украдут и попросту узнают, чтобы использовать против него, то Хальвдан выставил молот на всеобщее обозрение, даже не предполагая, что люди решатся выкрасть его и присвоить.

– Ты пришла, – приветствовал Хальвдан, когда она, плывя в тумане своих мыслей, приблизилась к его столу. Он не встал – ярлу не подобало встречать каждого, – но кивнул, указывая на скамью рядом.

Ракель заметила, как его пальцы непроизвольно коснулись молота, будто проверяя, на месте ли он. Хальвдан с первой встречи показался ей не правителем, а стражем. С этим величественным молотом в руках, который столько служил Тору, защищая миры от великанов. Скалль завораживал людей рассказами о конце света, заставляя их бежать в неизвестность. Хальвдан же просто… стоял на стене. Каждый день и без громких слов.

– Садись, – повторил он, когда Ракель задержалась у скамьи. – Хоть языки твоих людей и называют тебя Кормящей матерью, но и ей нужна еда, – улыбнулся он.

У Хальвдана было благородство и суровость богов. Он виделся Ракель подобием молодого Тора. Его длинные чёрные волосы походили на волосы Скалля, которые она заплетала собственными руками. Видно, рассудила Ракель, обоим сыновьям они достались от матери. Но волосы Хальвдана ниспадали на плечи, как течение ручья, – ровные и прямые, уложенные руками куда способнее, чем её.

А его глаза отличались от отчаянных злых глаз Скалля. Бессмертный манил своей сталью, но тёплые глаза Хальвдана окутывали её спокойствием. И лишь лежащий рядом молот не позволял забывать, как ярл разбил их войско. И его силы хватит, чтобы уничтожить оставшихся без труда.

Она опустилась на скамью. Уже не на то почётное место, что занимала рядом со Скаллем, когда тот сажал её возле себя, словно равную бессмертному конунгу. Беспечная Ракель, забавляющаяся и смеющаяся, уже где-то погибла, но где именно это произошло – у берегов Ставангра, в лесу под грохот вырывающегося Фенрира или на льду у Борре, – она не знала.

Хальвдан жестом пригласил её разделить трапезу, и она послушно взяла кусок оленины, едва касаясь пищи, лишь чтобы утолить голод. Всё это время ярл не сводил с неё изучающего взгляда своих тёплых глаз.

Куски застревали в горле, и Ракель запила их медовухой из кубка. А когда опустила его – Хальвдан уже поднялся со своего места, взял Мьёльнир и неожиданно подошёл ближе, чтобы опуститься рядом с ней на скамью. Тяжёлый молот лег на стол между ними.

– Ты получила от Скалля то, что искала? – спросил Хальвдан прямо.

Ракель лишь отрицательно мотнула головой, сжимая кубок так, что костяшки побелели.

Ярл тяжело вздохнул и отодвинулся.

– Если ты закончила, то я хочу показать тебе кое-что, – заметив, что к еде Ракель сегодня равнодушна, он жестом руки пригласил её последовать за ним.

Они прошли через шумный зал, где слуги в грубых холщовых рубахах спешно убирали столы, миновали узкий проход, стены которого были украшены старыми щитами с выцветшей краской, и оказались в тихой части дома.

Комната, в которую их привёл Хальвдан, явно давно не использовалась. Пыль серебрилась в свете, падающем из коридора, освещая сундуки с потёртыми железными оковками, отодвинутую к стене колыбель из тёмного дерева и кровать побольше с выцветшим пологом.

Без слов Хальвдан открыл один из сундуков и достал маленький топорик. Слишком миниатюрный для настоящего оружия, скорее игрушечный. Он провёл пальцем по лезвию, оставив на коже тонкую красную полоску.

– Ещё острый, – произнёс он задумчиво, поворачивая в руках крошечное оружие, так смешно теперь смотрящееся в его больших ладонях. Он повернулся к задумчивой Ракель и передал оружие ей. – Этим топором я пытался убить Скалля двадцать две зимы тому назад, – с большой болью в голосе признался он.

Хальвдан опустил голову, его пальцы сжались в кулаки, будто он вновь пытался сдержать старую боль.

– Я думал, что убил его, – прошептал он, и его голос дрогнул. Он уже рассказал Ракель эту старую мучавшую его историю. Хальвдан, даже узнав, что Скалль жив, продолжал чувствовать боль. – Я был уверен, что он мёртв. И каждый день, глядя на этот топорик, я вспоминал его лицо – таким, каким оно было в детстве. Скалль стал другим, он вырос, но шрам на его теле навсегда будет напоминать о том, что я сделал.

Он поднял глаза на Ракель, и суровый величественный ярл в один миг обратился в ребёнка, всё ещё напуганного тем, что он сделал.

– Мы так никогда и не стали братьями. Не делили хлеб, не сражались плечом к плечу. Он вырос, думая, что я ненавидел его, а я жил с болью, что убил маленького братца. Но вот он здесь.

