Углубившись в эпическое повествование о великой войне между греками и персами, «отец истории» Геродот останавливается, чтобы объяснить причины впечатляющего взлета Афин. Этот город-государство вместе с прилегающими к нему поселениями играл ведущую роль в затяжной борьбе, в которой союз грекоязычных народов противостоял огромной и могущественной Персидской империи. После победы греков в 479 году до н. э. Афины вступили в свой золотой век. Причина, по мнению Геродота, была очевидна. Афины избавились от власти тиранов, распрощавшись с олигархами, аристократами и царями, которые долгое время господствовали в городе. Теперь афиняне правили сами, выходя на поле боя не как подданные, которые, словно рабы, выполняли приказы вышестоящих, но как равные, которые стремились достичь наилучших результатов по собственной воле. Свободные люди сражаются лучше, чем рабы, утверждал Геродот. Свободные и равные люди были братьями по оружию¹.

Таким образом, Геродот уловил мысль, которую солдаты Французской революции, как и полки темнокожих в Гражданской войне, позже внушат своим врагам: равенство и его перспектива могут быть полезны в бою, и не только в нем. По мере увеличения могущества афинян они показали, что равенство «для народа не только в одном отношении, но и вообще – драгоценное достояние». Равенство служило основой для величия города во всех отношениях, ведь оно поддерживало хороших воинов, хороших моряков и хороших людей².

Геродот был благосклонно настроен к Афинам. Хотя он родился в греческом поселении Галикарнас на территории современной Турции, Геродот связывал свою идентичность с Афинами, которые он использовал в качестве своего рода базы во время своих многочисленных путешествий и где он прославился как великий историк. Тем не менее он был способен критически относиться к афинским имперским амбициям; вряд ли его можно назвать легковерным поборником власти. Современные историки сходятся во мнении, что, когда Геродот восхвалял афинское равенство, особенно выделяя его на фоне других городов, он озвучивал не просто предрассудки. Как замечает один из историков-классиков, «несомненно, из всех древних городов именно Афины наиболее пылко проповедовали евангелие равенства»³.

Это было евангелие совсем иного рода, чем та благая весть, которую распространяли религиозные традиции осевого времени, а позднее – авраамические религии, такие как христианство и ислам. Это не значит, что разные евангелия были несовместимы. Греки сами сыграли ключевую роль в осевой революции, став одними из ее ведущих голосов. Так, Платон и стоики выдвинули доктрины, которые впоследствии были приняты христианами и использовались для объяснения восхождения души и равенства детей Божьих перед своим создателем. В этом, как и в других отношениях, Афины, несомненно, были сродни Иерусалиму.

Идеи равенства, выработанные в Греции в конце VI и в V веке до н. э., были чем-то иным, чем-то более практичным, политическим и конкретным. Это их отличие отчетливо заметно в словах, использованных Геродотом для описания «равенства», которое он считал в целом хорошей вещью. Один из центральных терминов, используемых в приведенных выше отрывках, – исегория (isegoria), который в широком смысле обозначал «политическое равенство», но более конкретно – право всех граждан свободно говорить в экклесии (Ecclesia) – собрании, куда во времена Геродота обсуждать общественные дела и принимать законы одновременно приходили до шести тысяч человек. Таким образом, исегория подразумевает практику, и то же самое можно сказать о другом основном термине, который Геродот использовал в отношении равенства, – исономии (isonomia). Этот термин иногда переводят как «равенство прав» (или, что менее анахронично, как «равенство перед законом»). Но в своем истинном смысле он снова указывает на деятельность – предоставление гражданам одинакового доступа к судопроизводству и судам. Когда афиняне времен Геродота ссылались на равенство как исегорию и исономию, оно было неразрывно связано с их образом жизни, со взаимодействием в полисе в равном положении и на равных условиях⁴.

Не то чтобы подобный язык был присущ только Афинам или только Греции. Показательно, что самую красноречивую похвалу народному правлению, которое «обладает преимуществом перед всеми [другими] уже в силу своего прекрасного имени – “исономия”», Геродот вкладывает в уста персидского князя Отана. Это напоминание о том, что на равенство может ссылаться кто угодно и где угодно. Примеры Греции, приведенные в этой главе, лучше засвидетельствованы и, как следствие, имеют большее влияние, чем примеры любой другой древней культуры, однако у них есть аналоги и в других частях света. Ранняя демократия не ограничивалась Афинами, а практиковалась в таких отдаленных местах, как Древняя Индия, Месопотамия и Мезоамерика⁵.

Слова Отана также напоминают нам о том, что заявления о равенстве не являются исключительной прерогативой народа. Ведь он, в конце концов, князь. Они также не принадлежат только тем, кто поддерживает демократию (demos-kratia) – власть народа[6]. Греки издавна спорили о том, кто является истинным «равным», и они продолжали этот спор во времена афинской демократии. Но даже когда они не соглашались друг с другом, нередко прибегая к насилию, это тем не менее подтверждало общую идею, что справедливость и равенство тесно связаны. Воспринимая одно как проявление другого, они предпринимали шаги к тому, чтобы реализовать равенство как гармонию и равновесие, справедливое расположение главных частей полиса. Именно Афины закрепили понятие, которое с тех пор стало общим местом, представив равенство в фигуре справедливости, чьим самым узнаваемым символом являются весы.

