Идея потерянного рая, исчезнувшего золотого века, распространена в человеческой культуре почти повсеместно, и мифы, повествующие о счастье и изобилии давно минувших времен, можно обнаружить в удивительно большом количестве самых ранних мировых цивилизаций. Древние шумеры культивировали подобные верования, как и персы, майя, египтяне, индийцы и китайцы, чьи мифы изобилуют образами водных потоков, спелых фруктов, щедрых садов и лугов. Древние греки и римляне предавались своим собственным мечтам об Аркадии и золотом веке, но, пожалуй, самым известным рассказом о потерянном рае является Книга Бытия в еврейской (и христианской) Библии. Для верующих эта история повествует о величии и щедрости Бога и о контрастирующих с ними слабости и распутстве людей. Но для тех, кто придерживается более антропологических взглядов, эта история предлагает нечто иное: ключи к разгадке судьбоносного перехода человечества от жизни охотников-собирателей к жизни земледельцев¹.

На самом деле, как уже давно выяснили библеисты, в Книге Бытия содержится две истории о сотворении мира. В первой, которая заканчивается в Бытии 2:4, Бог создает Адама и Еву по своему образу и подобию. Во второй – он из праха создает Адама, а затем вырывает у бедняги ребро, чтобы смастерить ему компаньона-женщину. Однако обе истории сходятся в том, что мир Адама и Евы представляет собой настоящий рог изобилия, цветущий всевозможными растениями и деревьями, а также кишащий животными, птицами и дичью. И правда, Бог создает сад для своих детей и велит Адаму «возделывать его и хранить его». Помимо этого, Он не забывает упомянуть, что дает им не только растения и деревья «в пропитание», но также «все растения с семенами по всей земле и все деревья, дающие плод с семенем внутри». Семена, надо полагать, однажды будут посажены. Однако, несмотря на то что изредка они занимались земледелием, Адам и Ева, по-видимому, жили примерно так же, как и охотники-собиратели, – пищу они добывали, а не выращивали.

Контраст с их состоянием после грехопадения обозначен яснее некуда. Съев плод с дерева познания добра и зла, они были изгнаны из райского сада и вынуждены обрабатывать землю. Как объяснял Бог Адаму, отныне их жизнь будет тяжелой:

проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терния и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою;

в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься.

Удовольствия и изобилие Эдемского сада сменились тяготами аграрного существования. Жизнь стала борьбой и болью. Мало того, люди лишились свободы и равенства, которые им некогда были известны. К господству над животными, установившемуся в Эдемском саду, Бог в наказание за вменяемый Еве грех добавляет власть мужчины над женщиной, сказав ей: «он будет господствовать над тобою» (Быт. 3:16). Люди на своем опыте познают вражду и рознь. Первый сын Адама и Евы, Каин, убивает своего брата, Авеля, что приводит к дальнейшему отчуждению и отстранению людей от земли. «Когда ты будешь возделывать землю, – говорит Бог Каину, – она не станет более давать силы своей для тебя» (Быт. 4:12). Именно после этого первичного акта насилия, в котором один брат убивает другого, Енох, сын Каина, основывает первый город к востоку от Эдема.

При таком прочтении первые главы Бытия становятся притчей о выходе людей из их прошлого охотников-собирателей и вхождении в совершенно иной мир, сформированный сельским хозяйством, неравенством, конфликтами и тяжелым трудом. Авторитетные библеисты приводят аргументы в пользу целесообразности такого прочтения. Мало кто (если такие вообще найдутся) захочет свести раннее Писание просто к антропологии, тем не менее перспектива рассматривать Бытие, наряду с другими ранними рассказами об исчезнувшем золотом веке, как своего рода элегию или скорбь по утраченному образу жизни представляется интригующей. О том далеком времени, более счастливом, более изобильном, более равном, более свободном, теперь можно было только фантазировать. Для этого требуется создать слепок настоящего в четком рельефе – настоящего, которое неизменно находилось очень далеко к востоку от Эдема³.

Действительно, для большинства тех, кто прочувствовал на себе переход к аграрному обществу и возникновение первых в мире цивилизаций и государств, жизнь была отнюдь не райской. Этот процесс, как мы теперь знаем, был крайне болезненным и сопровождался созданием жестких вертикальных иерархий и неравенства, что разительно контрастировало с условиями нашего охотничье-собирательского прошлого. Всего за несколько тысяч лет жизнь человечества радикально изменилась в результате того, что один историк назвал «великим разуравниванием». Неравенство во всех его формах – между завоевателем и завоеванным, властителем и подвластным, богатым и бедным, мужчиной и женщиной, свободнорожденным и рабом – стало новой нормой. Стоит ли удивляться тому, что многие тосковали по прошлому, когда учились носить сковывающие их кандалы? Человеческое существование уже никогда не будет прежним, а человеческое равенство, отсутствие которого сейчас особенно заметно, обретало форму в неизменной фигуре утраты⁴.