Ракель молчала, рассматривая топорик. На лезвии ей мерещилась кровь Скалля. Её сочувствующее сердце сжималось, представляя тот момент, страх и боль непонимающего ребёнка. Она оправдывала Скалля сейчас, не представляя, с какой болью тот рос и как же велико его желание мстить.

А Хальвдан продолжил, не дождавшись никаких слов в ответ:

– Но разве теперь это ничего не значит? – В его голосе прозвучала неуверенность, не свойственная властному ярлу. – Боги избрали нас обоих. Он стал бессмертным, будто сам Один защитил его от моей руки. Я не причиню ему вреда, понимаешь? Да и без того никогда бы больше не захотел, – Хальвдан вздохнул и опустился на кровать, подняв в воздух пылинки. – Но я верю, что это знак. Разве всё это просто для того, чтобы мы продолжили убивать друг друга?

Ракель медленно вздохнула.

– Он всё ещё хочет убить тебя, – сказала она прямо, не смягчая слова. – Это было единственным, что гнало его вперёд. Он прошёл полмира, спасая людей… Но если бы не месть, он, возможно, спас бы ещё больше.

Хальвдан закрыл глаза и горько выругался, обвиняя то ли себя, то ли норн, собравших такой страшный клубок их судеб.

– Я не могу его выпустить, пока брат жаждет моей смерти, – признался он. – Скалль хороший воин, я видел его в бою. Если бы не отчаянная хитрость, то я не уверен, что выстоял бы с ним в честном поединке. Как знать, что сильнее: Мьёльнир или его бессмертие?

Ракель понимающе кивнула, прикусив губу. Она не знала, ни как работает дар Скалля, ни как его обезвредить. Но и если бы узнала, то не хотела бы подвергать его опасности.

– Как заслужить доверие того, кто жил желанием мести, я не знаю, – вздохнул Хальвдан. – Отпущу его – и он вонзит нож мне в спину. Но держать его под замком – идти против воли богов. Ведь его бессмертие – дар не меньший, чем мой молот. А это значит, что боги делают нас сильнее в страшной схватке. Кто я такой, чтобы лишать нас всех его силы? – Помолчав, он поднял взгляд на Ракель, ища в ней мудрости. – Что же мне делать?

Но у неё не было ответа. Иначе бы ещё сегодня, говоря со Скаллем, она бы нашла нужные слова. Им нечего было предложить конунгу взамен на прощение.

– Я плохо знала Торгни, – тихо произнесла Ракель, делая шаг к Хальвдану и возвращая ему оружие. – Но он был его братом. Не по крови, но по духу. И Скалль знает, что повинен в его смерти, я видела это в его глазах и слышала горькую вину в голосе. Возможно, никто другой не поймёт его чувств так, как ты.

В глазах Хальвдана зажглась искра надежды.

– Ты мудра, Ракель, – печально отметил он. – Но не возьму в толк, как с такой мудрой женщиной рядом Скалль совершил столько ошибок.

Ракель обняла себя руками и поджала губы.

– Кроме меня была и другая, – не без гнева она вспомнила Уллу. – Та, что толкала его совершать безумства и оправдывала его поступки этой злосчастной избранностью…

– И где же она теперь?

– Где-то рядом. Ты видел волков прошлым днём, а значит, она совсем близко. Скалль не дал ей идти с нами в Борре. А пошла бы – волки бы смели твой город, оставив развалины. Но и наши души были бы отданы чудовищам на съедение.

– Стоит ли нам её бояться?

– О да, – скривилась Ракель. – Не успеешь оглянуться, как ты бежишь за ней будто волк, преследующий солнце. Будь Скалль смертным – она бы загнала его в могилу. Когда я видела её в последний раз, Скалль оставил её с волками, но не чувствую, что это избавило нас от ведьмы навсегда. Она столь же опасна, сколь и сильна, даже я не могу того отрицать. Запомни мои слова, Хальвдан: встретив женщину с волками, беги от неё или убей. Не жди, пока она откроет рот и зачарует твой разум сладкими речами о предсказаниях богов.

Вождь задумчиво кивнул, ощутив, как таинственный страх поселился в нём.

– Она отравила сердце Скалля? – предположил он.

– Отравила. Но не думай, что только её скверна виною всему.

Хальвдан вздохнул и заверил:

– Я буду пробовать вновь и вновь говорить со Скаллем, пока тот не оставит мысли о мести. И если ты поможешь мне, то уверен – нашими стараниями он вскоре встанет рядом со мной как настоящий брат и будет сражаться за людей.

– Хальвдан, – горько вздохнула Ракель и сделала шаг назад, покидая тёмный оплот страшного прошлого. Свет факелов из коридора заиграл тенями на её обеспокоенном лице. – Я убила своего отца и не без удовольствия кинула головы своих братьев под ноги Скалля. В царящем среди нас хаосе будет чудом, если Скалль не захочет убить тебя, ступив за порог темницы. Но на большее не рассчитывай. Я чувствую, как всякая любовь покинула наш мир.

И она, спросив разрешения ярла удалиться, но дождавшись только отрешённого кивка, скрылась в коридорах.