Ученые прослеживают понятия равенства до самых истоков полиса – города-государства с прилегающими к нему территориями, который служил центральным организующим принципом древнегреческой жизни. «Полис должен состоять, насколько это возможно, из подобных и равных [homoioi kai isoi]», – позже укажет Аристотель в «Политике» – своем сравнительном исследовании различных политических режимов Древнего мира. Разумеется, это был ретроспективный анализ, осуществленный в IV веке до н. э. Но несомненно, что задолго до этого общие представления о равенстве широко распространились среди почти тысячи городов-государств (poleis), расположенных на полуостровах и островах классической Греции. «Во всех греческих городах, – поясняет один из исследователей, – некое подобие равенства, по крайней мере в качестве идеологического идеала, было непременным условием существования гражданского организма греческого типа»⁶.

Можно сказать, что равенство витало в воздухе, являясь частью самой атмосферы, пронизывавшей греческий мир. И это не просто оборот речи. Ведь самые ранние упоминания о греческой космологии свидетельствуют о широко распространенном взгляде на космос как на место «справедливости» (dike), то есть равновесия, гармонии и порядка. «Равенство», выраженное как исономия, а иногда и как исомойрия (isomoiria; равные доли или части), служило основной гарантией этой справедливости. Оно было принципом, который уравновешивает различные силы Вселенной, обеспечивая в ней гармонию и порядок⁷.

Так, в трудах самых ранних греческих натурфилософов – от Анаксимандра до Парменида и Эмпедокла – можно найти утверждение, что вся природа стремится к «равенству», а значит, к справедливости. По мнению Анаксимандра, созерцать Вселенную означает видеть равенство: в промежутках между Землей, неподвижными звездами, Луной и Солнцем или в противоположных земных массивах Азии и Европы. Для Эмпедокла четыре элемента Вселенной (земля, воздух, вода и огонь) можно понимать как «равные», так же как и условия климата и времена года. Умеренный климат – это климат, в котором сбалансированы жара и холод, влажность и сухость, а «равноденствие» – это момент, когда день и ночь, солнечный свет и тьма находятся в равном, идеально синхронизированном состоянии⁸.

Тот же принцип применялся и к здоровью. Как отмечал древнегреческий философ и врач Алкмеон Кротонский, здоровье – это «равенство [исономия] сил», равновесие динамических начал в организме, которое порождает гармонию и покой. Позже это представление было объединено с теорией Гиппократа о гуморах, согласно которой равенство, а значит, и здоровье, достигается, когда четыре составляющие тела – черная и желтая желчь, кровь и флегма – находятся в равном балансе и в равных пропорциях⁷.

Подобные взгляды продолжали влиять на представления о равновесии и балансе в медицине и торговом обмене вплоть до Средних веков. Кроме того, эти взгляды имели и политическое значение. Известно, что Платон и Аристотель рассматривали здоровье (а значит, и справедливость) полиса подобно здоровью и справедливости тела, то есть как гармоничное равновесие сил. В сущности, это и было равенство греков – своего рода баланс составных частей. Его в первую очередь олицетворяли весы, которые были символом справедливости уже у древних вавилонян и египтян, оставаясь таковым и впоследствии, и непременно присутствовали, как напоминает нам историк политической мысли Тереза Бежан, на каждой агоре в Древней Греции. Там, на центральной площади, в самом сердце политической и торговой жизни, товары и специи прилюдно взвешивались на коромысловых весах с использованием официальных разновесов и мер того или иного города. Калибровка товаров таким образом означала обеспечение их «равенства», то есть «уравнивания». Греческий термин to ison (равная вещь) отражает оба смысла сразу, как и латинское aequo/aequare (делать равным или ровным). Взвесить предметы на весах, выровняв их чаши, означало сделать эти предметы справедливыми, сделать их равными¹⁰.

«Человек, взвешивающий товары».

Приписывается художнику из Талеиды, ок. 540–530 гг. до н. э.

Метрополитен – музей, Нью-Йорк

Аверсная сторона серебряного денария римского императора Нервы, 96 г.

Aequitas, божественное олицетворение справедливости, равенства и равновесия, держит в одной руке рог изобилия, а в другой – весы (libra)

То же самое касалось и людей в полисе. Ведь их тоже нужно было справедливо балансировать и взвешивать. Поэтому наряду с общей наукой и эстетикой, отдававшей предпочтение пропорциям и гармонии, греки разработали словарь, наделивший понятия равенства социальным и политическим весом. Они говорили не только об исономии и исегории, но и об исократии (isokratia; равном доступе к власти), и об исомойрии (равных участках земли). Они говорили об исогонии (равенстве рождения) и о тех, кто был исопсефосом (isopsephos; имел равный доступ к голосованию). Наконец, они говорили о равенстве (isotēs), подобии или сходстве состояния тех, кто подлинно равен (isos)¹¹.