Должны ли мы удивляться жалобности этих первобытных причитаний или нет, но факт остается фактом: сделать это несложно. Ведь мощный нарратив долгое время отвергал их, считая обыкновенными мифами, и представлял наше истинное первобытное прошлое как жалкое – настолько жалкое, что, казалось бы, нет смысла оплакивать его утрату. Этот нарратив – история цивилизации, «восхождения человека», и очень многим он может показаться соблазнительным⁵.

Ибо мы склонны думать о цивилизации как о силе, меняющей мир к лучшему. Даже Ганди, иронично отзывавшийся о западном типе миропорядка, считал ее хорошей идеей. Долгое время ученые именно так относились к развитию комплексных культур и государств, о которых многие из нас читали в школе и которые выросли в долинах великих рек: Тигра и Евфрата (Месопотамия), Нила (Египет), Инда (Индия), Хуанхэ и Янцзы (Китай). Именно здесь начиная с 3-го тыс. до н. э. зародилась цивилизация, и обстановка в этом случае очень важна. Ведь «цивилизация» означает наиболее продвинутую стадию общественного развития, и это слово происходит от латинского civitas, то есть «город». Те, кто был цивилизованным, обосновывались в городе. И, как считалось, они поступали так потому, что научились вести хозяйство.

Сельское хозяйство и животноводство, как гласит история, освободили людей от горестей их бродячего прошлого, которое мужчины и женщины поспешили оставить ради безопасности и повышенного комфорта оседлой жизни. Сельское хозяйство давало излишки, что позволило повысить уровень жизни и получить средства для инноваций. Затем появилось правительство, заменившее анархию порядком, а свободу – законом. Когда была изобретена письменность, дальнейшее вошло в (записанную) историю. Марш цивилизации шел полным ходом.

История, как по утверждению некоторых отмечал Вольтер, – это «всего лишь набор фокусов, которые мы проделываем с мертвецами», а история цивилизации – это, возможно, один из самых больших подобных фокусов. Правда, эта фраза, скорее всего, апокрифична. Тем не менее Вольтеру это было наверняка известно, ведь он и сам был фокусником. Когда его современник из XVIII века Жан-Жак Руссо опубликовал свой знаменитый труд «Рассуждение о происхождении и основах неравенства между людьми» (1755), в котором романтизировал раннее прошлое человечества и описывал цивилизацию как нечто достойное сожаления, Вольтер лишь глумился над ним. Не пристало ему так восхвалять время, – упрекал он того, – когда наши предки ходили на четвереньках. Подобно библейскому Эдему и другим историям об исчезнувшем золотом веке, потерянный рай Руссо был для Вольтера историей, о которой неуместно сожалеть.

Однако в последние несколько десятилетий археологи, антропологи и историки раннего периода истории человечества проделывают свои собственные фокусы. Коллективная история, складывающаяся из их работ, представляет возникновение цивилизации в свете, несколько более соответствующем суждениям Руссо. Например, мы теперь знаем, что практика групповых поселений – особенно вдоль побережья и на плодородных болотах – часто предшествовала земледелию, а не наоборот. И даже когда люди начали заниматься сельским хозяйством – постепенно, экспериментируя, в течение нескольких тысяч лет, – они не всегда оставались на месте, а продолжали заниматься поиском пищи и охотой, перемещаясь сезонно, когда это позволяли дичь и урожай. Иными словами, не было ничего неизбежного в переходе от собирательства к земледелию и исключительно сельскохозяйственному образу жизни, а тем более к массовому выращиванию основных одомашненных зерновых и злаковых культур, которые со временем стали кормить первые цивилизации мира – подобно хлебу, которым питались Адам и Ева после грехопадения.

Не был предопределен и переход к такому типу государств, которые управляли этими цивилизациями. Многие тысячи лет отделяют появление «седентизма» (термин культурных антропологов, обозначающий практику поселения на одном месте, которая стала распространяться в результате неолитической революции примерно 12 тысяч лет назад) от возникновения первых в мире «государств» в Месопотамии и Плодородном полумесяце примерно в середине 4-го тыс. до н. э. Аналогичный временной промежуток – от четырех до шести тысяч лет, или, в среднем, около 200 поколений – разделяет появление сельского хозяйства и возникновение архаических государств в других частях света, будь то Индия, дельта Нила, Китай, Западная Африка или доколумбовы цивилизации Мезоамерики и Анд. Человечество, очевидно, не спешило становиться цивилизованным. Оно экспериментировало с многочисленными социальными формами на этом пути, и в течение долгого времени после возникновения архаических государств в разных уголках земного шара все еще сохранялись более демократичные очаги сопротивления цивилизованной автократии⁶.

Если принять во внимание известные нам сведения о жизни этих самых ранних цивилизаций и контрастирующую с ними информацию об условиях жизни древних охотников-собирателей, то нежелание становиться частью цивилизаций кажется вполне объяснимым. Для начала, охотники-собиратели зачастую лучше питались. Действительно, развитие сельского хозяйства в конечном счете позволило накормить больше ртов, а повышение производительности труда привело к увеличению численности населения, необходимого для обработки земли. Но пища оказалась менее разнообразной и менее питательной, чем у охотников-собирателей. Богатые углеводами крахмал и зерно, которые служили основным продуктом питания в аграрных обществах и до сих пор составляют значительную часть рациона человека, отличаются высокой калорийностью, но низким содержанием питательных веществ. Палеодиета, напротив, более здоровая и разнообразная, поэтому, как показывают ископаемые, древние охотники-собиратели реже страдали от недостатка витаминов и минералов, чем их сельскохозяйственные преемники. Поразительно, но средний рост человека действительно уменьшился с развитием аграрной цивилизации и начал возвращаться к уровню охотников-собирателей только в XIX веке на индустриализированном Западе (а во многих частях мира это и вовсе произошло гораздо позже, если произошло вообще)⁷.

Средняя продолжительность жизни также практически не выросла, а во многих случаях даже упала. Если сделать поправку на смерть при родах, которые у охотников-собирателей всегда были делом рискованным, наши палеолитические предки имели все шансы прожить до 60 лет или дольше, что вполне сопоставимо с большинством людей на земле в XX веке. Они также реже страдали от голода и болезней. Люди, существующие в основном за счет сельскохозяйственых культур, уязвимы к неурожаям, а значит, периодически остаются без пищи. Кроме того, чума и паразиты процветают вблизи домашнего скота и среди плотного скопления людей. Ужасы массового голода и бушующих пандемий – от оспы и кори до холеры и бубонной чумы – такая же часть цивилизации, как изысканные манеры и монументальные сооружения⁸.

Далее встает вопрос о досуге и труде. Из-за аграрного существования средний крестьянин, вынужденный работать на земле, в буквальном смысле надрывался. Ископаемые свидетельства – кости, скрюченные артритом, искривленные позвоночники, деформированные колени и грыжи межпозвоночных дисков – столь же красноречивы в этом вопросе, как и Книга Бытия. Пепел к пеплу, прах к праху – аграрное существование было трудным. Хотя жизнь охотника-собирателя никогда не была легкой прогулкой, изучение количества труда, необходимого для получения предметов первой необходимости, позволяет предположить, что у древних собирателей с этими предметами все было сравнительно хорошо. Средняя рабочая неделя в эпоху палеолита, вероятно, составляла около 35 часов, что даже меньше, чем в самом щедро финансируемом государстве всеобщего благосостояния сегодня. Но в любом случае жизнь охотников-собирателей, очевидно, обеспечивала им лучший досуг и большее изобилие, чем у одомашненных трудяг, которые позже обрабатывали землю. Как однажды провокационно заявил антрополог Маршалл Салине, ранние охотники-собиратели жили отнюдь не в нищете, а в «изначальном обществе изобилия»⁹.

Все это не говоря уже о предмете этой книги – равенстве, а также его ранней спутнице – свободе, которые, возможно, были одними из величайших благ, известных нашим предкам, даже если сами они этого не осознавали. Эти два понятия шли рука об руку. Равенство внутри группы предотвращало доминирование отдельных ее членов, кроме потенциальных выскочек, и препятствовало жесткому ограничению свободы других. Равенство служило основой и гарантией свободы.