Все эти слова образованы от приставки-корня исос, которую читатели, возможно, помнят еще со школьной скамьи. По сей день школьникам объясняют, что равнобедренный (isosceles) треугольник – это треугольник с двумя равными «бедрами» (skeles). Прилежные ученики могут даже применить эти знания, опираясь на принципы Пифагора, автора знаменитой теоремы, или Евклида, отца геометрии, чтобы изменить пространство вокруг себя. Авраам Линкольн, большой поклонник обоих ученых, именно так и поступил, перейдя от математических постулатов о равенстве («Вещи, которые равны одной и той же вещи, также равны друг другу») к достижению большего равенства в мире. Аналогичным образом греки применяли свое абстрактное понимание равенства для изменения обществ, в которых они жили¹².

Коромысловые весы из египетской Книги мертвых, ок. 1250 г. до н. э.

Шакалоголовый бог Анубис взвешивает сердце умершего человека, чтобы вынести приговор о его жизни. С ранних времен весы ассоциировались с правосудием

Эти изменения произошли в той или иной мере во всем грекоязычном мире. Но наиболее действенно и целенаправленно свое общество изменяли афиняне в VI веке до н. э., когда из предшествующих попыток ослабить социальную напряженность и ограничить власть элит начал выкристаллизовываться «сильный принцип равенства». Расширяя ограниченную группу свободных людей, имеющих право на равных участвовать в общественной жизни, афиняне стремились достичь в полисе более гармоничного баланса, а значит, и большей справедливости¹³.

Реформы, проведенные афинским законодателем Сол оном в 594 году до н. э., положили начало процессу установления баланса в городе. Правда, Солон, как и его коллега Ликург из Спарты, – фигура полулегендарная. Так или иначе, им, по всей видимости, двигало желание снизить социальную напряженность, которая долгое время разделяла город. Сегодня мы представляем себе древние Афины в образе, сложившемся в их демократический золотой век, но на протяжении большей части раннего периода существования города и еще долгое время после него им управляла вереница тиранов, аристократов, воителей и царей. Солон решил умерить их влияние. «Я написал законы и для низкородных, и для знатных, – утверждает он в одном из сохранившихся фрагментов, – обеспечив каждому человеку справедливость». Теперь, чтобы занять должность, не требовалось быть аристократом; он создал народные суды, открытые для большинства граждан, и расширил государственный совет из 400 человек (Буле) до 500[7]; чтобы включить в него представителей различных социальных классов. И хотя Солон отклонил требования о перераспределении земли, он простил существующие долги и отменил практику долговой кабалы, когда люди закладывали самих себя в качестве залога по кредитам и попадали в рабство, если не платили. Наконец, введя закон, известный как Закон о гордыне, Солон пресек чрезмерное проявление высокомерия и агрессии, в том числе по отношению к рабам¹⁴.

Хотя греки мыслили равенство в математических терминах, они не использовали знак равенства. Его изобретение приписывают валлийскому математику Роберту Рекорду. Впервые он появляется в его книге «Оселок остроумия» (1557)

Это не значит, что Солон отменил рабство – отнюдь. Оно было повсеместной практикой во всем античном мире – как в Афинах, так и в других его местах. Оценки численности порабощенного населения города сильно варьируются и составляют от 15% от общего числа жителей до 40% в период расцвета. Нет никаких сомнений в том, что рабство играло центральную роль в афинском обществе и сохраняло ее на протяжении всего периода демократии. Также нет сомнений в том, что оно было жестоким. Хотя этническая принадлежность не имела решающего значения для античного рабства, то есть порабощенные обычно были внешне неотличимы от граждан, с ними обращались как с движимым имуществом: взрослых и детей покупали и продавали на рынках, эксплуатировали и подвергали сексуальному и иному насилию. Общий греческий термин для обозначения раба – andrapodon, или «человеконогое существо», – прекрасно отражает то, как порабощенных низводили до уровня зверей, уподобляя скоту и другим домашним животным, которые продавались вместе с ними¹⁵.

Порабощенные, наряду с другими группами населения, такими как женщины и чужеземцы, были по большей части исключены из общественной жизни Греции, и все разговоры об афинском равенстве

строились на этом фундаменте господства и исключения. Как и равенство на протяжении всей истории человечества в целом, афинское равенство было ограниченным и замкнутым. Круг равных состоял из привилегированных граждан мужского пола, отделенных от тех, кто в этот круг не входил.

Реформы Солона создали важный прецедент для расширения этого круга. Но они не покончили с интригами аристократов и не предотвратили откат города к правлению череды тиранов. Только в результате того, что историки называют «революцией» 508–507 годов до н. э., в ходе которой была свергнута олигархия знатных семей, афиняне приняли ряд более жестких мер, предложенных государственным деятелем Клисфеном и направленных на обеспечение большего баланса и равенства в городе¹⁶.