Пути, ведущие к отказу от свободы и равенства, сложны, извилисты, на них встречаются бесчисленные вариации. Ученые спорят о том, как небольшие группы могли уступить дорогу более крупным племенам и племенным конфедерациям и как так называемые общества бигменов, где во главе угла стояли личные достижения и молчаливое согласие, могли отдать свое место наследственным вождествам и атрибутам формализованного правления. С этими дискуссиями связан извечный мучительный вопрос о происхождении «государства» – предмет бесконечных научных домыслов. Но здесь достаточно указать на то, что, хотя шаги на этом пути вызывают жаркие споры, само место прибытия не ставится под сомнение. Ибо простой факт заключается в том, что люди, живущие в сложных обществах, также неизменно живут в сложных иерархиях. Не существует исключений из этого правила – существуют только большие и меньшие степени, а иерархии, возникшие в архаических государствах и первых цивилизациях мира, оказались экстремальными, самыми экстремальными из всех, что когда-либо знал мир. Обратные иерархии доминирования, по сути, были вновь перевернуты, что повлекло за собой доминирование в невиданных прежде масштабах. Пирамиды власти были перевернуты, и немногие, словно боги, взирали на многих¹⁰.

Правители большого количества архаических государств называли себя именно богами – обожествленными царями, которые ссылались на силу небес для поддержания своего земного могущества. Образцовый пример – египетские фараоны, которые с середины 3-го тыс. до н. э. стали приказывать десяткам тысяч своих последователей таскать камни по пескам, чтобы возводить гробницы, возвещающие небесам и земле об их высочайшем статусе. Пирамиды Египта и по сей день остаются чудесами цивилизации. В то же время они являются яркими свидетельствами способности человека доминировать над своими собратьями ради собственного возвышения¹¹.

Было и множество других подобных чудес цивилизации – от древних башен Вавилона до камней основания Великой Китайской стены. В этих местах правители тоже провозглашали себя, подобно Хаммурапи, богами среди людей или утверждали, подобно императорам Китая, что правят по «небесному мандату». Не все, правда, стремились к апофеозу, и степень обожествления могла быть разной. Вполне вероятно, что в первых государствах, возникших в южной Месопотамии в Урукский период в 4-м тыс. до н. э., все было устроено более прозаично: по сути, они были обнесенными стенами городами, правители которых действовали как рэкетиры, вымогая ресурсы у своего расслоенного населения в обмен на защиту и наведение порядка. Здесь подходит метафора не столько божественного царя, сколько босса мафии, не столько теократии, сколько клептократии. Однако, как бы ни была устроена власть, ее консолидация в конечном счете стала нормой не только в архаических государствах Месопотамии и соседних регионах Сирии, Юго-Восточной Анатолии и Южного Ирана, но и везде, где возникала цивилизация. Как резюмирует эти изменения один авторитетный специалист, основываясь на глобальном сравнительном исследовании: «Развитие ранних цивилизаций, похоже, неизбежно порождало монархов», наряду с обширным «социальным и экономическим неравенством, которое определило наше понимание общества в целом»¹².

Неравенство власти и ресурсов гарантировалось образовавшейся крошечной кастой чиновников, дворян и жрецов и подкреплялось мощными армиями, готовыми в любой момент применить карательное насилие. Вместе они обеспечивали своим божественным царям возможность требовать от подданных необычайных жертв – начиная с непосильных налогов и дани и заканчивая принудительным трудом и квотами на работы, военной службой, откровенным рабством и кабалой.

Архаические государства требовали свой фунт плоти – часто в буквальном смысле, в виде человеческих жертвоприношений, которые были характерны почти для всех основных ранних цивилизаций. Подобное практиковалось в Древнем Египте и Месопотамии, в Северном Китае и Нигерии, в долине Инда, в доколумбовых цивилизациях Латинской Америки и так далее. В некоторых цивилизациях, например в Египте, человеческие жертвоприношения, похоже, со временем сошли на нет. Нов других эта традиция сохранилась надолго¹³.

Рабство во многих его формах также было институционализировано и широко распространено. Охотники-собиратели, возможно, иногда обращали пленных в рабство, но никогда это не происходило в масштабах цивилизации, так, чтобы детей покупали и продавали в открытую, а люди могли продать себя в счет погашения долга. Других, к примеру, преступников и неимущих, регулярно принуждали служить в армии в течение длительного времени, а военных пленников и заключенных очень часто обращали в пожизненное рабство. И хотя на ранних этапах рабство не зависело от расовых или этнических различий, оно оказалось невероятно устойчивым институтом и практикой. Еще в 1800 году более трех четвертей населения земли было подневольно в той или иной форме – от откровенного рабства до крепостного права, кабального рабства, режимов принудительного труда и прикрепления к земле. Несмотря на все усилия, предпринятые с тех пор, десятки миллионов людей по всему миру продолжают страдать от рабства и по сей день¹⁴.