Эти меры принимались с использованием разных подходов. Клисфен начал с реорганизации афинских родовых объединений (фил), которые, будучи долгое время структурированными по клановому признаку, были предметом аристократического покровительства и родового контроля. Отныне же племена (всего их было 10) были организованы в соответствии с географией и разделены между тремя основными регионами, составлявшими афинский полис: самим городом Афины, прилегающей сельской местностью и прибрежным районом. Включив в себя местные деревни и городские районы, эта новая организация разрушила давние аристократические союзы и сети зависимости, и в то же время позволила расширить и сделать более последовательным определение понятия «гражданин». Прежде аристократические союзы осуществляли контроль над тем, кто признавался гражданином: система Клисфена передала эту власть местным собраниям деревень, районов и демов, в которых право голоса имели простые люди. На низовом уровне в демах решали, кто является истинным гражданином Афин, удостоверяя происхождение от отца-афинянина, а после принятия Периклом в 451/450 году более строгого закона о гражданстве – от отца-афинянина и матери-афинянки. Таким образом, они получили возможность направлять более широкий поперечный срез своих сограждан в новый расширенный главный орган управления полисом – Совет пятисот. Со временем имущественный ценз для работы в совете и на других административных должностях был снижен, так что большинство граждан Афин, достигших совершеннолетия, могли работать в правительстве, присутствовать и голосовать на дебатах народного собрания, а также служить присяжными в судах¹⁷.

«Тираноборцы», Национальный археологический музей, Неаполь.

Статуя, римская копия греческого оригинала, заказанная вскоре после реформ Кл и сфена, изображает двух влюбленных – Гармодия и Аристогитона, убивших потенциального тирана Гиппарха в 514 г. до н. э. В застольной песне в их честь содержится одно из первых засвидетельствованных употреблений слова «исономия»:

Photo credit: Album /Art Resource, New York

Клисфен поощрял и другие меры по расширению гражданского участия и ограничению господства аристократов, а в последующие десятилетия эти меры были только усилены. Например, афиняне ввели систему отбора людей на государственную службу с помощью жеребьевки, вместо того чтобы устраивать выборы на те или иные должности. Сегодня мы склонны считать выборы самым свободным и справедливым способом избрания наших лидеров. Но на практике выборы дают огромное преимущество тем, кто обладает известностью или властью, влиянием и деньгами. Так происходит и сегодня в демократических странах, где выходец из семьи политиков, кинозвезда или известный спортсмен может вырваться в лидеры голосования благодаря знакомому имени и лицу.

Афиняне были чувствительны к подобным опасностям, поэтому они выбирали на государственную службу путем жеребьевки. Как и в современных Соединенных Штатах, многие государственные должности в Афинах замещались по жребию: когда выпадает ваш номер, вы служите. Исключение составляли магистратуры и должности, требующие специальных знаний – например, в области финансов или военного дела.

Но количество сроков пребывания магистратов в должности было ограничено, чтобы предотвратить коррупцию и доминирование отдельных групп. Кроме того, в Афинах выплачивалась достойная зарплата тем, кто находился на государственной службе, так что должности в правительстве или в судах доставались не только тем, у кого были средства и свободное время, чтобы их занимать. В качестве последней меры защиты от коррупции и злоупотреблений афиняне могли прибегнуть к остракизму, который позволял гражданам голосовать за изгнание из полиса опасных или проблемных лиц. Хотя эта мера применялась нечасто, она служила полезным сдерживающим фактором и мало чем отличалась от практики охотников-собирателей, которые, когда того требовала ситуация, могли изгнать из своей среды беспокойных выскочек.

В определенных отношениях демократическое правительство Афин напоминает обратные иерархии доминирования, установленные охотниками-собирателями. Подобно им, афиняне стремились сдерживать выскочек и элиты, защищая многих от хищничества немногих. Также подобно им афиняне придерживались бдительного морального этоса, который обеспечивал в группе солидарность и справедливость, побуждал к самопожертвованию и пресекал чрезмерную гордость. Из всех институтов демократии такой этос, пожалуй, является самым неосязаемым. Однако, возможно, он является и самым важным: без него люди в обществе склонны поддаваться тому, что Руссо впоследствии в труде «Об общественном договоре» назовет «силой вещей», – инерционной тяге к гордости и накоплению власти и средств, которая, по его мнению, «стремится всегда разрушить равенство»¹⁸.

Суровость в случае афинян побуждалась постоянной угрозой войны. Независимо от того, был ли прав Геродот, утверждая, что афинское равенство благотворно сказывалось на боеспособности воинов, война, безусловно, была благом для афинского равенства. Огромные жертвы, которые требовались от всех афинян в чрезвычайных обстоятельствах конфликта с персами – когда на карту было поставлено само существование государства, и постоянная потребность в человеческих ресурсах для комплектования армий и огромного флота в последующие десятилетия создавали обстоятельства, особенно способствующие расширению гражданских прав. По мере того, как все больше людей демонстрировали свою преданность полису, рискуя жизнью, их общественные запросы росли. И по мере того, как афинские граждане требовали от своих товарищей все большего, отказывать им было все труднее. Как американские и французские солдаты во времена революций или как женщины во времена Второй мировой войны, впоследствии добившиеся большего равенства благодаря своей службе на войне, так и афиняне, сражавшиеся в боях с полной самоотдачей, оказались в выгодном положении для того, чтобы требовать прав и привилегии, которые они заслуживали¹⁰.