Мысль об устойчивости рабства отрезвляет, и ее нужно рассматривать наряду с не менее отрезвляющей мыслью об устойчивости патриархата. На самом деле эти два явления зачастую идут рука об руку. Вряд ли случайно то, что в ряде языков слово «раб» родственно слову «женщина» или «наложница» (например, ню в китайском). Женщины, как правило, первыми попадали в плен к захватчикам во время войны, их регулярно продавали и обменивали. Даже когда они формально не находились в рабстве, их независимость была крайне ограниченна. Действительно, хотя ранние цивилизации, возможно, и не изобрели насилие над женщинами и не инициировали попытки установить мужское господство, они дали им моральную санкцию и юридическую силу. Патриархат как система возник в архаических государствах, таких как Месопотамия, где во 2-м тыс. до н. э. власть мужчины в семье была впервые закреплена законом¹⁵.

Показательно, что все три основных свода законов Древней Месопотамии – Кодекс Хаммурапи, Среднеассирийские законы и Хеттские законы – уделяют значительное внимание регулированию сексуального поведения женщин, их использования в качестве товара, в том числе для обмена при заключении брака. В то же время законы устанавливали патрилинеарное наследование, то есть права на наследство имели исключительно сыновья; эти же законы обеспечивали приоритет мужчин в имущественных и профессиональных отношениях. Запрещая женщинам заниматься многими профессиями, эти законы и нормы, выросшие на их основе, также лишали женщин образования, прежде всего когда дело касалось только появившейся в тот момент техники письма, которая использовалась для закрепления патриархальной власти в самом сердце репрессивных правовых режимов¹⁶.

Древние своды законов свидетельствуют о зарождении патриархата как правовой и социальной системы. Они оказали огромное влияние на заветы, регулирующие отношения между полами в еврейской Библии, и из нее их влияние распространялось дальше. Но патриархальная власть вряд ли ограничивалась цивилизациями Ближнего Востока. Характер мужского правления всегда значительно варьировался в зависимости от контекста, и, возможно, на заре цивилизации для женщин было больше места в игре социальных форм. Но по мере «продвижения» цивилизации «радикальное подчинение женщин», как выразились Дэвид Гребер и Дэвид Уэнгроу в книге «Заря всего», воспроизводилось почти повсеместно¹⁷.

Хватка патриархата оказалась сильной и продолжительной. Более двух тысяч лет спустя Кодекс Наполеона 1804 года, этот столп просвещенной юриспруденции, по-прежнему излагал юридические обязанности женщин и жен в удручающе знакомых терминах. Как предположительно говорил сам Наполеон, объясняя суть положений кодекса, касающихся женского пола: «Женщины должны подчиняться нам, [потому что] природа сделала женщин нашими рабынями»¹⁸.

Указывая на эту широкую преемственность в отношении к женщинам, исследователи отмечают, что она связана с более общей социальной и экономической стратификацией, характерной для аграрных обществ практически во всем мире. По словам социолога Эрнеста Геллнера, «громадное неравенство и резкое расслоение» составляют их «наиболее общую черту».

Это не значит, что только сельское хозяйство было ответственно за их возникновение. Можно обнаружить постепенное нарастание экономического неравенства еще до этапа активного развития земледелия, а также в течение долгого времени после него: похоже, способ обработки земли не связан с неизбежным возникновением патриархата, неравенства и порабощения. Полный «неолитический пакет», ставший результатом седентизма, выращивания основных зерновых культур, накопления богатств и возникновения репрессивных государств, потребовал времени для своего формирования¹⁹.

Археологи прослеживают зарождающееся расслоение по вещам, оставленным в местах захоронений, а также по стенам и остаткам зданий, которые, как тогда, так и сейчас, отражали различия в статусе и богатстве. Подобные свидетельства ясно показывают, что «основные ингредиенты» структурного неравенства были собраны в период между 6000 и 4000 годами до н. э. Но в конечном счете именно процесс формирования государства резко усугубил неравенство, создав новые возможности для накопления, обогащения и лишений²⁰.