Военный этос долга и самопожертвования в защиту полиса был подкреплен более широким этосом служения обществу, в котором гражданская добродетель понималась как преданность общественному благу. Показательно, что древнегреческое слово ididtes – частное лицо, не интересующееся общественной жизнью, – является однокоренным со словом «идиот». Как сказал великий афинский лидер Перикл, «только мы одни считаем… бесполезным того, кто вовсе не участвует в государственной деятельности». Граждан с ранних лет учили решительно защищать Афины, с детства обучали военному искусству, а в дальнейшем они несли службу в качестве дозорных и стражников, в буквальном смысле хранителей общественного доверия. Когда они достигали совершеннолетия – 20 лет для участия в заседаниях экклесии и 30 – для службы в буле или суде, – от граждан ожидали, что они будут знать, как руководить, когда их об этом попросят, и будут знать, как подчиняться в других случаях. Гражданская добродетель в демократии основывалась именно на таких знаниях – о том, как управлять и как быть управляемым²⁰.

Не все граждане одновременно могли руководить и законодательствовать, служа непосредственно в буле или даже пользуясь правом исегории в собрании. Выступать с речами перед тысячами зрителей было пугающе тяжелой задачей, которую большинство предпочитало оставлять высококвалифицированным риторам (rbetores). Но то, что граждане обладали этим правом, не вызывало сомнений. В Афинах, как и в любом другом месте, были свои лидеры и выдающиеся люди, игравшие заметную роль в общественных делах, однако этот город отличался тем, что здесь уделялось огромное внимание людям среднего достатка, обычным афинским мужам. Это были так называемые metrioi или mesoi – понятия, которые один классик переводит, кивая на Уолта Уитмена, как middling men[9]. Уитмен в своей книге «Будущие пути демократии» в 1871 году прославлял «средних земельных собственников» как остов и будущее республиканской Америки, тех, кого британцы издавна называли «людьми среднего достатка», владеющими ни слишком малым, ни слишком многим. Metrioi подходили под это описание, и на самом деле поразительной особенностью классических Афин было наличие многочисленного среднего класса, состоявшего из тех, чье состояние было значительно выше прожиточного минимума, но и значительно ниже, чем у высших эшелонов богачей. То, что мы знаем о распределении земли в Афинах, подтверждает правдивость этой картины. «Средняя» группа земледельцев-гоплитов – братьев по оружию, пополнявших грозные фаланги афинской пехоты, – владела значительной долей земель, приблизительно от 35 до 45% от общего количества²¹.

Архитектурные памятники свидетельствуют о паттернах, сбалансированных аналогичным образом. Древний градостроитель Гипподам Милетский, спроектировавший афинский портовый район Пирей, а также несколько эллинских городов, применил принципы эгалитаризма на улицах, придав архитектурную форму новому понятию исономии. Его городские кварталы были выстроены по ортогональной сетке, имели прямоугольную форму, были симметричны и пропорциональны, в соответствии с пифагорейской теорией чисел. В них было равное количество равных по размеру и равных по форме домов. В демократических Афинах на самом деле почти не было больших дворцов и особняков, то есть большинство людей жили в относительно скромных жилищах. Также в этом городе, как и во многих других городах эллинского мира, были приняты законы о роскоши, призванные предотвращать демонстрацию богатства, которая лишь внушала зависть и подчеркивала различия²².

Это не значит, что Афины были бедными. Напротив, это была процветающая торговая империя с высокими реальными зарплатами и средним уровнем жизни, которому завидовал весь классический мир. Кроме того, здесь взимались большие налоги, причем в первую очередь с наиболее состоятельных граждан, что само по себе немаловажно. Каким бы экстраординарным это ни казалось, налоги до этого момента, да и в большинстве других стран мира долгое время после этого, скорее забирались у бедных и отдавались богатым, чем наоборот. Десятины, сборы, пошлины и подати в натуральной форме были привилегией сильных, взимаемой принудительно. Слабые содержали их, и налоги становились великим проклятием угнетенных. Эта общая закономерность сохранялась вплоть до Нового времени, но Афины были исключением. Облагая граждан прогрессивными налогами, они равномерно распределяли средства, финансируя не только войны, но и религиозные праздники, театральные представления и постройку общественных зданий; также они оплачивали из бюджета работу 20 тысяч человек, включая бедняков, которые устраивались гребцами на корабли военного флота. Одним словом, Афины достигли значительного для своего времени уровня экономического равенства. И хотя не стоит преувеличивать его масштабы – город никогда не стремился нивелировать все различия в доходах или искоренить все различия в богатстве, – в сравнительном плане распределение материальных благ между гражданами было относительно справедливым²³.

Наличие обширного «среднего класса», несомненно, способствовало формированию этоса metrioi в ряде важных аспектов. Однако необходимо учитывать, что этот термин не был, строго говоря, категорией экономического положения, а скорее обозначал идентичность и служил идеалом: он мог использоваться в отношении как сравнительно богатых людей, так и тех, кому едва хватало на жизнь. Этот термин включал в себя понятия единомыслия (bomonoia), дружбы (philia) и взаимовыручки, а также коннотации бережливости, простоты и скромности. Добросовестный и заботливый кормилец, честный и порядочный гражданин, устойчивый к соблазнам роскоши, а также к уязвимости и унижениям бедности, «срединный человек» был отражением более широкого социального воображения людей, которые понимали, что существуют такие понятия, как слишком мало и слишком много, и стремились быть где-то посередине.

«Посередине» было хорошим местом для людей, стремившихся к гармонии и балансу как в своей жизни, так и в искусстве и архитектуре. Позднее Аристотель, как известно, призывал своих учеников жить в соответствии с принципом золотой середины, а в политике, считал он, средний класс занимает именно это привилегированное место. «Государство, – писал он, – более всего стремится к тому, чтобы все в нем были равны и одинаковы, а это свойственно преимущественно людям средним». На полюсах каждого общества будут богатые и бедные, но, учитывая, что «умеренность и середина – наилучшее», Аристотелю было ясно, что лучшее политическое сообщество формируется гражданами средних классов. Правление в интересах меньшинства неизбежно приводило к несправедливости по отношению к большинству, а если бедняки были движимы жадностью и завистью, это грозило анархией и распадом общества²⁴.

Посередине – хорошее место, но в то же время шаткое, подверженное нападкам со стороны крайних мест – богатых и бедных, которые постоянно соперничали, чтобы склонить чашу весов справедливости – а значит, и равенства – в свою пользу. Споры о том, кто и на каких условиях являются равными, были эндемичным явлением греческой политической культуры. Хотя все, как утверждал Аристотель, могли согласиться с тем, что справедливость – это «своего рода равенство», расчеты они производили по-разному. Отчасти именно по этой причине Аристотель, как и Платон до него, проводил различие между «арифметическим» (или «числовым») равенством, с одной стороны, и «геометрическим» (или «пропорциональным») – с другой.

Арифметическое равенство – это простой подсчет чисел, или, как выражался Платон, подсчет по жребию или по головам. Применительно к гражданам оно означало одинаковое обращение со всеми или предоставление им одинаковых почестей и вещей. Пропорциональное равенство, напротив, устанавливалось по весу, в соответствии с принципом, что все не равны по своей природе и поэтому не должны пользоваться одинаковым отношением. Одни были благороднее других, другие – умнее, третьи – богаче, и их удельный вес был больше. Из этой логики следовало, что, хотя относиться к равным как к равным – это справедливо, относиться к неравным подобным образом – несправедливо. «Для неравных равное стало бы неравным, – отмечал Платон в “Законах”, – если бы не соблюдалась надлежащая мера». Хитрость заключалась в том, чтобы разобраться, кто же является подлинно равным, и решение этой задачи варьировалось от режима к режиму. В аристократии равными были aristoi – лучшие. В олигархии – те, кто обладает сопоставимым богатством и властью. А в идеальной политии, которую представлял себе Платон, равными были люди высшей добродетели и мудрости, стражи, из числа которых могли появиться цари-философы. Равенство, в соответствии с понятием справедливости в городе, предоставлялось равным.

Отчасти поэтому Аристотель подчеркивал, что полис должен состоять не только из равных, но и из подобных (homoioi kai isoi). Поскольку не все являются таковыми, то «возмущения поднимаются вообще ради достижения равенства». Иными словами, те, кто был подобен по своему социальному положению, стремились к преобладанию в качестве равных над теми, кто таковыми не являлся, а последние громко требовали равенства и статуса, в которых им было отказано. Таков был путь политики, и это еще одна причина, по мнению Аристотеля, почему сильный средний класс был так важен для поддержания баланса²⁶.

Если страсть к равенству, по Аристотелю, была причиной раздоров и социальной борьбы, то Платон придерживался противоположной точки зрения. Заметив в «Законах», что господа и рабы, как и хорошие люди и негодяи, никогда не станут друзьями, он добавляет: «Истинна древняя пословица, что равенство [zsotes] создает дружбу». Равенство создавало эмоциональные узы, которые связывали равных и в то же время отдаляли друг от друга неравных. Согласно Платону, политическая справедливость есть умение верно проводить различия. По его словам, эта справедливость есть равенство, устанавливаемое «в каждом отдельном случае для неравных согласно природе»²⁷.

Платон не был другом афинской демократии. Он пережил ее распад и, вероятно, написал приведенные выше слова – как и Аристотель написал свои – уже после ее гибели. Но размышления как одного, так и другого подчеркивают, что разговоры о равенстве в Афинах и во всем греческом мире не только были совместимы с неравенством, но и предполагали и укрепляли его. Их размышления также показывают, в какой степени утверждения о равенстве с самого начала были связаны с дискуссиями о сходстве и различии. Так было и в демократических Афинах. Но еще более отчетливо это проявляется в случае с великим современником и соперником Афин – Спартой.

Полис Спарта – яркая иллюстрация того, как равенство может быть использовано для того, чтобы связать социально схожих людей, объединив их в группу, которая господствует над другими. Хотя форма государственного устройства Спарты представляла собой гибрид, который со временем претерпел значительные изменения, спартанский полис сочетал в себе элементы олигархии и царской власти, в результате чего был создан режим, осмыслявший себя как антитезу афинскому, каковым он во многом и являлся. Допуская иерархическую дискриминацию по рождению, богатству, возрасту и достижениям, он в то же время создавал среди своей гражданско-воинской элиты мощный этос подобия, взаимовыручки и равенства.

Спартанцы называли этих привилегированных воинов гомеями, или спартиатами (homoioi). Это название говорит само за себя. Оно означает «подобные» или «похожие», и Спарта прилагала массу усилий, чтобы они действительно были максимально похожи друг на друга. Новорожденных ожидал отбор, в ходе которого старшие воины осматривали детей на предмет слабости или врожденных недостатков; «непригодных» продавали в рабство или бросали на погибель, спартанских юношей из обеспеченных семей забирали из своих домов и воспитывали в подобии военной школы-интерната. Там они жили и сплачивались в течение многих лет, обучаясь быть гражданами и воинами, усваивая общие ценности и нормы.