Центральное место в этом процессе занимало организованное насилие, позволявшее государствам и их правителям облагать данью подконтрольных землевладельцев, а также бесцеремонно захватывать новые территории, что создавало широкие возможности для накопления собственности. Целый ряд цивилизационных инноваций благоприятствовал этим общим тенденциям. Среди них – появление официальных прав собственности на землю и скот, а также законов о наследовании и других правовых механизмов, гарантировавших передачу богатства от одного поколения к другому. Величайшее из достижений цивилизации – письменность – и пришедшая вместе с ней развитая система учета в виде земельных межеваний, переписей и налоговых списков также оказались крайне важны для того, чтобы землевладельцы и чиновники могли отслеживать поток дани.

Самые ранние клинописные таблички шумеров красноречиво говорят об этом. Из них также ясно, что главные зерновые культуры аграрной революции служили идеальной валютой для обмена: наглядной, делимой и трудно скрываемой. Зерно и злаки можно было принимать натурой прямо у их источников, что и делалось с огромной жадностью. Можно сказать, что первым бизнесом цивилизации было вымогательство, и первые цивилизации, располагавшие легионами солдат, сборщиков налогов и чиновников для организации и надзора за отъемом средств, были в нем весьма искусны²¹.

Коллективным результатом этого процесса стало создание «первоначального одного процента», состоящего из чрезвычайно богатых когорт землевладельцев, чиновников, священников и коммерческой элиты, которые получали непропорционально большую выгоду от налоговых и торговых сетей, которые они помогли выстроить. С процентными показателями можно поиграть: они, конечно, варьировались от региона к региону и всегда зависели от неудач, потрясений и разворотов. Но принципиальным остается тот факт, что общая картина неравенства – когда крошечная когорта элиты владеет практически всеми доходами и богатствами, получаемыми от первичных земледельцев, – была нормой и оставалась таковой в большинстве регионов мира на протяжении тысячелетий. К концу Нового времени более 90% жителей планеты составляли крестьяне, и подавляющее большинство из них были отчаянно бедны. Все блага цивилизации доставались в подавляющем большинстве случаев единицам²².

Неолитическая революция и последовавший за ней расцвет цивилизаций повлекли за собой нечто гораздо большее, чем просто переход от собирательства к земледелию. «Великое разуравнивание» изменило человеческое общество практически во всех отношениях и привело к перевороту обратной иерархии доминирования и разрушению эгалитаризма охотников-собирателей, открыв при этом огромные пропасти между богатыми и бедными. Стратификация сопровождала этот процесс почти везде, где он происходил, и власть распределялась на крайне неравных условиях. Неважно, строились ли эти иерархии на основе богатства, власти, статуса или пола, они с легкостью закреплялись и передавались потомкам. Археологические находки свидетельствуют о том, что наследственные аристократии начали формироваться на Ближнем Востоке примерно 7300 лет назад, а в цивилизациях Нового Света – в Перу и Мексике – примерно 3200 и 3000 лет назад соответственно. В любом случае в течение нескольких тысяч лет после возникновения сельского хозяйства и в таких удаленных друг от друга местах, как Месопотамия и Египет, Китай и Анды, огромное неравенство разобщало людей на земле, а централизованные, авторитарные государства пытались превзойти своих соперников в борьбе за землю, людей и власть²³.

Для победителей в этом процессе – небольшого процента тех, кто смог извлечь выгоду из возросшей урожайности земли, – преимущества были огромны. Они использовали их, чтобы воздвигнуть чудеса цивилизации, которые во многих частях света стоят до сих пор. Но подавляющему большинству эти преимущества были доступны все меньше и меньше. Неудивительно, что те, чьи не столь далекие предки пережили подобные потрясения, могли расценить исход из рая как трагическую ошибку. Мы также можем понять, почему историки и социологи, изучающие их сейчас, могут придерживаться такого же мнения. Как заключил ученый Джаред Даймонд на основании тех доказательств, что обобщены здесь, отход людей от ранней собирательской и общинной жизни можно считать «главной ошибкой в истории человечества»²⁴.

Не обязательно соглашаться с этим суждением, чтобы понять его смысл и задаться следующим вопросом: если собирательская жизнь была так хороша, а сельскохозяйственная жизнь в городах и государствах так плоха, зачем нашим предкам вообще было от нее отказываться? Зачем людям, которые, судя по всему, так долго жили в условиях относительной свободы и равенства, было отдаваться во власть цивилизации и множества связанных с ней ограничений?