Став взрослыми, спартанские мужчины продолжали вести общественный образ жизни в знаменитых полисных столовых. Практически все спартанское население, насчитывавшее девять тысяч человек, обедало вместе в этих столовых, каждая из которых вмещала по 15 человек. Каждый посетитель столовой должен был приносить в общий котел еду и вино, и, хотя трапезы определенно не были скудными – порции были большими и питательными, а гомеев обслуживали рабы, – они не были и чрезмерно роскошными. И это, похоже, делалось отчасти намеренно. Навязывая единообразие образа жизни и поощряя совместное использование имущества, столовые были призваны сгладить напряженность, которая в противном случае могла бы возникнуть из-за экономического неравенства среди элиты. В современных школах-интернатах часто поступают так же, требуя от своих привилегированных учеников носить общую форму, спать в общих спальнях и питаться в общих столовых, где еда часто бывает не слишком вкусной. Они стремятся сделать «подобных» еще более подобными, равными в своих наклонностях и вкусах²⁸.

Таким образом, как в школах-интернатах, так и в столовых гомеев принимались меры по формированию равных граждан, но примечательных и отличающихся друг от друга отчасти самим своим сходством.

Другая серия мер, приписываемая легендарному спартанскому законодателю Ликургу, препятствовала показному потреблению, ношению дорогой одежды и другим проявлениям богатства. Эти законы о роскоши также порой дополнялись земельными реформами и попытками выравнять имущественное положение граждан. Более поздние авторы, такие как историки Полибий и Плутарх, писавшие во времена Римской республики и империи соответственно, утверждали, что реформы Ликурга способствовали радикальному перераспределению собственности и что они даже запретили использование золотых и серебряных монет в пользу тяжелой железной валюты, которую было трудно носить с собой, что отбивало желание тратить деньги. Современные историки, впрочем, считают, что не стоит преувеличивать усилия Спарты по ограничению богатства и власти. И все же, похоже, за легендой о спартанской простоте и отсутствии показной роскоши в полисе стоит некоторая доля правды²⁹.

Этика относительного подобия среди гомеев, которую историк Фукидид назвал «равенством образа жизни» (isodiaitoi) и внешнего вида, была очень важна и способствовала формированию общей культуры для тех равных, которые составляли элиту. Все остальные считались низшими по умолчанию, неравными в своем различии. К ним относились не только рабы и чужеземцы, но и периэки (perioikoi), свободные мужчины, не имевшие статуса граждан, а также многочисленные илоты (helots) в Спарте, представители своего рода порабощенного класса земледельцев, которые значительно превосходили по численности гомеев. Наконец, были и женщины, которые, пусть и жили в Спарте лучше, чем во многих других местах Греции, тем не менее были лишены прав, привилегий и прерогатив своих мужей, братьев и сыновей. Равенство гомеев, как и равенство мужчин по всей Греции, было характерно для общественной жизни. Однако в частной жизни, внутри своих семей, они правили скорее как цари. Переступив порог своего дома, мужчины обретали все прерогативы власти, которые давал им их пол: они властвовали над женщинами, которые были категорически исключены из числа равных³⁰.

Подобные социальные исключения можно было наблюдать во всей классической Греции – в более чем тысяче отдельных полисов. Равенство всегда было относительным, всегда избирательным и всегда основанным на различии с неравными. Афины не были исключением. Женщины, рабы и неграждане (метэки) составляли более половины населения полиса, но их не впускали в привилегированный круг граждан-мужчин, которые являли собой истинное сообщество равных. И хотя женщины, похоже, имели в Афинах особый – пусть и специфический – статус граждан, их роль оставалась однозначно подчиненной.

Они участвовали в религиозных церемониях и ритуалах, способствовавших сплочению общества, но были отстранены от власти в собрании, совете и суде. По словам одного из исследователей, демократические Афины были настоящим «мужским клубом», где роль женщины в подавляющем большинстве случаев сводилась к ведению домашнего хозяйства³¹.

Не будем забывать о том, что Афины в период своего демократического расцвета – ив этом они похожи на Соединенные Штаты Америки – были огромной морской империей, чье хваленое равенство граждан в полисе основывалось на дани, поборах и подношениях от колоний и подвластных народов. Как объяснил спартанцам афинский посланник, о чем повествует Фукидид в своей истории войны между двумя великими державами: «Не мы первые ввели такой порядок, а он существует искони, именно что более слабый сдерживается более сильным. Вместе с тем мы считаем себя и достойными власти». Позже, в повествовании Фукидида, афиняне с суровостью истолковывают это свое убеждение представителям мятежного острова Мелос: «Право имеет решающее значение только при равенстве сил на обеих сторонах; если же этого нет, то сильный делает то, что может, а слабый уступает». Афиняне действовали в соответствии с этим предписанием – подавили восстание, а затем «умертвили всех захваченных взрослых мелиян, а детей и женщин обратили в рабство». Судьба мелиян была, пожалуй, хуже, чем у других, но в ней чрезвычайно ярко отражается предположение одного историка о том, что на пике своей талассократии (морского превосходства) афинская власть влияла на жизни 20 миллионов человек. Золотой век афинского равенства совпал с золотым веком империи. Равенство дома означало доминирование за границей³².