Ответ Библии заключается в том, что первые люди отвернулись от Бога, согрешив в стремлении получить больше, чем им было предначертано. Другие религии предлагают вариации на эту тему, изображая изгнание из рая либо как Божественное наказание, либо как то, чего и следовало ожидать. Но историки и ученые всегда ищут ответы иного рода, и первый ответ, который они, скорее всего, предложат, будет сводиться к тому, что задним умом все крепки. Когда наши ранние предки поселились на полях, они могли предвидеть последствия своих действий не лучше, чем Адам и Ева предвидели последствия вкушения лакомого запретного плода. Развитие неравенства заняло время, как и переход к цивилизации и государству. Хотя с точки зрения глубокой истории этот переход был довольно быстротечным, с человеческой точки зрения изменения происходили чрезвычайно медленно. Может быть, наши предки были похожи на лягушек, которые засыпают в разогревающейся кастрюле, а проснувшись, обнаруживают, что их сварили заживо? Другими словами, никто не собирался отдавать себя в рабство. Это просто случилось.

Это очень хорошее объяснение. Но с ним связана определенная проблема. Ведь если у людей, живших в обществах охотников-собирателей, сложились, насколько нам известно, изощренные способы противодействия выскочкам, то как получилось, что эти же люди потеряли бдительность и постепенно уступили свою власть?

Один из возможных ответов заключается в том, что их обманули. Именно так фактически ответил Руссо: люди, не отдавая себе отчета в том, что они делают, легко отдаются «в руки соблазнителей, которые только отягчают их цепи». Схожая точка зрения была недавно подхвачена некоторыми из тех, кто возлагает вину на религию. Тщательно и детально прослеживая череду общественных форм, стоящих между охотниками-собирателями и божественными царями архаических государств, они показывают «постепенные изменения в социальной логике», которые могли подорвать эгалитарный этос охотников-собирателей. В так называемых обществах бигменов, отмечают они, индивиды занимают особое положение в группе на основании определенного признака или признаков, таких как возраст, мудрость, добродетель, сила или щедрость в дарении. В антропологической летописи имеется множество примеров обществ такого типа, и их лидерские иерархии, как правило, определяются достижениями, а не наследованием. Как именно произошел переход к наследственному неравенству – вот в чем загадка. Религия может стать в ее разгадке недостающим элементом²⁵.

Логика здесь такова. Современные охотники-собиратели часто придерживаются верований о том, что мир одушевлен скрытыми духами или богами и что их предки могут взаимодействовать с этими духами от имени живых. В таких условиях боги выступают в роли альф, а предки – в роли бет, при этом среди живущих в данный момент омег царит равенство. Но, внося эту грань в обратные иерархии доминирования, религия открывает дверь для их гибели. Ведь что произойдет, если шаман, жрец или знахарь начнет заявлять о своей близости к богам в космической иерархии Вселенной? Археологи и антропологи утверждают, что именно на основе такого изначального обмана возникли теократии архаических государств, и связывают появление в археологической летописи ритуальных построек и храмов с постепенным становлением доминирующей жреческой касты. Перевернув обратные иерархии доминирования наших предков охотников-собирателей, они не только свергли правление равных на земле, но и заняли место самих духов. Именно таким образом божественные цари в конце концов получили возможность приказывать своим собратьям, чтобы те падали перед ними на колени.

Мало кто станет отрицать, что религия сыграла важную роль в социальной эволюции, и в этой связи интригует недавнее предположение о том, что древнейшее из известных нам религиозных сооружений – массивные столбы 1ебекли-Тепе на юго-востоке Турции – могли быть построены охотниками-собирателями. Возведенный около 11 500 лет назад неолитический комплекс, по-видимому, предшествовал развитию сельского хозяйства в регионе, и это позволяет предположить, что именно религия послужила толчком к заселению и возделыванию этих земель, а не наоборот. Но независимо от того, когда и как именно она возникла, религия явно связана с зарождением ранних оседлых обществ, и есть веские основания полагать, что боги, и особенно «большие боги», сыграли ключевую роль в создании сетей сотрудничества, необходимых для появления более масштабных цивилизаций²⁶.

Однако, если дальнейшая роль религии в легитимации различных форм иерархии представляется очевидной, то теория о том, что она стояла у их истоков, очевидна не настолько. Не только потому, что любые подобные теории по необходимости являются в значительной степени умозрительными, но и потому, что они строятся на предположении, что наши предки охотники-собиратели оказались одурачены. Способные распознать первые признаки выскочки, они, скорее всего, всегда были начеку в поисках задир и агрессоров. Не вполне понятно, почему бы они позволили себя обмануть и навсегда отдать свою власть претендентам на связь с богами. Не более ли вероятно, что эти претенденты были бы изгнаны, низложены или убиты?