В общем, равенство в афинах, как и в других местах, ограничивалось пространством, которое могли защищать воины и которое было размечено особыми привилегиями и законами, зарезервированными для граждан из элиты в метрополии. «Равенство для равных состоит в одинаковом положении», – отмечал Аристотель. Не все, по его мнению, были подобны друг другу. Даже в период расцвета демократии афиняне были с этим согласны³³.

Конечно, то же самое можно сказать и о небольшой касте равных афинян, каждый из которых был по-разному одарен, имел особую родословную, биографию, образование и возможности, не говоря уже о способностях, репутации, вкусах и навыках. Древняя Греция была местом соперничества, где каждый стремился быть лучшим во всем – от изящества в речи до военного мастерства и умения метать диск. Афинская демократия только обостряла эту конкуренцию, которая бывает еще более напряженной среди равных. В Афинах равенство и соперничество – isotes и eris – конкурировали на равных условиях. Не в меньшей степени, чем Спарта, они были местом борьбы (agon), местом победы и превосходства для украшенных венками аристократов, которые стремились быть лучше всех остальных³⁴.

Это подчеркивает еще одну отличительную особенность античного равенства. Равенство греков – их исономия или исегория – было атрибутом полиса, а не индивидов, оно было даровано договором и законом (nomos), а не природой (physis) и естественным правом. В то время как современные люди уже давно считают, что все мужчины и (со временем) женщины созданы равными как личности и становятся неравными только из-за социальных и политических институтов, греки рассуждали наоборот. Они считали само собой разумеющимся, что люди неравны от рождения – во всех смыслах – и становятся равными только благодаря воображению. В этом и заключалась алхимия афинского полиса. С помощью практик и законов он сделал воображаемое равенство реальным³⁵.

Более того, греки напрямую связывали равенство со свободой, которая, по их мнению, возможна только среди истинно равных. Равенство, с точки зрения греков, – равное обращение и отношение в публичном пространстве – было необходимым предварительным условием свободы, ее sine qua non[10]. Только будучи равными, люди могли быть свободными, ибо, только преодолев господство одних над другими, они могли избавиться от зависимости и ограничений. То, что равные и свободные могли навязать такое господство и зависимость тем, кто таковыми не являлся, не имело значения – это был знак и подтверждение того, что они сами по-настоящему равны и свободны.

Взаимозависимость свободы и равенства оставалась важнейшей предпосылкой западной мысли вплоть до XVIII века, когда равенство все еще регулярно провозглашалось «принципом и основой свободы». Как мы увидим, они стали осмысляться в сущностном противопоставлении только после Французской революции, и этот взгляд до сих пор широко распространен³⁶.

Тот факт, что афинское равенство, как и афинская свобода, на практике было сильно ограничено, не должен помешать нам оценить масштабы афинских достижений. Во-первых, как будет показано в этой книге, равенство всегда в той или иной мере сдерживалось, оно определялось исходя из того, кто или что исключалось из привилегированного круга равных, а также исходя из качеств, которые объединяли привилегированных внутри этого круга. Конечно, справедливо будет сказать, что при сравнении с идеальным стандартом инклюзивности или более универсальными нормами нашего времени афинское равенство оказывается удручающе неполным. Однако, если рассматривать его в контексте того, с чем люди имели дело ранее, достижение Афин представляется историческим.

Расширив круг граждан, насчитывающий на пике до 20–30 тысяч активных участников-мужчин, афиняне сформировали сообщество равных, не имевшее прецедентов, – более многочисленное, более осмысленное, более целенаправленное и более действенное, чем любое из существовавших прежде. «Впервые в истории сложного общества, – подчеркивает автор одного из классических исследований, – все коренные свободнорожденные мужчины, независимо от их способностей, семейных связей или богатства, были [признаны] политически равными, с равными правами на формирование государственной политики». Это было уже кое-что. Но так было не всегда³⁷.

И так будет не всегда. Афинская демократия в конце концов оказалась недолговечной, она стала жертвой внутреннего напряжения и продолжительного противостояния со Спартой, закончившегося поражением. В 411 году до н. э. город перешел к олигархии, а затем, в 404-м до н. э., в год победы Спарты, – к правлению Тридцати тиранов. Хотя в последующие десятилетия некоторые аспекты демократии были восстановлены, наряду с исономией и исегорией, растущая концентрация богатства и постепенное изживание этоса общественного равенства привели к тому, что стабилизирующий баланс, который держался на срединных людях, был окончательно нарушен. Весы справедливости были расшатаны как богатыми, так и бедными, а затем перекалиброваны властью македонских царей. «В полисах установилось такое обыкновение: равенства не желать, но либо стремиться властвовать, либо жить в подчинении, терпеливо перенося его», – сетовал Аристотель, работая над «Политикой» примерно в последней трети IV века до н. э. Эти строки стали подходящей эпитафией равенству греков, но память о нем сохранится, вдохновляя новые устремления в последующие тысячелетия³⁸.