Более убедительное предположение состоит в том, что наших предков не столько обманом заставили отказаться от власти, сколько ограничили ее силой. Здесь вероятным виновником является война. Петр Турчин и другие ученые отмечают, что с окончанием последнего ледникового периода, около 12 тысяч лет назад, человеческая популяция начала расти, а затем, с появлением сельского хозяйства, – расти ускоренными темпами. Если в 10 000 году до и. э. на земле насчитывалось примерно 5–8 миллионов человек, то к I веку – уже около 250 миллионов – и это свидетельство того, что цивилизация – хорошая вещь, по крайней мере если речь идет о производстве тел. Но она также хороша и в их устранении. Существует множество эмпирических свидетельств того, что с ростом численности населения и усилением конкуренции за ресурсы значительно увеличилось и количество войн. В этом контексте возникала необходимость объединяться в большие, хорошо организованные группы. На войне размер имеет значение, ведь он преумножает силы, как и иерархическая дисциплина и субординация. Вследствие этого конкурентное давление благоприятствовало как размеру, так и стратификации. Более крупные и строго организованные боевые силы могли с легкостью превзойти уступающих в численности и менее дисциплинированных противников, что давало сообществам, которые могли их содержать, конкурентное преимущество. В этом сценарии нетрудно представить, как власть опытного или харизматичного лидера могла постепенно укрепляться и становиться перманентной, а религия со временем помогала закрепить такой порядок. Исчезновение групп охотников-собирателей и последующее усиление внушительных теократий божественных царей, с этой точки зрения, было порочным результатом культурной конкуренции, которая благоприятствовала более крупным государствам с более высоким уровнем неравенства²⁷.

Хотя они расходятся в принципиальных положениях, обе эти теории объединяет убежденность в том, что господство, по сути, навязывалось ничего не подозревающим и не желающим его людям. Есть, правда, и другие версии, в рамках которых стратификация и генезис авторитарных государств объясняются более спонтанными причинами. К ним относится, например, представление о том, что авторитаризм стал во многом непредвиденным результатом потребности в строительстве плотин и каналов для обеспечения ирригации, необходимой для ведения сельского хозяйства, или же о том, что он возник для решения других масштабных проблем, связанных с обработкой информации или экономикой. Существует также и версия, согласно которой аграрная революция и все, что за ней последовало, в той или иной степени являлись неизбежными процессами²⁸.

Все же есть веские основания полагать, что, когда у них была возможность, охотники-собиратели решительно сопротивлялись постоянному поселению в государствах, как позднее коренные американцы сопротивлялись заточению в резервациях. Если смотреть со стороны, цивилизация с ее болезнями и принуждением могла показаться невыгодным предложением, от которого нужно бежать либо которому нужно сопротивляться. Многие так и поступали, живя на периферии империй в качестве «варваров» или народов без гражданства, занимаясь набегами, торговлей, работорговлей и всем, чем только могли. С этой точки зрения, ранние государства, обнесенные стенами, которые антрополог и политолог Джеймс Скотт с ужасом описывает как «многовидовые переселенческие лагеря позднего неолита», создавались не только для того, чтобы защищаться от варваров, но и для того, чтобы держать подданных в узде. Как и в случае построенных позднее Великой Китайской и Берлинской стен, их валы защищали от вторжения в той же мере, что и от бегства. За пределами этих стен настоящие охотники-собиратели оттеснялись все дальше от городов, их численность сокращалась, так что к I веку их осталось всего один или два миллиона, в основном в отдаленных регионах Африки, Австралии и Америки. Там, где царила циви–29 лизация, торжествовало неравенство.

Это принципиально важно. Несмотря на то что причины неравенства определяются по-разному, его последствия совершенно ясны. Как объясняет одна пара ученых, примерно к 2500 году до н. э. «практически все формы неравенства, известные человечеству, уже были созданы в той или иной точке мира, а действительно эгалитарные общества были оттеснены в те места, которые никому не были нужны». Архаические государства породили одни из самых масштабных форм неравенства, которые когда-либо знал мир, и поэтому их правители порой представляются существами, которые буквально пожирают и потребляют свой народ, а сам народ представляется мусором или экскрементами, которые эти правители производят. Неудивительно, что именно там, в самом сердце цивилизации, раздались голоса, бросившие вызов легитимности архаических государств и впервые в истории человечества провозгласившие общность всех и каждого³⁰.